Кладбище – переменчивое место. Лес веками хранит просеки, деревья, взгорки и прочие зеленые ориентиры. Город подолгу терпит даже те постройки, которые, кажется, вообще никому не нужны. Даже на районном рынке, где ассортимент меняется раз в сезон, рядом с одним киоском женской одежды не появится другой – занято место. Аленка никогда не забывала о том, что место в земле рядом с дядей Петей свободно, но все равно очень удивилась и встревожилась, обнаружив там однажды свежий крест с фотографией тети Маши.

Глупо удивляться. Чуть больше восьми лет прошло с их встречи в больнице, короткой и сумбурной, затершейся в памяти от времени и страха. Слова, услышанные в тот день, Аленка долго еще прокручивала в голове, но, побоявшись понять их значение, решила забыть – и забыла легко, как дети забывают о разбитой коленке. И сама история эта, о паре соседей, ставших ближе иной родни, совсем недавно, кажется, так остро еще звеневшая внутри, остыла, затерлась, как старая кассетная пленка. Обидно было, что никто не известил, не дал попрощаться. Обидно, но не больно. И мама утешала, повторяя: проститься и увидеть человека в гробу – не одно и то же.

И правда, Аленка давно простилась. Раз в год на могилу продолжала ходить, но не заботилась о судьбе бывшей соседки. Не потому что все равно, а потому что жизнь закрутила, заводила маршрутами новыми, неизвестными, такими, что все на свете забудешь. После расставания с Эдиком, тяжелого, страшного, закончившегося пощечинами, синяками и клочьями выдранных с корнем волос, подошел выпускной год, а за ним понеслись вступительные экзамены, институт, новая любовь, раннее замужество, диплом и первая настоящая работа.

Совестно было представлять, что столько лет тетя Маша была где-то, живая, хотя и не вполне крепкая рассудком, но все та же тетя Маша, что дарила ей кукол и тайком от мамы подсовывала шоколад. Она была, а Аленка о ней даже не думала, не пыталась встретиться, поговорить еще раз, без свидетелей. Но ведь и родители не стремились наладить контакт, и сама тетя Маша больше не звонила. Аленка повздыхала возле свежего, пахнущего еще сосной креста, протерла влажными салфетками стеклышко фотографии, всплакнула даже – и вроде бы успокоилась: просто придется теперь, собираясь на кладбище, покупать у бабушек возле храма вдвое больше тряпичных цветов.

Еще через год на каменный памятник дяди Пети упало дерево. Плита вывернулась из земли и легла к подножию креста тети Маши. Но к осени на могиле не было уже ни креста, ни старого камня. На их месте, обложенная снизу гранитом по свежему бетону, стояла широкая общая плита с лицами обоих супругов и датами. И совсем невероятно было накануне дня памяти тети Маши получить через маму приглашение от тети Милы на поминки.

В назначенный час Аленка позвонила в дверь бывшей дяди Петиной квартиры. Ее и правда ждали, проводили в кухню, где был накрыт щедрый стол.

– Мы скромно, по-семейному, – будто извинялась тетя Мила. – Садись.

По коридору зашаркали, закашляли и вскоре с резким «О!» в проеме кухонной двери появилась тетя Дуся в халате и рыжих кудрях. Она грузно шлепнулась на табуретку напротив, положила локти на стол, так, что теперь лицо ее, ставшее с годами еще более конопатым, чуть не уткнулось Аленке в грудь:

– Пришла? Я ж говорила, придет, – довольная своей прозорливостью, брякнула тетя Дуся хриплым голосом себе за спину. – Ну как жизнь? Как мать? Отец как? Все пьет?

Растерявшись, Аленка забыла все слова и вопросы, накопившиеся с детства, но до сих пор не разрешенные. Собираясь на поминки, она обещала себе, что обязательно наберется смелости и попросит тетю Милу об одной очень важной вещи.

О существовании «своей» видеокассеты она не забывала никогда, хотя плохо помнила, что там на ней записано. Тогда еще, после смерти дяди Пети, через маму передавала тете Маше просьбу подарить эту кассету ей. Получила отказ: там, на видео, кроме нее, Аленки, вполне еще живой, были другие существа, дорогие памяти бывшей соседки: покойный кот и покойный муж. Тетя Маша не захотела расставаться с ними. Но теперь-то уж точно эта запись здесь никому не нужна. Лишь бы сама кассета сохранилась.

Огорошенная позабытой прямотой тети Дуси, Аленка только и могла теперь, что ворошить вилкой горошины винегрета и невпопад отвечать на неловкие вопросы.

– Видала, чего мы сделали на могиле-то? – Тетя Дуся звонко всасывала с ложки рыб-ные щи.

– Да, очень хорошо благоустроили. Очень надежно. То есть добротно. На века. Бетон. – Аленка оглядывала кухню, знакомую и чужую: по верху кухонного гарнитура – все те же цветные термосы, тюль – из детства, с того окна, что до сих пор остается рядом с окном ее родителей.

– Да, бетон! – Тетя Дуся просияла. – Это для того, чтобы брат его непутный туда не подхоронился!

Тетя Мила, все это время хлопотливо подававшая на стол, поставила перед Аленкой тарелку супа, расплескав на скатерть желтый бульон:

– Ой. Сейчас уберу, извини. Настенька скоро придет, у нее экзамены. А ты учишься или работаешь?

– Работаю. Отпросилась. Здесь недалеко.

После компота, который едва поместился поверх обеда из трех блюд и пирожка, тетя Мила протянула Аленке маленький фотоальбом:

– Возьми себе фотографии, какие хочешь, на память.

– Спасибо. – Аленка кивнула, стараясь улыбаться. – А еще я хотела спросить… – Она шмыгнула носом. – Кассета…

– Чего еще? Какая кассета? – Тетя Дуся оправила халат на груди.

– А, твоя мама говорила. Это где с котиком? – Тетя Мила смотрела вопросительно.

– Да. И со стихами.

Тетя Мила снова вышла и вернулась с двумя кассетами в руках.

– У нас магнитофон не работает. А из кассет только две я нашла неподписанные. Не знаю, что там. Заберешь?

Аленка согласилась, и в пакет с поминальными гостинцами для родителей и сестры легли две кассеты и два фотоснимка: тетя Маша на даче, напротив клумбы с диковинными цветами, на одной, а на второй – дядя Петя по пояс, в парадной форме, в усах и погонах, на фоне растянутого по стене российского флага.

Кассета оказалась та самая. Через неделю поисков исправного видеомагнитофона Аленка и Верочка уселись на полу родительской комнаты и услышали голос дяди Пети:

– Какие ты знаешь стишки, дочка? Расскажи дяде.

Ей четыре. Та же комната, что и теперь. Диван, рядом полированная тумбочка с телевизором и Аленкиными игрушками: панды большая и маленькая, круглый еж в кожаных штанишках. Она воображает, крутится в бархатном платье с подолом «солнце», вспоминает, вспоминает, вспоминает стихи. Читает стихи по памяти. Тащит любимую книгу, листает. Она помнит эту книгу, и другие: про животных, и Есенина, и про полководцев, и книгу про бедных людей в пустыне помнит. Аленка помнит тугие в икрах белые гольфы, ощущение под пальцами короткого ворса ковра, покрывавшего сиденье дивана, запах лука с кухни и «Тройного» от дяди Пети, помнит голос его и последние слова его помнит, те, что он передал через тетю Машу в больнице.

Помнит. Но достаточно ли одной памяти?

Иногда, в полусне, под самое утро, особенно ранней осенью, Аленке видятся две маленькие звездочки, зависшие в изножье кровати. Они будто бы смотрят на нее и переговариваются друг с другом без всяких слов. Стоит чуть шире приоткрыть глаза, как они растворяются в первом свете, но рано или поздно возвращаются, всегда возвращаются.