– Почему вы терпите?

Этого туркмена я запомнил по отросшей клином бороде, пышной возле лица и кончавшейся почти у самой груди тонким мышиным хвостиком. Он смотрел то на меня, то на отца, думая, что мы не внемлем речи его, потому что не понимаем языка. Но я все понимал – спасибо нечастым школьным занятиям и урокам местных мальчишек. Отец кивнул вопросительно, я перевел. Сверкнув глазами на туркмена, он уставился на меня, будто это я в чем-то провинился, и спросил, не думаю ли я, что могу чем-то помочь. Не сразу поняв, что вопрос обращен не ко мне, я передал его бородатому.

– Я знаю все эти ваши… – Что именно «наше» он знает, я не уразумел. Он продолжал: – Вы могли бы позвать на помощь казаков или нанять охрану за деньги.

Отец на мой неловкий перевод ответил, что единственное, на что мы уповать смеем, так это на помощь Господа нашего, и мы распрощались с туркменом. Но через несколько дней в молельном доме, после проповеди, когда за обыкновение нам стало обсуждать горести наши и прочие насущные дела, я впервые в жизни подал голос.

Мне кажется, не будь угроза нападения на наш дом такой ощутимой, не молись я каждую ночь под одеялом о сохранении жизни отца и чести матери, не знай я того, через что прошли братья мои по общине, никогда бы я не решился подняться в тот вечер со скамьи. И на руку мне было столь редкое обстоятельство, как отсутствие на службе отца моего. Сам учивший меня не браться за дело с неспокойным сердцем, он, срабатывая начерно доску, не удержал ее, и зубило сорвалось ему прямо в бедро. Рана не выглядела особенно серьезной, и к часу молитвы он даже пытался подняться, но не смог выйти из дому, настолько невыносимой оказалась боль. И он дал себе сутки, кивнул матушке: «Идите. Скажи пастору, я буду завтра».

И я воспользовался немощью отца и той отчаянной отвагой, что даровал мне мой неусыпный страх. В гуле голосов, споривших о причинах последнего из нападений, я выкрикнул:

– Братья, дайте слово!

Краем глаза я видел, как матушка прикрыла рот рукой. Все меня знали, но я представился, как это было заведено, и вывалил на толпу, как горох из мешка, свою наскоро скроенную речь:

– Здесь уже говорили об этом. Я ничего не собираюсь сказать нового, просто хочу вернуть вас к одной мысли. Казаки, и туркмены тоже. Они предлагают нам свою помощь, почему же мы отвергаем ее? Можно же заплатить. Жизнь дороже. И сколько можно, сколько можно терпеть…

Я чувствовал, как в носу шевелится позорная слизь, как картина молельного дома размывается, смазываются лица и фигуры. Я закашлялся, но слова больше не выходили из горла моего. Я бесстыдно ревел, закрывая лицо, едва ощущая на бедре теплую матушкину ладонь. Вокруг молчали. Целую, кажется, вечность никто ни слова не проронил, и оттого еще больше было стыдно и жаль себя.

Герр Эпп, вероятно озадаченный моей выходкой, собрал мысли, вернулся к оставленной незадолго пред тем кафедре и сипло заскрежетал, обращаясь ко мне:

– Адам! Мальчик мой. Все мы боимся. Думаешь, раз я стар и страсти людские чужды мне, то и страха в своей душе я не имею? Ты не прав, дитя. А ежели так, то почему же я сам до сих пор не пошел за помощью к воинам, спросишь ты. А я отвечу. Если я заплачу другому человеку, пусть хоть бы даже и иной веры, за то, что он пообещает мне не просто оградить меня от лихих людей, а поклянется ранить и даже убить всякого, кто посягнет на дом мой, останутся ли чисты мои руки и душа? Подумай хорошенько, мой мальчик. Повергая во грех другого, оставляя ему нечистый и злой труд, ты не избегнешь участи грешников. Это ловушка Дьявола, который в последний час посмеется над тобой, ох посмеется…

Проповедник залился страшным хохотом, который, отражаясь от глинобитных стен, был, вероятно, подобен дьявольскому подземному смеху. Мать втиснула мне в руку платок, и я провел по лицу, размазывая слезы. Развернувшись к центру зала, герр Эпп вопрошал:

– А вы, братья и сестры, насколько оскудели в вере своей, чтобы прибегнуть к помощи иноверцев?

В тот вечер так никто и не осмелился поддержать меня. Тем удивительнее было всего через несколько дней обнаружить на площади отряд конников, одетых на русский манер. Они так и остались при колонии, безо всякой платы, и какое-то время берегли наш сон. Но действительно изменилась горестная жизнь наша, как это обыкновенно бывает, после одного совершенно незначительного случая.

Пили чай. В семье герра Шмидта эта традиция переехала с Волги на Амударью без изъятий. Самовар, сахарница с щипцами, блюдца, расписной заварник. Украшала стол восхитительная конфетница. Бывший в доме плотника несколько раз в детстве, я и то запомнил ее и теперь хорошо представляю. Деревянный шарик с плоским основанием, выглаженный так, что кажется, будто он сам вырос, как диковинный плод. И в стенках шарика – круглые окошки, изогнутые немного наподобие очечных линз стеклышки, утопленные в древесную основу и оттого крепко сидящие на своих местах. Смотришь в них и видишь насыпанные внутрь и сверкающие крупинками сахара леденцы. Казалось бы, ни изысканной резьбы, ни сложного маркетри, так любимого русской знатью, но шкатулка впечатляла прежде всего тем, насколько сложно было поверить в ее рукотворное происхождение.

И как раз во время обыкновенного субботнего чаепития нагрянул на двор герра Шмидта один знатный человек из Хивы – Сулейман-паша. Он просил воды для себя и сопровождавших его троих наездников. Едва ли он завернул к дому плотника просто так, я бы поспорить мог, что завлекли его невиданные в этих краях резные столбики для коновязи. Так или иначе, гостеприимство не позволило фрау Шмидт оставить гостей без приглашения к чаю. Те согласились и, разувшись возле входной двери, прошли вглубь просторной комнаты, где семейство Шмидт обыкновенно обедало. Европейский стол озадачил хивинцев, но Сулейман-паша молча приказал своим людям сесть на лавку, а сам опустился на стул, рядом с хозяином дома.

Моя Ева, бывшая при том, рассказывала, что конфетницу паша как увидел, так и не выпускал больше из рук. Вертел туда-сюда, предлагал герру Шмидту любые деньги, но тот не уступал. Сошлись на том, что паша заказал себе точно такую же, но новую, и в серьезность своих намерений засыпал стол монетами. Заказ был готов через неделю, а еще через день плотника, не дав сменить платья, конники хана без объяснений увезли во дворец.

Но фрау Шмидт не успела смыть слезы и пыль из-под копыт коней утренних визитеров, как ее муж объявился на пороге, живой, здоровый и сияющий истинным счастьем. Я и сам за годы нашего странствия редко видел герра Шмидта таким счастливым. Они вместе с таким же воодушевленным герром Эппом собрали нас в час, обыкновенно посвященный трудам, в молельном доме и сообщили весть, которой мы и ждать не могли.

Великодушный хан Мухаммад, впечатленный мастерством герра Шмидта и других наших братьев, за работой которых, как оказалось, с самого нашего прибытия он следил через своих поданных, решил помочь нам. Он предложил всем тем из нас, кто не уступил соблазну сбежать за океан, переселиться за стены его садов. «Там ни один разбойник не потревожит вас», – говорил он. Взамен же добрый хан ждал помощи в обустройстве своих летних белокаменных палат. Конечно же, мы согласились. Старый Эпп чуть ли не приплясывал за кафедрой, ликуя: «Вот они, райские сады Его, уготованные нам Его злачные пастбища, та самая открытая дверь в обетованную землю!»