– Ну давай, Мил, говори. – Дуська вытерла рот кухонным полотенцем и уставилась на младшую сестру.

– А я чего?

– Тьфу на тебя! Мусь, сядь. Давай поговорим по-человечески. Мы же о тебе заботимся, а не вот чего.

Марфа Дмитриевна завязала узелком хвостики марли, покрывавшей ведерко ягод. Поставила его перед Дуськой и наконец опустилась на табурет.

– Ты же, вон, высохла вся. И не вчера это началось. Сколько можно, скажи мне, обслуживать других людей? Вот Петьки твоего уже полгода нет, а ты до сих пор возишься с его дачей. Ты же никогда не любила это вот все. Еще шестидесяти нет, жить и жить, Муся! Я чего хочу сказать: бросай ты это дело. Продашь дом, освободишься…

– Я люблю этот дом. Мы же сами его, этими вот руками…

– И чего теперь? В могилу ты его с собой взять собралась, что ли? Ты сама не видишь, как гробишь свое здоровье на этих грядках. И ты уж извини, но нам помогать тебе некогда. У всех своя жизнь, и тебе не помешало бы начать жить за себя.

В тишине, проглотившей Дуськин голос, сестры сидели, не глядя друг на друга. Каждая уставилась себе в ладони, будто в них и правда требовало внимания какое-то рукоделие. Настенька грызла ногти. Конечно, Дуська первая не выдержала.

– Ну вот ты же машину сразу продала?

– Конечно, зачем она мне. У меня даже прав нет.

– А силы на эту дачу у тебя есть? Время – есть? У тебя дома больная мать одна по полдня валяется, как чурбак!

– Это и твоя мать тоже. – Марфа Дмитриевна, успевшая сегодня не по одному кругу оплакать и свою нелегкую долю, и окончательно пропавший миндаль, с трудом держала голову прямо. Больше всего хотелось упасть на подушку в спальне, погасить свет, оставив одну ночную лампу, разреветься от бессилия и так и уснуть, не дав глазам высохнуть.

– Вот! Это прекрасно, что ты все еще помнишь об этом. Это второе, о чем надо сказать. Да, Мил?

– Угу. – Грузная Милка подняла коровьи глаза. – Отдай ее, Мусь.

– Кому? Тебе, что ли? Вы же сами от нее в первую голову открестились, еще до болезни.

– Ничего я не открещивалась! – Дуськины кудри взлетели вверх. – Ты сама тогда предложила ее с Лисок забрать. Она ж не хотела. А вам будто больше всех было надо.

– Ты не помнишь, какая она была тогда? Как соседи разорились по межгороду звонить каждый раз, как она потеряется и вычудит что?

– Не знаю я никаких звонков. Мне никто лично ничего такого не передавал. Кто его знает, может это все Петр твой выдумал и тебя заставил нам сказки рассказывать.

– Дуууусь! – Милка вытянула губы, отчего еще больше стала похожа на буренку.

– Чего «Дусь»? Я говорю как есть. Знать не знаю ни про какие звонки.

В этом не было ничего удивительного. В девяносто пятом году свой телефонный аппарат в квартире был только у Марфы Дмитриевны. Конечно, она рассказывала сестрам о похождениях их одинокой матери в Воронежской области. Но Дуська тогда была активно занята личной жизнью, а Мила только флегматично хлопала глазами.

Мама и правда в Горький ехать не хотела. Здесь она была всего однажды у покойной двоюродной сестры Ирины. Эта добрая женщина помогла девочкам в их первые годы в большом городе, а Миле даже своими руками сделала ремонт в комнате общежития. Мама любила Ирину, но страшно не любила двигаться. Даже лежа на полке в купе, она будто задыхалась набегу. Ну и дом, конечно. В Лисках у нее не оставалось родни, а сестры возвращаться на малую родину не хотели. На то, чтобы свыкнуться с мыслью о продаже дома, ушел целый ворох писем и часы нестабильной телефонной связи. Но все равно, если бы не удар, мама бы не приехала, это точно. Только потеряв на время возможность владеть правой рукой, она сдалась, позволила увезти ее. Плакала потом каждую ночь. Особенно горько – после того, как болезнь отступила и все стало по-прежнему. Рука восстановилась полностью, но приложить ее было больше не к чему.

Даже самая хлопотливая городская хозяйка – настоящая бездельница по сравнению с первейшим деревенским лодырем. Частный дом требует, чтобы в нем жили. Он буквально забирает тебя себе. А в типовой квартире просто нет места всем тем привычным занятиям, которые составляли мамину ежедневную рутину предыдущие семьдесят лет. И замену им найти непросто. Но она привыкла, и Марфа Дмитриевна привыкла, и все было хорошо. Но потом совершенно случайно Петр, проснувшийся ночью попить воды, застал маму на кухне. Она сидела на стуле, вязала свои всегдашние коврики, закинув ноги на детский стульчик. Аленка давно притащила его, да забыла забрать. Вот на этом стульчике, расписанном под хохлому, лежали мамины ступни. Обычно она всегда, даже летом, носила носки, которые тоже вязала себе сама, но в этот раз только одна из ступней осталась в синем носке. Вторая же была голая. Так подумал Петр. Наверное, ей стало жарко, и она просто не ожидала, что кто-то придет на кухню так поздно. Он рассказал потом, как протер глаза, ляпнул что-то незначительное, типа: «Что же вы тут полуночничаете? Не боитесь глаза испортить?» Мама будто испугалась, сдернула ноги со стульчика и попыталась поджать их под себя, но ловкости не хватило. Только тогда Петр заметил, что на полу рядом с табуретом лежат оба ее носка.

Так и не смогли допытаться, когда именно ступня посинела. Но это было не важно, потому что врачи уже на первом приеме стали говорить о некрозе и ампутации. Виновником назначили диабет. Прописали диету и кучу лекарств. Мама, едва ли не силой приведенная в диагностический центр, после новости о том, что ей предстоит лишиться ноги, долго плакала. Плакала она и после операции, одна, отвернувшись к стене, или на санитарном стуле, или по пути в ванную и обратно. Она так много плакала, захлебываясь и причитая, что Марфа Дмитриевна, к своему неизбывному стыду, не заметила, когда именно рассудок покинул маму вовсе. Тогда ее, конечно, снова показали врачу. Виновниками снова назначили диабет и тромбы.

– Скажи еще, что диабета у матери не было. – Марфа Дмитриевна водила ногтем по узору на скатерти – ее бы тоже пора выстирать.

– Ну это я не отрицаю, что я, по-твоему, совсем дурная?

– Я и не знаю, что сказать.

– Ничего не говори, Муся, а нас послушай. Тебе и так нелегко, мы же видим. Продавай дачу, а маму давай-ка мы определим в дом престарелых. Пенсию ты за Петром получаешь – дай бог каждому, и тебе на жизнь, и маме на содержание хватит. А на всякий случай еще и с дачи у тебя будет сумма. А?

– Что ты вообще такое выдумала? Маму – в богадельню?

– И ничего не в богадельню! Это пансионат для пожилых людей называется. Там о них специальные люди заботятся, с образованием. А ты в своем состоянии себе-то помочь не можешь, не то что…

– По-твоему я не справляюсь? До этого больше пяти лет все нормально было, а теперь чего? – Марфа Дмитриевна поднялась из-за стола под испуганным взглядом Милы.

– А того! Что ты теперь вдова. У тебя вообще, вон, нервная болезнь развилась. То ревешь, то рычишь на меня, как собака. Злая стала, дерганая. Тебе бы самой в больничку не грех…

– Да, Мусь, себя надо беречь. – Мила улыбалась, гладила по волосам дочь. Сложно было угадать по ее лицу, понимает ли она вообще содержание разговора.

– Все правильно говоришь, Милочка. А о пансионатах у тебя просто устаревшее представление. Там все вообще не так, как ты думаешь. Давай вместе съездим, вот увидишь, как там хорошо. Дачу продашь, и съездим.

Марфа Дмитриевна отвернулась к раковине, сказала через плечо:

– Последний автобус – через двадцать минут. Собирайтесь!

– Так, может, мы все вместе, на такси? А то с ведрами как-то некомфортно. – Мила моргает по-детски, катает во рту ягодку смородины.

– Да, Муся, не дури. Давай, закрывай, чего надо, и пойдем ловить частника. Там они, у магазина кучкуются, хапуги. А то еще не хватало обратно в этот автобус с поклажей лезть.

Марфа Дмитриевна открыла рот, но тут же поняла, что слова не выходят наружу, будто застряли. Достала из холодильника еще два пакета с овощами, выложила на стол перед сестрами.

– Ладно. Подождите только.

* * *

Ты знаешь, Муся, я никогда не поднимал на тебя руки. Вообще ни на кого не поднимал. Я дрался-то в последний раз лет в четырнадцать. Но твоя сестрица и святого доведет. Ясно, чего она хочет для себя, и это все до ужаса гнусно. Но, дружок, если подумать, в целом она предлагает не такие дурные вещи. Это пока ты здорова, хотя и так уже слишком часто, поднимаясь, борешься с головокружением или болью в спине. А если ты продолжишь так напрягаться, можешь заболеть по-настоящему. Уверен, ты понимаешь, о чем я говорю.

Помнишь нашего кота Мальчика? Конечно, ты помнишь. Мне тоже горько было потерять его так рано. Я любил его, хотя ты в припадках яростных слез своих и нападала на меня, обвиняя в безразличии к твоему горю. Но я все видел. Поражался только тому, насколько болезненно ты переживаешь потерю питомца и какой тяжелой нервной болезнью обернулась для тебя эта утрата. Ты же, как и я, все детство провела в деревне и видела немало смертей животных. И я видел множество раз, как ты омываешь в раковине куриную тушку или чистишь еще трепещущую речную рыбку. И, стоит признать, смерть Мальчика не была для нас такой уж неожиданностью. Месяц или полтора он болел.

Помнишь, как я удивился, что у кошек тоже бывает воспаление легких. Ты винила себя, думала, что он простудился, когда выходил погулять на лестницу, а там сквозняки, ледяной пол, микробы. Не знаю. Конечно, четыре года для домашней кошки не возраст. Но мы же делали все, как положено. Все прививки и процедуры. Кормили его строго, как предписал ветеринар. Мы любили его и заботились. Просто так иногда бывает.

Кажется, что ты сделал все от тебя зависящее, из кожи вон вылез, ан нет, не работает, не выходит каменный цветок. А в вопросах жизни и смерти, как самого непоправимого, предустановленная несправедливость существования нашего ощущается острее некуда. И вот вроде бы понимаешь и принимаешь эту несправедливость, тарабанишь, как пункты устава, что мир несправедлив, что некоторые вещи случаются просто по стечению обстоятельств, безо всякой воли и провидения. Но внутренне каждый раз ждешь награды за хороший поступок, или милости, или прощения. Нет, это не то же самое, что отрицание Бога. У меня с ним, сама знаешь, отношения не сложились, но это не значит, что его совершенно точно не существует, хотя бы в форме какого-то начального импульса, взрыва или, если хочешь, создателя. При этом, как мне кажется, ничто не мешало этому демиургу организовать все самым несправедливым образом.

Нам же никто не обещал никакой справедливости, кроме Ленина и иже с ним. Но Ленин – совершенно точно не бог. Иначе порядок, установленный им, не оказался бы таким хрупким. Мощная идея, вытеснившая религиозную, занявшая то самое святое место в сердцах стольких людей, рассыпалась так нелепо, что я долго поверить не мог телевизору. Только после реформы армии, осознав, что больше не нужен, я понял, как, оказывается, хрупка видимость гармонии строя, идеи, мира и как мало значит власть вне контекста одного-единственного момента. Тогда под вопросом оказалось все: работа, жилье, пенсия. Это как конец света, когда чины больше ничего не значат, когда мешок муки становится важнее советского офицера. И все дорожает. Идешь в магазин за мясом, а возвращаешься с палкой колбасного сыра, и все равно по-песьи счастлив внезапной своей удачей. Это же чудовищно, дружок, под старость лет снова, как в детстве или студенчестве, переживать о куске хлеба.

Но не думай, что я перешел в штаб гражданской обороны от безысходности. Да, мне нужно было место. Но я же не возглавил службу охраны какого-нибудь олигарха или не пошел в ЧОП или водителем, как это делали многие, те, кому действительно не оставалось иного выбора. Богатство мое, не только для тостов и пафосных застольных речей, а настоящее годами нажитое богатство, которому инфляция не страшна, – мои товарищи. Ты видела их чаще всего на групповых снимках или в протокольной обстановке юбилеев и служебных банкетов. Но так разве кого разглядишь? Не морщи носик, конечно, не было для меня за всю жизнь друга ближе тебя. Но так уж выходит, что далеко не все свои думы и заботы я мог разделить с тобой, дружок. Где-то берег, где-то совестился, а иногда просто малодушно скрывал слабости и промахи свои по службе, чтобы не разрушать мною самим придуманный для тебя образ мужа-военного со спиной – каменной стеной.

Товарищи помогли. Позвали в команду при штабе ГО и ЧС по Нижегородской тогда уже области. Вот и опыт работы с последствиями катастроф пригодился, точнее запись об этом опыте. Но больше всего радовала меня смена вектора с разрешенного насилия, пусть и не касавшегося напрямую людских тел, на пресловутое ПСП: предотвращение, спасение, помощь. Конечно, спасателя из военного пенсионера не выйдет, но ведь и не боги горшки обжигают, должен же кто-то оставаться в тылу, принимать большие решения и брать на себя всю гнусную бюрократическую волокиту. Это тоже помощь. А я очень хотел помогать и быть полезным.

Вот только устроившись в штаб я перестал завидовать тебе. Да, представляешь, какое-то время после того, как все сломалось, я завидовал и жутко злился на тебя за то, как быстро ты нашла свое место в этом перевернутом мире. Твой опыт в торговле, знание всей этой складской истории пригодились им куда больше, чем мои погоны. Помню, как заперся в туалете на целый час поле того кухонного разговора. Ты сказала: «Петруш, не переживай. Ты меня столько лет кормил, теперь я нас обоих выручу». И мило это было, трогательно так, но до чего унизительно. По-мальчишески сидел на крышке унитаза, жевал кулак, лишь бы не раскричаться на тебя, лишь бы не разреветься по-бабьи от жалости к себе и ненависти к тому, с чем не мог справиться.

Вот тогда, когда все наконец наладилось и у меня тоже, мы и решили завести кота. Ты где-то прочитала, что домашние животные помогают бороться с тем, что называют модным словом «стресс», что люди, имеющие собаку или кошку, живут дольше и менее подвержены нервным недугам. Мы как-то сразу договорились, что собака – это слишком. Аленка, конечно, возражала, ей хотелось спаниеля, но в итоге она тоже согласилась, что кот – это не такая уж плохая альтернатива.

Четыре года – это много или мало? Да практически ничего. Но с того дня, как у нас появился Мальчик, столько всего успело случиться. Новые рабочие обязанности, обустройство квартиры, мой юбилей, переезд к нам в дом твоей мамы, ее болезнь. Иногда оглядываешься назад и поражаешься тому, как ты все вынесла, дружок. А потом еще и это.

Мы возвращались с работы, как обычно. Я заехал за тобой. Потом вместе заехали за селедкой. Мы не спешили, потому что по-детски оттягивали момент, когда снова придется вернуться к своей беде. Мальчик не ел несколько дней, а со вчерашнего вечера стал отказываться от воды. Твоя мама оставалась с ним дома и обещала обязательно позвонить, если что. Но он дождался. Когда мы вошли и ты опустила на пол пакет с завернутой в газету рыбой, он был уже в прихожей, ждал нас. Я даже обрадовался, подумав, что коту стало легче, но потом он просто лег прямо перед обувным ковриком, преградив нам путь, и больше не двигался.

Ты не хотела выпускать его из рук, даже когда он полностью окоченел. Мне пришлось дождаться, пока ты уснешь, завернуть его в полотенце и спрятать в обувную коробку. Едва рассвело, ты разбудила меня, и мы поехали к пустырю по ту сторону железной дороги. Ты очень боялась, что собаки могут откопать Мальчика, и я очень старался, зарывался по пояс в землю, тронутую первыми заморозками. Я тогда не знал, насколько неважна дальнейшая судьба тела, и потакал твоему беспокойству, думая, что если все сделаю правильно, то станет легче. Тебе станет легче.

Но ты плакала не переставая. Даже на работе, откуда я забирал тебя каждый день, я видел твои опухшие красные глаза и ненавистный носовой платок с голубыми цветочками. Мы смотрели телевизор, ходили за покупками, в консерваторию и на хоккей, и ты плакала. Оксана перестала отпускать к нам Аленку после десятка попыток утешить тебя словами или пирогами с картошкой. Девочка тоже была напугана. Мы все были напуганы.

Но прошло. Знаешь, это дает надежду теперь. Глядя каждый день на то, как ты заливаешь подушку слезами, я вспоминаю, как однажды прошло, и надеюсь на то, что и теперь все просто идет своим чередом. Время берет свое. Но всему есть предел, и когда-нибудь ты успокоишься и долго еще, до самой встречи, не услышишь мой голос.

* * *

– Да, конечно поеду! А что такое «психо-нерво-логический»?

Лето, то дождливое, то нестерпимо жаркое, тянулось лениво. Утром книжка, звонок Юльке. Конечно, она всегда говорит, что давно позавтракала и готова выйти, хоть сейчас. Конечно, приходится ждать ее полчаса, а то и дольше. Потом бессмысленное шатание по дворам, все одни и те же разговоры и совершенно никаких приключений. Раньше, в начальной школе, как-то проще было. Игры разные: колечко, жмурки, прятки, футбол. На турниках еще покрутиться можно было. А теперь все! В последний раз, когда Аленка, стоя на воротах, извалялась в пыли, мама предъявила ей не только за испачканные шорты, но еще и за то, что «ты же девочка, и вообще, вон у тебя какая грудь выросла». Было совершенно не ясно, чем грудь может помешать проводить время, как раньше, но Юлька эту странную мамину мысль поддержала. Конечно, она же известная зануда, у нее со второго класса кличка Робот. Еще и Верочку отправили в деревню на целый месяц. И что делать теперь?

Поэтому, когда мама после короткого телефонного разговора спросила, не хочет ли Аленка поехать в санаторий, даже варианта не было отказаться. Поехать куда-нибудь, кроме деревни или сада Бабули, – это настоящее приключение. Тем более что ни в лагерях, ни в санаториях Аленке пока бывать не приходилось.

– Психоневрологический. Там нервы лечат. Ты же сама жаловалась, что у тебя голова стала чаще болеть.

И правда, в этом году, начавшемся необыкновенно тихими январскими праздниками, Аленка чаще жаловалась маме на здоровье. Но не настолько же, чтобы нужно было что-то лечить.

– Не бойся. Там никаких уколов не будет. Ванны жемчужные, массаж, может, лечебная физкультура. Это Катина мама звонила, им от работы дают две путевки.

Катька Тарасова уже несколько лет как не была самой лучшей Аленкиной подругой. Но в начальной школе их было не растащить, и маме, надо сказать, это не особенно нравилось. «Девочка непростая, с характером» – так она говорила, но совершенно непонятно, что она при этом имела в виду. С Катькой никогда не было скучно. Она, единственный ребенок в семье, одиночества не любила и всегда охотилась за компанией. А еще она была редкая фантазерка и постоянно выдумывала приключения, не всегда безопасные. Кидать с балкона шестого этажа шарики с водой, опускать из окна на ниточке купюру или старый мамин кошелек и наблюдать за реакцией прохожих, поджечь спичкой струю лака для волос прямо в квартире или объявить бойкот какой-то особенно нелюбимой однокласснице – все это было очень весело вначале, но заканчивалось неизменно очень неприятным разговором с родителями. Поэтому со временем Аленка стала относиться к подруге как к синониму неприятности и все реже встречалась с ней вне школы. Но какая разница, куда и с кем ехать? Главное, что можно попасть куда-то, где еще никогда не была. Пусть даже это Павловский детский психоневрологический санаторий.

Ехать нужно было уже послезавтра. Видимо, это были какие-то остатки путевок, или Катина мама не сразу выбрала Аленку в пару своей дочке с характером. Собираться пришлось быстро. Раньше Аленка, уезжая за город к родственникам, полностью доверяла сборы маме, но в этот раз нужно было обязательно взять с собой самые важные вещи, положить которые мама точно не догадается. В спортивную сумку с одеждой, полотенцами и тем, что обычно стоит в ванной, отправились: вырезанное отцом зеркало в форме сердечка, книжка – подарок тети Маши, прозрачный блеск для губ и старая мамина пудра, взятая когда-то для игры, но давно используемая по назначению. Это все было довольно легко спрятать в багаже, а вот кассетный плейер, купленный им с Верочкой на двоих, сразу вызвал у мамы вопросы. Кое-как удалось убедить маму, что Аленка будет аккуратно, да, конечно, очень бережно пользоваться, и никто на это старье не позарится, и вообще, Катька, вон, возьмет новый CD-плейер с дисками. Вместе с кассетником свое право оказаться поверх хлопковых трусов и носков заслужили «The Beatles», «The Queen» и Константин Никольский, подаренные отцом на Новый год. «Пропаганду» решила не брать: вдруг и правда украдут.

Когда пришло время ехать, оказалось, что смена уже началась и все остальные жильцы санатория давно на месте. Добираться до города Павлово пришлось самим, на пригородном автобусе. Мама поцеловала Аленку и потом махала вслед из-под навеса платформы номер два, пока они втроем, с Катькой и ее мамой, разворачивались на площади возле автовокзала в душном «пазике». В следующие три часа пути девочки измаялись на липких сиденьях, съели половину собранных на всю смену лакомств, замучили водителя просьбами «сделать зеленую стоянку». А потом еще оказалось, что автобус прибывает не к самому санаторию, а в совершенно другое место, и теперь нужно пересесть из одного «пазика» в другой.

Но даже выйдя на нужной остановке, они были все еще далеки от цели. До дверей корпуса санатория оставалось: перейти дорогу, спуститься со скользкой после дождя глинистой горы, пройти улицей частного сектора, каким-то чудом избежав нападения собак, подняться на еще более крутую гору и окончательно перемазать обувь в кирпичной жиже, спуститься в овраг, найти калитку в бесконечном заборе, сообразить, как открыть ее, и пройти по удивительно аккуратному по сравнению со всем окружением парку.

Здание, одноэтажное и ничем не примечательное, встретило визгом, детскими криками и смехом. Прямо под ноги новым постояльцам из открытого окна шлепнулся пакет с чем-то скользким. Следом за ним над подоконником появилась лохматая головка:

– Ой, извините. Сосиски испортились. А вы к кому?

Катина мама, измотанная капризами девочек и долгой дорогой, поправила очки указательным пальцем:

– А почему вы сосиски из окон кидаете?

Мальчишка теперь торчал наружу по то самое место, где край его драной майки скрывался под тугой резинкой то ли шортов, то ли штанов. Он провел пальцем у себя под носом:

– А куда их еще? Если выкинуть в ведро, так они на всю палату провоняют. О, сестра идет. Сестра! Сейчас, я скажу, что вы пришли.

Мальчик скрылся из виду, железная дверь корпуса распахнулась. В проеме стояла невысокая старушка в белом халате. Она собрала слюну во рту, смачно сплюнула в сторону от крыльца и спросила с вызовом:

– Кто такие?

Ошарашенная Катина мама не сразу нашлась что ответить. Старушка продолжала допрос:

– Фамилия ребенка какая?

– А! Да, Тарасова. – Подтверждение своих слов Катина мама тут же начала раскапывать в сумочке, наполняя ладони девочек ее содержимым. Через некоторое время на свет появились путевки и свидетельства о рождении.

– Мне-то они на что? Заходите!

Поднимаясь по лестнице в заставленный детской обувью холл, все трое молчали, но, совершенно точно, думали они об одном и том же.