Будто бы мало было нам испытаний в долгом пути до Амударьи, а после – мытарств на баржах и лошадях. Но что есть тяготы телесные рядом со страданием духа в поиске дороги в обещанную землю? Мне уже было двенадцать, и я грешным делом стал подозревать Господа в хитрости и подлинном озорстве, ведь как иначе понимать следует все тернии, что он ниспослал нам.

По ставшему привычным тягостному обыкновению мы, достигнув места, отведенного нам под поселение, принялись за подвоз материалов, строительство хижин и домов из песчаного камня, обустройство дорог, пахотной земли и прочие дела, составлявшие наш обыкновенный быт в годы оседлости. Но не успели мы отпоить лошадей наших, как их по одной, зажав между грязных бедер своих, стали угонять туркменские дикари. Сначала они приходили ночью, а потом и посветлу врывались на дворы и забирали скот.

Отто, пастух наш, и другие мужчины собрались на площади и вызвали на беседу главного среди иноверцев, но добра из этого не получилось. Пока шли переговоры, двое местных притащили молодого барашка из последнего выводка наших овец и прямо там, на глазах у пастуха, его прирезали. Дальше я сам не видел, но мальчишки рассказывали, что Отто махнул сточенным о камни концом своего посоха в сторону одного из этих местных. Тот согнулся вдвое, прижимая ладонь к лицу, а когда отвел ее на мгновение, все увидели живую плоть внутри алой пустой ямы, вмещавшей некогда глаз. Конечно, договориться тогда ни о чем не вышло. Отто, осмыслив свой грех и чудом избежав мести иноверцев, не стал дожидаться общинного суда и ушел сам. Через несколько дней бродячие торговцы принесли весть о найденном на дороге в Хиву мертвеце в меннонитской рубахе.

И месяца не прошло, как местные почуяли полную свою безнаказанность и стали врываться не только на дворы наши, но и в наши дома. Был у них для того свой изощренный порядок. Один из молодых, иногда и вовсе более походивший на ребенка, чем на мужчину, туркмен спешивался и принимался палить из ружья по окнам новенького, едва обставленного на последние деньги дома, дожидаясь, пока жители покинут его. На порог каменной коробочки, разделенной внутри стенами и простенками на отдельные комнаты, выбегала вся семья, и тогда он давал команду остальным, и орава врывалась внутрь, громя небогатое имущество, забирая все, что пригодно для продажи на базаре. И все было бы ничего, если бы после они не сжигали в истерзанном доме все остальное, то, что не смогли унести.

На самом деле и это было еще можно стерпеть. Пока иноверцев не интересовало ничего, кроме имущества нашего, мы, подкрепленные молитвой и верой в помощь Господню, держались, хоть и не просто было порою бороться с гневом в душе. Но не все мы одинаково были крепки верой своей. Братья Янцен, сыновья Грегора Янцена, однофамильца нашего, устроили однажды облаву на похитителей, едва не погибли сами и немало огорчили родителя. Он сломал через колено выточенные из прутков копья, пристыжая их: «Как можете вы, дети, противиться жестокости мусульман, когда отцы ваши столько сил потратили, убегая от беды, которую вы сами теперь призываете! Неужели зря весь наш путь, все наши в кровь сбитые ноги, все наши братья, закопанные в сушь пустыни? Разве не слышали вы слов пророчества герра Эппа? В минуту самой большой нужды Господь поможет нам непременно! Так он говорит. Но разве может отступник надеяться на помощь Божию?»

У многих из наших мужчин, в бессилии бросавшихся под копыта лошадям грабителей, пытавшихся бежать за ними или же просто решавших, вопреки страху перед выстрелами, не покидать дом свой, были раны от рук разбойников. Они болели и каждый день напоминали общине о страданиях великомучеников. Много ли стоит смертная плоть пред Царством небесным? Но одно дело – тело собственное.

В доме мясника Адамса ждали иноверцев каждую ночь, после того как на базаре к нему и жене его Елизавете подошел не старый еще, но беззубый туркмен. Поспорив для порядка о цене на баранину, он прилип черными глазами к лицу женщины и спросил, почем герр Адамс готов продать ее. Тогда, на глазах у людей, горячий и грубый ответ простили мяснику. Но через три дня они вернулись. Так и не сумевшая уснуть в ту ночь Елизавета при первом стуке в дверь вскочила с кровати и кинулась в окно. Ей удалось укрыться в доме соседей, но, вернувшись, она не застала мужа своего живым. Не найдя беглянки, разбойники в ярости исполосовали тело герра Адамса так, что, кажется, белого пятнышка не осталось на его коже.

Я очень боялся, что однажды они придут в наш дом. Больше всего я опасался за матушку, которая уже несколько недель не показывалась на людях и даже в молельный дом не шла, а бежала, мелко переставляя крошечные ступни. Я стыдился унизительного нашего положения и был зол. Так и вышло, что у меня появился первый настоящий секрет от отца.

Было бы гнусной ложью, скажи я, что все из туркмен, узбеков и прочих коренных жителей ханства были дурно настроены к нам. В торговле и земельных делах находилось немало местных, готовых помочь советом, или просто приятных улыбчивых мужчин, не знающих ни по-русски, ни по-немецки, но с мягким и открытым Господу сердцем. Один из них, грузный бородач – не человек, а пузырь в красном халате, – прослышав, видимо, о горестях наших, пожалел меня. Дождавшись, когда отец мой отвлечется на покупателя, он подозвал меня, как щенка, и быстро протянул что-то длинное и тонкое, обернутое жесткой тканью. Повинуясь добрым, смеющимся глазам толстяка, я спрятал подарок в соломе на дне арбы, в которой по обыкновению мы привозили в базарный день наши работы. Дома уже, с темнотой, под предлогом природной надобности я вышел на двор, отыскал сверток, развернул тряпицу и чуть было не взвизгнул по-девчачьи.

Признаться, за остаток дня я многажды представлял, что увижу в складках переданной мне материи. Я закрывал глаза и чаще всего видел в руках своих золотое вечное перо, как то, что торчало из чернильницы герра Эппа, или же представлялся мне удивительно точный резак. Судя по весу и небрежной упаковке, это вряд ли могла быть конфета. Но вдруг это какое-то необыкновенно плотное лакомство туземцев? Облекают же они насаженные на нити орехи виноградным соком, могли и еще что-то выдумать. Но то, чем в реальности оказался подарок пухлого туркмена, поразило меня страшно. Долго еще, думается, не менее часа прижимался я к стене нашего временного дома, пытаясь успокоить сердце, в то время как сверток, брошенный мною на земляной пол двора, глядел на меня ледяной сталью.

Подлый иноверец подсунул мне нож. Верного имени этого оружия я не знал, но деревянная рукоятка его напомнила мне матушкины кухонные ножи и вилки, купленные здесь, у местных мастеров. От них страшный подарок отличался только лезвием, длинным, к концу своему утончающимся и немного загибающимся вверх. Длиною клинок был примерно от сгиба локтя моей руки до запястья. Осмелев, я поднял его и повертел в руках, пытаясь при свете луны разглядеть получше. Но в доме кто-то скрипнул дверью, и я, не вполне понимая, что делаю, небрежно укутал лезвие тканью и засунул нож в рукав. На пороге я столкнулся с сонным отцом, которому, на мою удачу, было не до расспросов. Стараясь не шуметь, я дошел до кровати и сунул жуткое свое имущество под верблюжий матрас. Когда, уже перед рассветом, после долгих бессонных часов я наконец забылся, приснилось мне, будто будит меня матушка криками: «Адам! Адам! У тебя вся кровать в крови!»

Я вскочил на постели, но даже после того, как понял, что то был сон, долго не мог успокоиться, не ведая, что теперь делать с новым моим секретом и где скрывать его от глаз домочадцев. До завтрака меж тем оставалось не более получаса, и, конечно, я не придумал ничего лучше, чем распороть матрасный бок и скрыть нож в наполнявших его нутро комьях верблюжьей шерсти. Но весь день за работой не отпускала меня мысль о нем. Не будучи разоблаченным, назавтра я трепетал куда меньше, а к воскресенью и вовсе осмелел и наедине с собой развернул тряпицу прямо в комнате, при дневном свете. Нож все равно пугал меня своей тяжестью, холодом стали и остротой. Ту же материю, в которой я хранил его, он разрезал без усилий, даже скрученную в жгут.

Разумеется, ни отцу, ни матери я о ноже не сказал. Не знаю, на что я надеялся. За грех этот я на каждой службе просил прощения у Господа, но однажды понял, что в сердце своем молюсь не от понимания тяжести проступка, а из боязни быть разоблаченным. Хорошо, что довольно скоро мне представился случай расстаться с тяготившей меня тайной.

Обозленные после убийства молодого герра Адамса, парни нашей колонии в редкие свободные часы начали собираться на вытоптанном месте на берегу Амударьи после заката. Начало этим таинственным встречам положили старшие из трех братьев Янцен, не желавшие «быть овцами на заклание». Их товарищам было от пятнадцати до двадцати лет, и я на их фоне – совершенный ребенок, но отчего-то важно мне было понравиться им и быть принятым к костру вечернего собрания. Впервые я пришел к реке тайком и слушал беседы парней, укрывшись в высокой траве, которая в тех местах дорастала, бывало, до плеча отцу моему. Как понял я из своего укрытия, юноши, вопреки данному обету, планировали организовать в новом нашем селении тайник для противления силам туркменских разбойников. Для этого требовалось им оружие и прочие предметы, способные устрашить иноверцев: шутихи, факелы, дымовые бомбы. Поэтому, придя на следующее собрание уже открыто, я принес с собой нож. С трепетом я передал его одному из братьев, тот повертел его при свете костра и пустил по рукам стоявших тут же парней. «Спасибо, малец, – сказал он. – Но вряд ли подобное оружие сможет устрашить их. Его же и разглядеть-то издали нелегко». Особенно раздосадовало меня, что парни в ответ на эту унизительную реплику принялись хмыкать и поглядывать на меня так, будто я, дитя неразумное, вместо настоящего оружия принес им лягушку.

Я попытался возразить, что главное – не вид, а прямое свойство оружия, и замечание это мое прервало общее веселье. «Что ты такое говоришь, Адам? Уж не думаешь ли ты, что мы собираемся…» Я растерялся, ведь для меня очевидно было, что стамеска нужна для работы по дереву, кисти – для росписи, ложка – для супа. Нож с таким длинным лезвием едва ли сгодится для чистки картошки, у него свое страшное предназначение. Но за напряженным молчанием ночного собрания и за обращенными на меня глазами, отражающими костер, я увидел иное намерение и понял, как ошибся. От стыда защекотало в носу, и, чтобы не опозориться еще сильнее, я сбежал, и в десятке метров вверх по течению, зарывшись в остывшую траву, ревел, как самый настоящий ребенок. Ножа того я более никогда не видел и, хоть и сожалея о некоторой несправедливости, радовался, что более не должен делить с ним ложе.

Набеги туркмен продолжались. Множились слезы наши и раны. Дома горели изнутри, как печное нутро, но тут же приводились в порядок общими силами. И каждую ночь мы ждали беды. Но старый Эпп возвещал с наскоро сколоченной кафедры о скорой Господней помощи, и, то ли услышаны были наши молитвы, то ли во исполнение пророчества проповедника, долготерпение наше было вознаграждено. И спасла нас всего одна деревянная конфетница.