В прохладной галерее дома паши обнаружился вход. Во дворце хана были точно такие же, для слуг и непочетных гостей. Густой запах баранины напомнил о том, что с ужина я еще ничего не ел. Охраны поблизости не было, хвала Всевышнему. Я вошел в кухню и даже грешным делом подумал перехватить хотя бы хлеба кусок, но всполошенная кухарка – одно лицо белеет, как луна, в рамке хиджаба – заверещала неподходящим пышной фигуре тонким голосом. Я замахал руками. Объяснил, как мог, что я художник хана, прибыл по распоряжению Сулейман-паши. Подскажите, матушка, где его покои? Женщина перестала визжать, но смотрела все еще с подозрением. И я, как пропуск, предъявил ей пятна краски на своих штанах: смотри, во что я одет, если не веришь. Она кивнула и указала прямой путь из кухни в покои Сулеймана.

И снова Господь помог мне: на крик кухарки не сбежалась стража, иначе никак бы не удалось мне так запросто войти в спальню, в центре которой под балдахином скрывалась немыслимых размеров кровать. Разве может быть у человека с благими помыслами такое широкое ложе? По стенам поверх узорчатых ковров развешены мушкеты, сабли и какие-то ножи, наверняка выпившие немало людской крови. Судя по блуждающей тени, за тяжелыми шторами, окантованными золотыми жгутами, определенно кто-то был. Готовый в любое мгновение к бегству, я отдернул балдахин. Из багрового полумрака на меня смотрели опухшие перепуганные глаза милой моей Евы.

Кажется, она узнала меня не сразу, а узнав, не перестала бояться и лепетать то ли молитву, то ли мольбу. Я взял ее за руку и, преодолевая трепет первого прикосновения, потянул к выходу. Она подалась, как молодое вырванное с корнем деревце. Как можно скорее выйти из спальни, отсюда в кухню и…

Распахнув тяжелую створку двери в галерею, я первым ступил на каменные плиты. Навстречу мне уже летел стройный мужчина в белоснежном тюрбане и расшитых золотом одеждах.

– Сулейман-паша! – прошептала Ева, и я, представлявший себе похитителя толстым сластолюбивым стариком, застыл в изумлении, отчего потерял ценные секунды.

Паша ускорил шаг и засвистел, созывая охрану. Теперь нам ничего не оставалось, как бежать обратно.

– Герр Янцен, там, в спальне, есть вторая дверь. – Ева больше не плакала и смотрела на меня с надеждой.

Мы снова пронеслись через кухню, немало озадачив кухарку. Бедная женщина, я до сих пор иногда вспоминаю тебя в молитве.

В спальне Ева первая метнулась к задней двери, но у нее не получилось открыть ее. Я приналег плечом, но, видимо, створка открывалась вовнутрь и теперь была заперта. Я колотил по ней, сбивая костяшки пальцев, Ева замерла, как новорожденный жеребенок на тонких шатких ногах:

– Нужно закрыть дверь!

– Что? Она и так не открывается!

– Не эту, а вторую! – Она рванулась к массивному комоду с затейливой резьбой и попыталась продвинуть его в сторону входа. Я помог ей, и на какое-то время мы оказались заперты с двух сторон. Снаружи гремел голос паши, стучали кулаки и рукоятки сабель. Потом все стихло. Мы подошли к двери поближе, но так и не решились ее открыть. Я прошептал Еве, что, может, было бы неплохо отодвинуть комод и осмотреться, но в этот момент она обернулась на звук ключа в скважине замка задней двери.

Сулейман-паша вошел в спальню, приказав двум стражникам ждать его снаружи. Он, и правда, был красив, даже лучше, чем показалось на первый взгляд. Прямая спина, густая черная борода и сильные жилистые ладони. На смуглом по-восточному лице глаза, голубые до прозрачности, казались неправдоподобными.

Сулейман-паша приближался. Жилистая ладонь его лежала на рукояти сабли. Я сделал несколько шагов к стене.

– Не надо, уходи с миром. Я прикажу страже, чтобы пропустили тебя. Эй! Скажите всем, чтобы ни волоса не упало с головы этого человека! – Сулейман-паша смотрел открыто, как гостеприимный хозяин.

– Ева пойдет со мной! – Я стоял, разведя руки в стороны, стараясь заслонить Еву.

– Она моя жена. Ее отцу я отправил двадцать овец и полный кошель золота. Все по закону.

– Так дело в деньгах? У меня есть, вот! – Я схватился за кошель на поясе, но не смог, не глядя, отвязать его. Нужно было отвести глаза от паши и разобраться с узлом, но я боялся коварства противника и продолжал неловко теребить узлы конопляной веревки. Наверное, со стороны это выглядело так, будто я чешу зад. Бешенство, не виданная прежде злоба наполняли меня. Паша улыбнулся:

– Уходи, и я ничего не сделаю тебе, мальчик.

От унизительного слова этого у меня в голове еще громче зазвенело страшное грешное чувство. Я смотрел на пашу, примирительно выставившего вперед руки, и задыхался от ярости. Моя ладонь схватила со стены клинок, ледяной, как сосулька, и скользкий, как змеиный хвост. Я пригнулся и с наскока влетел паше в грудь головой. От неожиданности он покачнулся и упал на узорчатый ковер. Я занес клинок и вонзил его пониже густой бороды. В ужасе от чудовищного хруста, с которым расходится в стороны тугая кожа, я так и остался стоять на коленях над телом красивого Сулейман-паши, пока охрана не выволокла меня под хивинское солнце.

Хан, которого уже известили о страшном грехе моем, несогласно вертел головой на все предложения о казни, придуманные для меня местными вельможами. Никак не отвечая недоумению народа своего, он велел отпустить нас с Евой в колонию. Хитроумный хан.

На площади, как и утром, гудели голоса оторванных от работы общинников. Ева упала в объятья отца, и он отвел ее к матери и братьям. Меня же никто принимать не спешил. Я и не ждал этого. Короткая речь пастора еще больше распалила недобрый огонь, сделала голос толпы громче и жестче. По общему решению я должен был покинуть общину. Я и не спорил. Жаль было расставаться с Евой, едва обретенной и тут же потерянной. Но я нарушил обет. Волной визгливых возгласов и проклятий вынесло меня, как кораблик из сосновой коры, за ворота райских садов. Но и в самой Хиве я не мог остаться. Я понимал, что иноверцы не простят мне убийства Сулейман-паши. Стараясь укрыться в тени городской стены, я двинулся к выходу из города, к сухим песчаным барханам.