Дуська и Мила с Настенькой приехали к вечеру. Оксана с девочками уже, наверное, у себя дома, и хорошо. Хотя малодушия своего Марфа Дмитриевна наедине с собой немного стыдилась. Ей очевидным казалось, что соседи ничего, кроме дружбы, не предлагают и в ответ не требуют ничего более. Но все же спокойнее, когда сестрам нет повода пересуживать и попусту разоряться, предполагая за каждой посторонней улыбкой корыстное намерение.

Это все Дуська в основном, конечно. Мила, младшая и любимая, с детства была тихой и покладистой. Кажется, у пышной, как сдобная булочка, сестры никогда не было своих страстей. Скажет мама: «Будешь играть на домбре», и Мила играет, ходит, не пропуская, на уроки, выступает на отчетных концертах. А когда мама решила, что пора прекратить «дурью маяться» и начать готовиться к поступлению в институт, сестра без вопросов оставила инструмент и никогда больше не брала его в руки. Приехала в Горький к тетке, поступила без особых трудностей на выбранную мамой специальность, окончила и в назначенное время пришла в архитектурное бюро, где ее ждали какие-то очередные мамины знакомые. Так и работает там. Теплая, семейная, почти сразу после выпуска вышла замуж за сына теткиной подруги, с которым ее нарочно свели за одним из праздничных столов. Родила такую же воздушную и пухлую дочку Настеньку.

Марфа Дмитриевна, будучи старше Милы почти на десять лет, иногда укоряла мать за излишнюю опеку над младшей дочерью. Та только отмахивалась:

– Нечай, будь у нее своя воля, ей бы побоку было, говори я не говори.

И то правда: на Дуську любые просьбы и уверения действовали с точностью до наоборот. Так и отступила под напором житейской мудрости, невесть откуда взявшейся у мамы, еле окончившей четыре класса общеобразовательной школы.

Эта же мудрость объединяла сестер за плетеным столом в садике рядом с дедовским домом в Лисках. Там, под абрикосами, девочки с детства любили пить чай из глубоких блюдец, вышивать или плести из бисера. За этими общими занятиями Муся переставала болтать, Дуся расслабляла вечно сморщенный недовольный носик, а лицо Милы ненадолго посещало что-то похожее на одухотворенный интерес. Мама, к сорока годам имевшая порядочный избыточный вес, шатко выкатывалась из темной дыры сеней и неизменно цитировала Пушкина:

– Три девицы под окном…

Дальше она не знала, поэтому продолжала строку каждый раз на новый лад, и девочки хохотали.

И никаких сомнений не было у Марфы Дмитриевны в том, кому по ее смерти, теперь ставшей такой желанной, достанется все наследство. Никого роднее сестер не было у нее. И тем удивительнее звучала вчерашняя Дуськина просьба.

Она позвонила поздно, какая-то взвинченная. Скакала с мысли на мысль:

– Ну ты же знаешь, как мы с Милкой переживаем за тебя. Ага, вот только с ней говорила. Мне же опять счета пришли. Они бы мне лучше сказали, откуда чего брать, чтобы платить по ним. Ага. Она переживает, как же! Говорит: «Я за Мусю нашу так переживаю». Вся, говорит, извелась. Ага. Настя у ней по математике не успевать стала, надо репетитора, а это опять деньги, Мусь! Так вот чего: надо нам собраться. Мы же после похорон так втроем и не сидели. Как, помнишь, раньше-то. Песни попоем. Тьфу ты, да уж какие нынче песни. И с мамкой что-то делать пора. Решать надо, а как же? Я тебе так скажу: так жить нельзя!

Ничего не поняла из невнятного бормотания сестры, позвала на дачу. Когда на пятичасовом автобусе гости не приехали, сама удивилась своему облегченному вздоху. Принялась за бесконечные садовые дела. Но в начале седьмого, когда заканчивала поливать обезвоженную за день землю, калитка скрипнула:

– И чего ты, сестрица, не встречаешь гостей дорогих?

Пока думала, куда пристроить шланг, снимала перчатки и выходила навстречу гостям, Дуська деловито провела всю делегацию в дом. Когда Марфа Дмитриевна, досадуя на неоконченное дело, вошла в кухню-столовую на первом этаже, сестры и племянница уже водили челюстями, как овечье семейство.

– Чет я ниче не нашла у тебя путного, Мусь. Ребенок с дороги проголодался, а дать ей и нечего. – Дуська говорила через паузы, закусывая каждое слово огурцом.

Мила и Настенька тоже ели разложенные перед ними на тарелке овощи: огурцы, редис, репу. Рядом прямо на белой скатерти была рассыпана смородина. Марфа Дмитриевна собрала урожай для них и думала передать заранее запакованные ведерки по дороге домой. Но отчего-то ужасно обидно было смотреть теперь, как они хрустят и чавкают.

– Да как же. Вон, яиц целая решетка, только пожарить надо или сварить. – Марфа Дмитриевна изучала содержимое холодильника, ставшего будто чужим.

– Ой, ну это ты хозяйка, вот и хозяйничай. Еще я на чужой кухне не готовила! – Дуська раскинулась на единственном в кухне стуле с подлокотниками, на Петином стуле. – Че-то тут как-то неуютно. Ты бы салфеточки, что ли, постелила какие, полотенчики. А то как в сарае. И половик этот выкинь, сто лет в обед.

Половик из лоскутов, бывших когда-то пестрыми халатами, платьями и постельным бельем, связала мама. Когда привезли ее, страдающую диабетом, в старую горьковскую квартиру, она без остановки только и делала, что распускала на полосы куски ненужной ткани и собирала крючком из них круглые и тугие половички. Побольше – в ванную, поменьше – на табуретки. Когда комнаты переполнились рукоделием, она принялась одаривать соседей, и через несколько месяцев уже весь подъезд топтал бывшие простыни Марфы Дмитриевны. В обмен на коврики мама получала от озадаченных соседок ресурсы – мешки, полные пригодного для работы тряпья. Когда от подарков стали отказываться даже самые благодарные поклонники маминого рукоделия, она решила пойти продавать их на ближайший стихийный рынок. Но торговля на улице плохо совмещалась со строгой диабетической диетой и требовала сил, которых не осталось у тучной семидесятилетней женщины. Обнаружив в себе эту нечаянную слабость, мама долго плакала, запершись в своей спальне. Иногда Марфа Дмитриевна слышала, как она жалуется коту Мальчику на старость свою и ненужность.

Это Петя предложил. Он, молчун и бука, иногда таким оказывался чутким, что диву даешься. Сказал:

– Мама, я договорился через департамент. Муся теперь будет ваши коврики продавать в «Художественных промыслах». Ежемесячно вы будете получать все средства по факту продаж. Поняли, мама?

Она кивала, не веря. Но когда получила первую «зарплату», с еще большим усердием принялась вязать. И начался у нее бизнес. Все до копейки передавала зятю: «на домашнее хозяйство». А половички копились у снабженцев, на тогдашней Петиной работе, в потайном углу склада, пока при очередной инвентаризации их не вывезли вместе с отработанной упаковкой и прочим мусором.

Марфа Дмитриевна включила электроплитку, щедро смазала маслом сковороду. Яичница вышла желтая и глазастая. Пока гости справлялись с ней, свернула половичок, убрала в пакет. Нужно домой отвезти, постирать.

* * *

Всегда меня, Муся, удивляло твое трепетное отношение к вещам. Как одновременно можно любить шикарные вечерние платья и вот эти вот ковры? Вообще к кустарщине и рукоделию у меня с юности почти брезгливость. Мы, послевоенные дети, в перешитом и переношенном, в лучшем случае с братова плеча или отцовского зада, выросли. Тетка называла этот этап в жизни юноши мерзким словом: «заженихались». Мы заженихались и начали мечтать о своем и желательно фабричном. Военная форма во многом закрывала этот вопрос, причем бесплатно. И проще стало объяснять, почему носки, связанные сестрами из распущенного старого свитера, не ношу.

Сослуживцы, особенно те, что моложе, бывало, все-таки щеголяли кривыми варежками, одна другой больше, или шарфами нелепой расцветки. По уставу не положено, конечно, я и выговаривал, а они нет-нет да и опять напялят на себя эти несуразные рукоделия. Хорошо, что ты, дружок, никогда у меня этим не страдала.

Ты тоже любила все новое и красивое, в твоем понимании. И я в короткие свободные часы перед возвращением из командировок выискивал в универсамах и на рынках милые мелочи: фарфоровых куколок, узорчатые тарелочки, тонкие до прозрачности кофейные чашки с наперсток. Потом, глядя на более практичных сослуживцев, определенно знавших, чего хочет женщина, записал на бумажке размер твоей обуви, вложил под обложку партбилета, стал привозить импортные туфельки или сапожки. Ты всегда принимала подарки благодарно, разглядывала их с детским восторгом, а потом отправляла за стекло серванта или на антресоль: «До особого случая». Редкие вещи, в основном одежда и украшения, входили в твой обиход сразу, без ожидания подходящего повода, и я ужасно злился. Ты сводила брови, смотрела влажными глазами, угрожавшими близкой слезой:

– Но, Петь! Я же новые вещи люблю, как ты не понимаешь. А если я сейчас это надену, то оно же уже будет не новое!

Перед такой железобетонной логикой я был бессилен.

Теперь ты раздариваешь свои старые новые вещи сестрам, а они воротят от них нос, потому что это больше не модно, такое давно не носят, а для этого они слишком старые.

Обидное слово «мещанство» никак не вязалось у меня со стремлением нашим наполнить свой первый постоянный дом мелочами, приносящими радость. Ну какие из нас мещане? В переездах из одного военного городка в другой мы каждый раз оставляли на старом месте кучу скарба «новым хозяевам». Да, и нам доставалось такое наследство при заселении в очередное общежитие. Но это все было не то. Закопченные сковороды, разделочные доски в порезах и следах чужой пищи, застиранное блеклое белье. Потому не жалко мне было денег ни на стеклянную фигурку балерины, ни на фаянсовый самовар, способный сравниться размерами с унитазом. Там, в Горьком, в новостройке, в свои почти что пятьдесят, мы только начали. И можно ли корить человека за его стремление к счастью, если это счастье для него – в самых простых вещах.

Но когда уже и стиральная машина появилась – автомат, и телевизоры, даже на кухне, и я счет потерял твоим бальным платьям и сервизам, которые не помещались больше в огромном, во всю стену серванте, тогда я впервые начал осознавать окончательно, что так ни разу не взлетел. Всю свою жизнь, без споров, деятельную и полную движения, я вечно учился, переучивался, учил других и многое умел даже. Но какого-то ощутимого блага, способного придать вес не моему заплечному мешку, а самому мне, так, кажется и не сотворил.

Тем временем век вышел на последнее десятилетие, и моей страны, полковником армии которой я был, не стало. Не стало и самой армии. Помню, как в декабре девяносто первого стоял над обрывом в парке имени Ленинского комсомола, смотрел вниз на жилые кварталы с недоумением ребенка, впервые узнавшего о смерти. Вот же они, те же дома, те же люди. Вон там виднеется труба хлебозавода, где все те же рабочие пекут точно такой же хлеб. Ничего не изменилось. Только страна стала меньше, сменила имя, как женщина после развода, и в голове у нее бардак такой, что, пытаясь ответить на твои вопросы, дружок, я и сам терялся.

Я не боялся остаться без работы или накоплений, которых, с нашей любовью к вещам, у нас было не так уж много. Я не переживал, что могу потерять служебную машину или землю в пригороде. Страшнее всего было, Муся, воображать начало новой гражданской войны здесь, возле нашего новенького, еще не полностью заселенного дома. Я воображал себе события начала уходящего века в пересчете на современное вооружение, с поправкой на технический прогресс и тот уровень беспомощности, которым этот прогресс наградил нас. Представлял черные окна домов без электричества, зимы в четырех кирпичных стенах без отопления. Где достанешь теперь хотя бы печку-прачку или примус? Перед сном на обратной стороне закрытых век видел наш микрорайон, разрушенный, как после землетрясения или бомбежки. Просыпался и обнимал тебя.

Я боялся войны. Расскажи мне об этом лет тридцать назад – не поверил бы. Тогда я верил в то, что дело мое нужное и важное, что выполнение даже рутинных задач имеет большое значение, и что в совокупности служебные дела мои помогут не только построить карьеру, но и осмысленно прожить жизнь с пользой для страны. Оказалось, что страна – величина переменная, а мне еще жить и умирать с тем, что я все это время плутал где-то, в сумерках не отличая смыслы от боевых задач, и потерялся вконец.

И если бы не твои руки, так бы и не выбрел из этой чащи.

* * *

В двенадцать лет собственность Аленки была невелика. Несколько книжек, деревянная шкатулка с фишками «Сейлор Мун», в которые она давно не играла, музыка: доставшиеся от Аленки Большой кассеты Бритни Спирс и группы «Пропаганда», а также коллекционные сборники каких-то стариков – подарки отца. Из полезного: крошечный перочинный ножик, колготки, десяток трусов, пуховик для зимы, сапоги и сандалии, две водолазки и одна нарядная кофта. Еще школьная форма, костюм для физры вкупе с ранцем и всем, что в него помещается, но это не в счет. И по мелочи: резинки для волос, старомодные бусы, колечко «Спаси и сохрани», гигиеническая помада, немножко с блестками. Все остальное – общее. Если по-честному, одежда и обувь тоже не в счет, потому что какая это собственность: вчера она на старшей сестре, сегодня на тебе, а завтра, глядишь, ее отдадут Верочке, как и многое-многое другое, с чем Аленке пришлось расстаться с появлением младшей сестры.

И понятно, что надо делиться, и стихи «Вовка – добрая душа» Аленка знала наизусть и по-настоящему любила. Но, блин! Одно дело, когда все изначально общее или поделено на равные части. Другое дело – отдавать то, что всегда было твоим, просто потому что «некрасиво быть жадиной». И отдавать не на время, а навсегда. Папа шутил про какой-то коммунизм, но, как обычно, не особо смешно. Аленка прятала купленные в ларьке карамельки, ела их тайком, после того как в комнате гасили свет, но до того, как выключали телевизор. Она мечтала, что, когда вырастет, купит себе все, что захочет, и ни с кем не станет делиться. Сбережений Аленка не делала: не с чего, да и боязно было после одного очень досадного случая.

Сколько себя помнит, а это примерно лет с трех, Аленка откладывала монетки, найденные на прогулке или полученные в подарок от соседей и родителей. Сначала копилкой служил старый носок, а когда его стало не хватать, пришлось попросить у мамы пакет, плотный, сначала прозрачный, но отчего-то пожелтевший со временем. Он хранился в надежном месте – на батарее отопления, напоминавшей по форме гармошку из тонких металлических пластин, перекрытую спереди звонким щитком. Со временем пакет все тяжелел, а Аленка иногда подолгу разбирала его содержимое, раскладывая денежки по цвету и размеру. Когда научилась считать, стала прибавлять к накопленной сумме новые поступления, сначала на корешке книжки про «Чудо-дерево», а потом – просто в уме. Со временем взрослые стали давать ей все больше и больше монеток, иногда выручка после одного похода в магазин с тетей Машей едва помещалась в ладошках. Потом Аленке стали просто так, без повода, дарить даже бумажные денежки. Когда ее спрашивали, на что она копит, Аленка отвечала, что на велосипед, потому что так же отвечала подружка со двора Любаша. Но на самом деле Аленка не хотела ни велосипед, ни «Денди», ей просто нравилось собирать денежки. Верочка тогда еще совсем ничего не смыслила и к рублям интереса не проявляла, что также помогало сохранять накопления при себе. И все было прекрасно. У Аленки собралось довольно много денег, оставалось только хоть что-нибудь захотеть. И за этим дело не стало.

Возле почты, куда мама брала каждый месяц Аленку и Верочку, был маленький магазин со всякой всячиной. Сидеть в очереди среди пахнущих валерьянкой и пылью стариков было тошно, и девочки постоянно отпрашивались туда, в соседнюю дверь, к прилавкам с чудесами, где подолгу могли разглядывать пластмассовые игрушки, фигурки ангелочков из стекла, кошек из меха, выглядящих совсем, как настоящие. Там же были разложены часы и бусы, помады и лаки для ногтей всевозможных цветов, заводные челюсти, резиновые пауки, кружки со знаками зодиака, кулоны и кольца «кошачий глаз», календарики с тетями почти без одежды, ручки с пятью стержнями, ластики в форме арбуза и еще много чего такого, что и помыслить сложно.

Именно среди этих невиданных сокровищ Аленка, которой тогда почти исполнилось восемь, нашла предмет своей страстной одержимости – бриллиантовое колье. Да, конечно, едва ли оно было именно бриллиантовое, но блестело не хуже, чем украшения из кино про мушкетеров. Оно было разложено на черном бархатном муляже безголовой шеи как раз на уровне Аленкиного роста, отчего разглядывать его можно было, даже не поднимаясь на цыпочки. И каждый раз, когда мама звала сестер домой, закончив свои почтовые дела, уходить не хотелось. Рядом с этим великолепным колье, в отрыве от фантазии представлявшим собой всего-навсего ряд стеклянных страз в квадратных гнездах из мягкого серебристого металла, был ценник, и число на нем, хоть и было довольно длинным, не превышало размера сбережений из пакета. Для верности решено было вернуться домой, отсчитать нужную сумму и только потом, вечером, посвятить маму в грандиозные планы по приобретению прекраснейшей вещи на свете.

Никаких сомнений в том, что мама одобрит покупку, не было. Во-первых, Аленкина учеба в школе началась очень успешно и прошла почти без замечаний по поведению, если не брать в расчет тот случай, когда она отвлеклась и заигралась с гибким пластиковым карандашом. Во-вторых, кроме сопровождения в магазин, ничего более не требовалось. Деньги были. Ну и в-третьих, невозможно было отрицать великолепие бриллиантового колье. Только слепой мог решить, что эта вещь не самая лучшая из возможных. Наоборот, крайне странно, что уже целых три раза они с мамой успели сходить на почту, и за это время никто так и не купил это восхитительное украшение.

Едва дождавшись окончания ужина, Аленка решилась было объявить о своем сокровенном желании, но, как назло, в гости пришли тетя Маша и дядя Петя. Они обсуждали с мамой какие-то ужасно скучные дела, связанные с платой за квартиру, или что-то еще коммунальное. Аленка ходила туда-сюда, доставала и снова прятала свой пакет, но соседи все не уходили, а потом и вовсе согласились попить чаю. Тетя Маша, конечно, тут же принесла из своей квартиры вафельный торт, но сейчас Аленке было не до него. Терпения не осталось вовсе и, волоча за собой пакет с монетами и купюрами, Аленка ворвалась в кухню:

– Вот, мама! Я решила!

Кажется, дядя Петя тогда поперхнулся чаем, и мама принялась стучать по его защитного цвета спине. Закончив, она спросила:

– Что ты решила, доча?

Соседи тоже смотрели на нее с любопытством.

– Я решила, на что потрачу свои деньги. Я посчитала, здесь хватает. Точно. Даже еще останется. Там надо сто рублей, а у меня сто и еще почти десять раз по сто.

Аленка видела, как изменилось выражение лица дяди Пети. Сначала, поборов приступ кашля, он смотрел с интересом, потом чуть не засмеялся, а теперь опустил глаза вниз и словно чертил пальцем на скатерти невидимые знаки. Именно он нарушил повисшую ненадолго тишину:

– Дай-ка посмотреть, что у тебя там?

Аленка передала мешок, и сосед запустил в него ладонь, выудив пригоршню монеток. Разглядывал он их недолго, а потом тяжело, как показалось Аленке, вздохнув, посмотрел на маму. Она ответила рассеянно:

– Я уж и забыла про этот мешок, Петр Андреич. Играет она с ним и играет. Да и чего там, копейки…

В тот вечер Аленка узнала новое слово «деноминация» и научилась отличать серп и молот от двуглавого орла.

Великолепное колье так и не купили, отговорившись какой-то немыслимой ерундой. Вместо него мама подарила свою старую, но настоящую взрослую сумку и цепочку, похожую на золотую, но, конечно, не такую восхитительную.