К концу пятнадцатой недели, когда, кажется, сил ни на что более не оставалось, все чаще сидевшие на арбах женщины приподнимались, вглядываясь в горизонт: не показались ли там минареты Ташкента? И в тот день, когда это и в самом деле случилось, мы не могли поверить своему счастью, которое, к великой скорби нашей, длилось недолго.

В Капланбеке, встретившем довольно радушно, нам предстояло пережить зиму и жаркие летние месяцы. Привыкшие каждый раз обустраиваться на временном месте, как насовсем, общинники занимали дома, обзаводились утварью. Мужчины сразу принялись разузнавать, нет ли здесь поблизости временной работы, а женщины начали шить и вязать на продажу.

В половине дома, выделенной для нас одной добросердечной мусульманской семьей, у меня даже была своя комната. Мастерскую же отец решил устроить в другом помещении, в полученном от местных властей округлом строении с шатровой крышей. Там внутри оказалось не так много света, и, если погода позволяла, я чаще работал прямо на улице. Доставал табурет – подарок отца Евы нашему дому на новоселье, выкладывал на иссушенную почву инструменты и принимался за дело. Не совсем удобно было каждый раз нагибаться за нужными вещами, но я привык и вскоре стал прекрасно справляться с заданиями отца моего.

Шли месяцы, и все громче становились разговоры об Аулие-Ате. Я не сразу понял, что так называют поселение, которое наш русский благодетель герр Кауфман выторговал для нас у туркмен. Как говорили взрослые, это место могло стать нам постоянным домом. Я спросил матушку, а как же тогда обещанная земля и пророчества старого Эппа? Она только покачала головой. Я и сам был не против остаться здесь, но отец оставался непреклонен. Каждый раз, когда на собраниях заходила речь о возможном пристанище, он коротко, но резко возражал, вспоминая последнее письмо, пришедшее из-под Покровска. В нем герр Эпп писал, что, даже если царь будет низвержен и даже если все его наместники отойдут от дел, это не заставит русских изменить своего взгляда. Прежде всего, он говорил об отмененном освобождении от воинской повинности. Отец напирал на эти слова как на единственные способные иметь теперь вес, и я стыдился своих детских сомнений. Но однажды ночью, когда мне не спалось, я услышал, как за стеной он молится: «Господи, помоги мне, пожалуйста, увидеть, что есть твоя воля, а что – прихоть людская».

Семей, что были согласны обменять Царствие небесное на мазанку и участок земли, становилось все больше. Я видел, как на общей молитве единство нашей общины рушится, как теперь отчетливо виден разрыв между прихожанами, сидящими слева, и теми, кто оставался справа, несмотря на всю прелесть мысли о новом доме здесь и сейчас. Когда до нас дошло известие о смерти царя Александра, правая половина заметно приумножилась. Но главный перелом произошел после того, как великодушного герра Кауфмана хватил удар. Из Ташкента каждый день привозили газеты с сообщениями о его самочувствии, и молитвы наши вновь соединились в пожеланиях выздоровления нашему благодетелю. Но они не спасли губернатора. Пришедшие ему на смену русские власть имущие мужи и слышать ничего не хотели о данных когда-то обещаниях. И очень скоро их железная рука схватила нас за ворот: первым, кто получил письмо с требованием явиться для призыва в армию, стал обалдуй Корнелиус, громче всех кричавший на собраниях, что ничего якобы они нам не сделают, в крайнем случае отправят выгребать помойные ямы. И вместо того чтобы дождаться помощи общины, этот болван перепугал родителей до смерти, отрубив себе четыре пальца левой руки. Поступок этот, мелкий и недостойный, навеки лишивший его возможности благородно трудиться наравне с братьями, долго потом вспоминали на собраниях. Но по тому, каково было отчаяние этого неразумного юноши, можно всецело судить о нашем тогдашнем положении.

Еще больше веры и страха поселило в душах наших сбывшееся пророчество старого Эппа о русском царе. Теперь даже в числе тех, кто смирился с долей возвести свой дом в Аулие-Ата, появились жаждущие продолжить путь. Ведь если проповедник способен предсказать чужую смерть и смену властей, он просто не может ошибаться насчет явления Его нам в назначенный час.

И еще, к великой печали, нам пришлось снова вспомнить о двенадцати камнях в Иордане. Многие из мужчин, решивших подработать на местном карьере, подхватили тиф и принесли его в свои семьи. Снова нашими соседями стали болезнь и смерть. Нашу маленькую семью беда обошла, но живший отдельно дядя Петер болел очень долго и тяжело. Молитвами нашими Господь сохранил ему жизнь, хотя болезнь сильно ослабила его, сделав на долгие месяцы беспомощнее ребенка. Но это не помешало нам идти дальше. В день, когда был похоронен двенадцатый погибший от тифа колонист, отец приказал собираться. Горько было расставаться с теми, кто так долго шел рядом и решил отступить на полпути, но это было необходимо. Так мы чувствовали.