Проповедник привез не только последних колонистов, решивших оставить поволжские поселения, он привез новость, важную и утешительную. Хива готова принять нас. В речи своей, все такой же пламенеющей, как и без малого три года назад, он говорил, что приглашение это и есть та самая открытая дверь к обещанной земле.

За долгое время, что мы не видели его, герр Эпп потерял последние волосы, и глаза его, вечно влажные и подвижные на высушенном лице, еще больше провалились, облеклись пеленою. Позже я понял, что старик почти полностью ослеп и едва отличал теперь свет от тени. Вечный спутник его – Ганс, мальчишка лет на пять младше меня, – всюду водил его за руку, помогал с трапезой, облачением и, как шептались взрослые, даже спал на топчане возле деревянной кровати проповедника, чтобы вовремя подставлять ночной горшок.

Не удивительно, что тогда не все готовы были самозабвенно следовать за ослабевшим пророком. Даже среди тех, кто прибыл в последнем, пятом обозе из Ам Тракт, не было духовного единства. Караван наших братьев непрестанно распадался на части, отстающих забывали посреди барханов, мало заботясь об их участи, впереди идущие арбы уезжали далеко, не оглядываясь. Говорили даже, хоть и сложно поверить в это, что, дабы скрасить унылый путь, некоторые мужчины прибегали к помощи водки и прочих дурманных зелий, спуская на них скудные свои сбережения.

Здесь, в нашем городе-убежище, где в пещерах мы наскоро обустроили школу и молельню, но так и не осмелились приступить к строительству домов, пусть даже временных, тоже не было единой мысли о том, как нам быть дальше. Кто-то считал, что мы обязаны вернуть себе Эбенезер, другие желали продолжить путешествие без определенного курса, надеясь на помощь Божию. Но остались среди нас и сторонники старого Эппа, которым немалую радость принесли его приезд и его речи. И я был среди них. Не столько потому, что сам безоговорочно верил пророчеству, нет. Я давно больше всего на свете хотел остановиться и вернуться к жизни, похожей на ту, что тянулась в степях под Покровском. Но я не мог противиться воле родителей и не решался даже просто заговаривать о возможности остаться.

Стоя под природными сводами пещеры, столетия назад созданной в толще скалы, и удивляясь тому, как гуляет между охристых стен эхо голоса герра Эппа, я возносил Господу нехитрую молитву. И, как я теперь понимаю, все мы, и те, кто верил пророчеству, и те, кто эту веру утратил, молились об одном и том же. Мы молились об обретении дома, своего места, откуда никто никогда не сможет прогнать нас под страхом смерти или греха.

Проповедник сам отправился в Хиву искать земли у хана, известного даже среди туркмен просвещенным умом. Вместе с Эппом мы проводили нашего толмача и еще двоих общинных старейшин. Памятуя о бедствиях, постигших братьев в Бухаре, возвращения посланцев мы ждали с огромной тревогой и только во второй половине июля, получив долгожданное письмо с известиями от них, смогли продолжить свой труд и начать приготовления к дальнейшему путешествию.

Содержание письма этого, перечитанного на собраниях вслух по несколько раз, я, кажется, до сих пор помню наизусть: таким фантастическим оно мне казалось тогда. В подробностях старый Эпп описывал встречу с правой рукой хана, герром Мурадом, поразившую щедрыми угощениями и безумными плясками мальчиков-бачей, от созерцания которых в будущем пророк предостерегал нас, «ибо танцы эти и вид юношей, похожих на дев, прельщает взоры и пробуждает греховные мысли». Забавно было думать, что даже у нашего проводника в обещанную землю случаются какие-то греховные мысли.

Но больше всего я любил ту часть послания, в которой говорилось о богатстве внешнего и внутреннего убранства хивинских дворцов и мечетей. Мне и прежде приходилось восхищаться сложностью и природной прелестью исламских орнаментов, но то, что описывал герр Эпп, представлялось мне вовсе чем-то невероятным: затейливо расписанные изразцы прямо на фасадах, на семи ветрах; тончайшая резьба громадных деревянных дверей, какую даже наши мастера едва ли повторят; башни и минареты настолько тонкие и высокие, что, кажется, стоят они до сих пор лишь потому, что сам Господь придерживает их макушки. Взрослые возвращали меня на грешную землю напоминаниями о постоянном свойстве проповедника несколько приукрашивать, но мне от того только больше не терпелось проверить, так ли прекрасна Хива настоящая.

Главный же смысл письма состоял в том, что просвещенный хан предложил нам поселиться на левом берегу Амударьи. Отрадно было слышать, что нам выделили не просто участок бесплодной пустыни, а землю, пригодную для орошения, а значит, и для земледелия. Конечно, у хивинцев были и свои требования к нам: они запретили разводить свиней и ожидали, что мы будем следовать законам шариата. Но какая же это малость по сравнению с возможностью обретения нового дома и еще одним шагом навстречу Господу. Завершалось письмо указанием точной даты явления Его нам, что вовсе обескуражило общину. Я уже и не вспомню, какой именно день герр Эпп называл в том письме, потому что позже он не раз, ссылаясь на ошибки в расчетах и прочие сомнительные причины, изменял дату второго пришествия. Но тогда я драться готов был с каждым, кто попытался бы оспорить правоту проповедника, а такие находились.

Учитель Пеннер, сам не свой с того дня, как нам пришлось похоронить его единственного сына, не прожившего от рождения и года, отвечал письменной речи герра Эппа и нашим восхищенным вздохам неожиданными от него, прежде тихого, добросердечного прихожанина, яростными проповедями. Герр Пеннер призывал тех, кто не покидал собрания, когда он всходил на трибуну, искать Бога и промысел Его в сердце своем, а не в людских речах. Я чувствовал что-то приятное моему разуму в словах герра Пеннера о том, что Господь откроет истину в свое время, неведомое никому из живущих, ибо сказано у Матфея: «Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет». Я любил учителя и по его наущению тайком от отца, считавшего его безумным, и матери, тихо жалевшей обездоленного родителя, ходил, как и многие юноши, молиться в пустыню. С наступлением темноты я оставлял глинобитную хижину и подолгу проминал песок коленями, повторяя: «Господи, покажи мне сердце мое». И молитва эта будто бы открывала мне тогда то, какой именно доли я для себя желаю, и доля эта, безусловно наилучшая из вообразимых, не виделась мне связанной с продолжением пути вслед за словом герра Эппа. Может, прояви я непослушание, смог бы избегнуть того, что случилось после, но я был тогда еще очень юн и робок, и не было для меня иного исхода.

Когда настало время покинуть Серабулак, учитель и его сторонники последовали в Хиву за нами, но я сам почти не встречался с герром Пеннером. Жаль было, что обоснованные, как мне казалось, сомнения и честные слова его лишь больше разъединили общину, сделав невозможным прежнее добрососедство, о котором с особенной горечью за вечерним вязанием вспоминала матушка. Я же оставил сомнения и устремился всею душою вперед, туда, где за изразцовыми стенами и стрельчатыми окнами ждала меня худшая из участей для христианина.