Уже снимаете? Я ж еще не это… Расческа есть?

Вырежете потом, ну, как вы это делаете.

Еще раз, девушка, как вас зовут? Тоня? Антуанетта что ли? А, Антонина, извини. Давай на ты?

А мы точно в кадр влезем вместе? Ну, в смысле, может, поближе сядешь, а то, как на допросе. Ладно-ладно, начинай свои интервью. Представиться?

Я Мезенский Евгений Архипович, лет мне двадцать шесть, родился в городе Горьком, проживаю в городе Нижнем Новгороде.

Ну как я родился? Нормально, как всякий советский человек. Ты, Тонечка, не застала, наверно, Союза? Да? А я думал, тебе лет пятнадцать. Молодо выглядишь, и вообще.

Родился, в ясли пошел, потом в первый класс, а потом в шарагу, как все, короче. Да, со службой не как у всех вышло. Сам сто раз пожалел, что влез в это дело. Как? А вот так.

На практике был у нас один поц, Петруня. Он и мамка его – эти, сектанты, свидетели Еговы. Как, говоришь? Ну, может, Иеговы, хрен их разберешь. А Чечня же была, у меня двоюродный братишка там остался вообще-то, Володька. И я тогда активно гонял эту тему: что делать, чтобы не уехать после техникума. А уехать шанс был сто процентов. Ну тогда мне так казалось. Я не трус, но сама подумай. Это же не Отечественная война. Ели бы на нас кто напал, я бы один из первых был, отвечаю. А тут чисто же экономическая тема, нахрена лично мне это надо? Мать еще нагнетала, даже думала класть меня на Ульянова, по дурке косануть.

И как раз так совпало, что я прознал про эту альтернативку. Да, от этого Петруни. Он уже тогда ходил, собирал бумажки, письма составлял эти. Я к нему присел на уши, научи, говорю, чего писать, чего болтать на комиссии.

Нет, не сразу он сдался. Сначала все мямлил, типа, это обман получится. Что нет у меня никаких, этих, мотивов против воинской службы. А как нету? Я же понимаю, что убивать нехорошо? Понимаю. Я и бить-то людей не особо люблю. А то, что я неверующий, так это же кто как проверит? Давай, говорю, если так тебе важно, я тоже буду в вашу церковь ходить. Он сначала ничего не ответил, а на другой день говорит, да. Пастор ихний дал ему добро. Только, говорит, пусть сначала этот парень к нам зайдет.

Ну я был там раз пять, на сборищах. Ну не моя это тема, Тонь. Я даже книжки их читать сел, ни хрена не понял, но все, чего обещал, я сделал, отвечаю. И вот как раз за это время промежду делом узнал от Петруни за всю бюрократию.

Вот, письмо. Ага, на три страницы соплей налил. Я его тогда раз пять переписывал. Потом еще на копирке столько же. Можешь почитать. Нет, дать не дам. Да, почерк у меня с детства поставлен, отцовским ремнем, ха. Это? «Противоречит». «Убийство людей и прочих тварей противоречит содержанию моего вероисповедания». И там дальше я переписал из книжки про Бога. В конце тоже мать сказала из Библии вставить кусок, чтоб сразу было видно, что человек в теме пишет. Ха, да, «раб Божий Евгений» – это я. Согласен, Тонь, не совсем это честная история. Но я тебе так скажу: в итоге непонятно, кто еще кого поимел.

Конечно, никто не знал толком, чего делать надо будет. Не плац мести – и то радость. Когда пришла бумажка, что меня в эксперимент зачислили, я на диване прыгал, как малой, отвечаю, чуть не сломал. Мать тоже выдохнула, а как узнала, что еще и ехать никуда не придется, чисто расцвела. Нас же вроде хотели сначала куда-то в район отправить, типа там рук рабочих нет. И когда нас оставили в Первой градской, вот тогда бы уже надо было понять, что это такая показная история, понимаешь?

Мы работать начали с января, а бодяга еще с ноября пошла. Да, и раньше были умники, кто говорил, что не выйдет добра с этой службой, но это так было, треп. А в конце осени уже комиссары официально выступили. Типа, еще посмотреть надо, насколько этот ваш эксперимент законный. У нас, конечно, заиграло, но сверху приказали не суетиться, да и пацанов нам продолжали добавлять в команду. Они отчего-то все парами приходили, как девочки в сортир. Тоня, ты же, наверное, знаешь, скажи, а, почему бабы в туалет по две ходят? Извини, да, не в масть вопрос.

Ну вот, значит, раскидали всех по отделениям, и зимой уже пошла работа. Мы, кроме общих собраний, особо и не пересекались, так что я тебе за всю Монтану не скажу, за себя только. Я больницы терпеть не могу. Но кто их любит, а? Хотя первые дни даже интересно было. До этого я никогда в такой большой лечебнице не был. В Детской лежал как-то – перелом, и еще другой раз, в десятом классе. С гаража упал, сотряс заработал и локоть распорол, до сих пор шрам остался, ща, погоди, покажу. Вот. Больше я и не бывал в больницах-то. А тут я оказался уже не просто пациент, а, наоборот, изнутри всю эту их кухню увидел.

Нет, конечно, никто нас, санитаров, на операции не пускал. Но мы всё равно все дела знали: кто когда дежурит из врачей, у кого какие пациенты, и сплетни все тоже, кто с кем «того самого» и прочее. Кстати, пациенты как раз нас больше всего любили. Ладно, за других парней не скажу, но меня любили точно. Особенно старухи. Приду в палату, аж подскочут: «Женечка, Женечка!» Я ж не просто прибираюсь и все эти наши дела делаю, все с прибаутками. Херню ляпну какую-нибудь, они потом полдня ржут. А хорошее настроение, Тонечка, – залог здоровья и долголетия.

Про других чего сказать? Из своей шоблы я в основном с Вовой Архиповым общался. Петруня, кстати, комиссию не прошел – наверное, недостаточно верующий для них оказался, ха. А Вован, он ровный парень, много не трындит, послушать любит, его бабки тоже привечали за этот его характер. Мы, если стояли на смене в паре, старались поскорее управиться с ведрами и, если не надо было никого мыть-брить, садились в хозблоке за «очко». Вован не умел сначала, это я его выучил, а сейчас он сам кого хочешь уделает, отвечаю.

Работа сама? Ну как посмотреть. Для кого-то и секретарская работая сложная, хотя там и делать ни хрена не надо, сиди себе на заднице. В больнице особенно не посидишь, конечно, и смена на смену не приходится. А еще в дерьме вечно, это да. Ты извини, но правда: всё, обо что врачам и сестрам ручки впадлу марать, всё это на нас. Утки, толчки, блевота на полу, обосрался кто-то – санитары. Тащить жирдяя на носилках от корпуса до корпуса, мыть психованную старуху, на больничной кухне драить баки из-под объедков – тоже санитары. А мы ж ко всему прочему еще и мальчики. Поэтому и шкафы двигали, и снег чистили перед приемным покоем, и сосульки с крыши сбивали. Так что да, иногда вообще не до «очка» было. Но я не в претензии на самом деле, я ж не принцесса, не так воспитан, говном не напугаешь, короче.

Первые звоночки? Вот если уже сейчас смотреть, то, конечно, кажется, звоночки с самого начала были. Они же там переобувались налету. Кто? Да чинуши эти. Взять хотя бы сроки службы. Сначала я слышал, что будет считаться один к одному, типа год альтернативки за один год в армии. Потом, уже при зачислении, говорили про три года к двум, а дальше чего только ни плели – и три с половиной, и даже пять. Но я как рассуждал: главное, пересидеть войну, а она же не будет еще десять лет идти, она кончится, а там, может, женюсь, ребенка заделаю, еще отсрочка будет – и всё, считай, вышел из призывного возраста. Да и верили мы этим горлопанам.

Это ты сейчас такая умная, Тонечка, а тогда что покажут по телику, в то и верили. Может, и так, может и по советской привычке. Вот ты сейчас одна тут со мной. А тогда за нами толпами ходили камеры и журналисты, и «Волга», и «Сети», микрофонами в морду тычут-тычут, и не пошлешь их, велено было улыбаться, как Гагарин, отвечать вежливо, коротко, особо распространяться не велели: все-таки служба, хоть и гражданская.

Ну и дальше пошло-поехало. Как снежный ком, отвечаю. Чем больше про нас говорили в телике, тем больше было реакции. Область что-то там отменила, а к февралю уже прокуроры подскочили. И в марте, да, в марте уже мы конкретно на очко присели. Представь сама: приходишь ты с ночной смены домой, замотанный вусмерть, одно желание – в душ и в койку, а тебе мать говорит, что все твои начальники с темы съехали. Да, конечно, предупреждали они нас, что могут быть трудности, но ни хрена себе трудности!

Нет, я зла не держу. Мужики там все сплошь положительные, вот как батя, Петр Андреевич, который с нами нянчился. Я к нему проникся уважением, еще когда комиссию проходил, он там тоже сидел. И мне показалось, он один не повелся на эти мои религиозные клятвы. Прям видно было, что не верит, но отчего-то принял меня. Я, кстати, потом говорил с ним про это за стопочкой. Почему, спрашиваю, батя, ты меня взял? А он такой усы поправил, говорит: «Мне показалось, Женя, от тебя в больнице пользы будет больше. И уж точно меньше вреда». Ну что правда, я в первые месяцы работал хорошо. Может, за одну эту пользу меня боженька на небушко поднимет, как думаешь?

Соответственно, да, весной призыв – и каждому по повесточке. Нам их велели игнорировать. Оно и легче, но все равно мутно на душе так-то, непонятно. А главное, все куда-то запропали. Только и остались – батя Андреич да еще пара мужиков, тоже с комиссии. И вот если раньше мы чувствовали, что за нами как бы не последние люди стоят, то к апрелю поддержка всё, тю-тю. Ребята это дело вроде как замечали, но спускали на тормозах. Но я же не терпила.

Че делал, че делал. Да, по сути, особо ничего, но отношение поменялось. А как нет? Если они сами на нас плюнули, я, что, должен по струнке ходить перед ними? Ну да, были прогулы с моей стороны. Но фактически я же там незаконно трудился. И за бесплатно, между прочим. Это что выходит, я у них ни за что ни про что в рабстве был? Нет, Тонь, я умом понимаю смысл всей этой суеты, но, как говорится, дэ-юро чего? А ничего! Никаких гарантий, одни угрозы. Я все делал по закону, а потом оказалось, что не было никакого закона, а я – херня из-под коня. Тьфу.

Про пьянство? Даже не начинай. Выдумки. Ну, может, раз-два выходил со хмеля. А они ж там насочиняли, будто я прямо на работе пил. Бред, конечно. Похмеляться, может, и похмелялся. А чего ты пристала, как заело тебя? Для истории это чем важно? То-то. Погоди, а, водички налью. Ты, может, чаю хочешь?

Да не было никакой драки. Ты, чем придумывать, спросила бы сначала святош этих. Кого хочешь спроси, все тебе скажут, что не было ничего. А даже если бы и было, тебе-то что? Это чисто мужской базар. Песенку черепахи знаешь? Ну эту: «Надо драться – так дерись». Вот. Я так воспитан, понимаешь? На пустом месте, конечно, никому морду бить не стану. Но, допустим, за мать не думая бы в рыло прописал, да. А как по-другому? Стоять обтекать, что ли? Прикинь, если бы твой дед, заместо того чтобы убивать фашистскую мразь, ревел бы в уголочке обиженный. Чего бы тогда было? Не знаешь? А я тебе скажу, Тонечка. Ни хрена бы не было, страны бы не было, и тебя бы не было! Вот и сейчас время такое, недосуг сопли распускать.

Нет. Я же сказал тебе, не было драки, чего непонятно?

Батю-то? Конечно, жалко. Хороший мужик был, душевный, все дела. Мне он ничего плохого не сделал. И я ему – ничего. Жить бы да жить, шесят лет. Не, никаких обид. Чисто грустно, что так все кончилось.

Дальше? Буду учиться и пахать на государство. Ждем-пождем ответ с ЕСПЧ. Он, может, и не придет никогда, кому какое до нас дело, а мы ждем. Устал я, Тоня. Я ж человек живой, а на мне эксперименты ставят, как на крысе. А знаешь… Пойдем-ка мы с тобой в «Чайку»? Ну и чего теперь, разве замужние девушки мороженого не едят?