Рабочий дневник Альберта Кэмпиона

Том 4, с. 32 и далее

ДЕЛО О ГРАНИЦЕ

Дата: 8 августа 1933 г.

Место: Лондон.

Официальные лица: старший инспектор Станислаус Оутс, Центральный филиал отдела криминальных расследований, Скотленд-Ярд.

Личные заметки: мое первое «расследование, не вставая с кресла».

Выдающееся слепое пятно в мышлении Оутса, когда заходит речь о женщинах.

Жаль девушку.

В ту ночь в Лондоне стояла такая жара, что мы в нашей городской мансарде спали с распахнутым потолочным окном, добровольно впуская к себе черную, как копоть, ночь, пока та приносила хоть какое-то дуновение ветерка, шевелившего удушливый воздух. Жара висела над темным горизонтом, и под опрокинутой чашей неба беспокойно вздрагивал во сне задыхающийся город.

Ранние выпуски вечерних газет принесли известие об убийстве. Я прочитала о нем около трех часов следующего дня. Мозг с трудом воспринимал подробности, веки слипались, и отпечатанные слова казались далекими и никак не связанными с реальностью.

То была вполне простая история, или так мне показалось. Прочитав заметку, я передала газету измученному жарой Альберту Кэмпиону, который заглянул на обед и теперь тихо сидел в углу, моргая из-под очков.

Газеты называли это убийство «Делом о стрельбе в Коул-корте», и факты выглядели крайне незатейливо.

В час ночи, когда Вакейшен-стрит, пропахшая знойными испарениями, была почти пустынна, патрульный полицейский увидел, как какой-то мужчина споткнулся и упал на мостовую. Поскольку все мысли констебля занимала ужасающая ночная жара, вполне естественно, что он воспринял случившееся как обычный обморок и, расстегнув незнакомцу воротник, вызвал «скорую».

Однако, когда прибыли врачи, оказалось, что мужчина мертв, и тело отвезли в морг, где обнаружилось, что причиной смерти стала пуля, вошедшая точно между лопаток. Пуля проделала небольшое отверстие и, пробив левое легкое и зацепив сердце, в конце концов застряла в грудной клетке.

В связи с вышеупомянутым, а также тем фактом, что констебль не слышал никаких необычных звуков, разумно было предполагать, что выстрел был сделан с небольшого расстояния из оружия с глушителем.

Мистер Кэмпион проявил к случившемуся лишь вежливый интерес. День был определенно жаркий, и история в газете не выглядела особо оригинальной или волнующей. Он сидел на полу, вытянув перед собой длинные ноги, и терпеливо читал заметку.

– Кто-то, так или иначе, умер, – наконец проговорил он и, помедлив, добавил: – Бедняга. Из огня да в полымя… Господи, да там само место к подобному располагает. Ты когда-нибудь бывала на Вакейшен-стрит, Марджери?

Я не ответила, размышляя над тем, как странно, что всеобщий раздражитель вроде жары способен внезапно придать десяткам ситуаций, возникающих повсюду в большом городе, почти личный характер. Мне вдруг стало отчаянно жаль застреленного, кем бы тот ни был.

О реальной подоплеке описанного в газетной колонке нам рассказал Станислаус Оутс, который, разыскивая Кэмпиона, заглянул ко мне вскоре после четырех. Тогда он был старшим инспектором-детективом, и у него только начинала появляться привычка обсуждать свои проблемы с бледным молодым человеком в очках в роговой оправе. У них были странные отношения, вовсе не умного любителя и скромного полицейского – скорее, раздражительного и воинственного полицейского, который пытается выместить злость на безобидном и дружелюбном представителе общественности.

На этот раз Оутс пребывал в полном замешательстве.

– Преступление как раз в твоем вкусе, – коротко сообщил он Кэмпиону, садясь. – Оно вообще из области фантастики.

Помедлив, он объяснил, что имеет в виду, предварительно успокоив свою совесть замечанием, что не его дело обсуждать случившееся, и в высшей степени нелогично извинился, оправдавшись жарой.

– Низкопробное убийство, – оживленно продолжил он. – По сути, бандитская разборка. Скорее всего, вряд ли интересное для любителей уголовной романтики. Однако оно задело меня сразу в двух отношениях: во-первых, человек, застреливший того парня, просто не мог этого сделать, а во-вторых, потому что я ошибся насчет девушки. Они столь типичны, эти девицы, что даже на пресловутое исключение из правил рассчитывать не приходится. – Он вздохнул, будто воистину опечаленный этим обстоятельством.

Мы выслушали историю Джозефины, сидя в невыносимо жаркой квартире, и, хотя я не видела эту девушку ни тогда, ни после, я никогда не забуду, как мы, тяжело дыша, слушали инспектора.

По словам Оутса, она была девушкой Донована, и Станислаус описал ее нам так: стройная, плоскогрудая, с черными волосами и с глазами русской мадонны на нежном личике. Она носила кружевные блузки с золотым орнаментом, а также цепочки, крестики и хрупкие броши, для надежности закрепленные позолоченными английскими булавками.

– Ей было всего двадцать, – сказал Оутс и загадочно добавил, что мог бы поспорить и был бы прав, что нет большего дурака, чем старый.

Он продолжил рассказывать про Донована, который, похоже, провел десять лет из своих тридцати пяти в тюрьме. Инспектор, судя по всему, не стал из-за этого думать о нем хуже – просто поместил его в определенную категорию в своем мозгу, и только.

– Грабеж с применением насилия, – сказал он, махнув рукой, и удовлетворенно улыбнулся, будто это все объясняло. – Джозефине было шестнадцать, когда он ее нашел, и с тех пор по его милости она пребывала в настоящем аду.

Пока мы еще не утратили интерес, он упомянул Джонни Гилчика – того самого, которого застрелили.

Оутс, никогда не отличавшийся особой сентиментальностью сверх той, которую требовали обстоятельства, позволил себе откровенно высказаться по поводу Джозефины и Джонни Гилчика. Он сказал, что у них была любовь – внезапная и до боли нелепая, и признался, что впечатлен ею.

– У меня когда-то была тетушка, которая любила рассуждать про Настоящее Чувство, – пустился в объяснения он. – И мне это казалось полнейшей глупостью, но, после того как я познакомился с историей этих двух изначально самых заурядных молодых людей, узнал, как они встретились и воспылали неземной любовью друг к другу, слившись в итоге в единую пламенную сущность, я обнаружил, что разделяю тетино мнение, хотя и не одобряю саму формулировку.

Он сделал паузу, и на его гладком с нездоровым цветом кожи лице появилась обескураживающая улыбка.

– Так или иначе, мы оба ошибались, – пробормотал он, – моя тетя и я. Джозефина подвела своего Джонни, как и следовало ожидать, а после того, как с ним случилось то, что случилось, и он оказался в морге, где ему самое место, она совершила клятвопреступление в отношении своей бессмертной души, подтвердив под присягой алиби его убийцы. Суть не в том, что ее свидетельство что-то значило. Это к делу не относится. Остается фактом, что она воистину сделала все, что могла. Можешь считать меня сентиментальным, но меня такой итог вгоняет в тоску. Я думал, что она искренняя девушка, но ошибся.

Мистер Кэмпион слегка пошевелился.

– Можно поподробнее? – мягко спросил он. – Мы видели только вечернюю газету, но пользы от нее немного.

– Если честно, факты сбивают с толку, – сердито уставился на него Оутс. – Где-то должна быть некая зацепка. Нечто настолько простое, что я полностью его упустил. Собственно, потому я к тебе и пришел. Подумал, что, возможно, ты согласишься сходить и взглянуть на место преступления. Как тебе?

Никто не двинулся с места – настолько было жарко. Наконец инспектор взял кусок мела и набросал грубую схему прямо на голых досках деревянного сиденья.

– Это Вакейшен-стрит, – пояснил он, проводя мелом вдоль трещины. – Бóльшая ее часть, где расположены почти все оптовые склады. А здесь – ящик для песка, который отмечает границу между двумя полицейскими участками. Возьмем его за точку отсчета. Вот тут, на десять ярдов левее, вход в Коул-корт – тупик, образованный двумя стенами складских зданий и кафе в дальнем конце. Кафе – вполне законное предприятие, открытое всю ночь и обслуживающее рабочих двух крупных типографий, расположенных дальше по улице. Но оно также является своего рода неофициальной штаб-квартирой банды Донована. Джозефина сидит внизу за столом и следит за дверью. Одному Богу ведомо, в какие часы девица работает. Такое впечатление, будто она там постоянно.

Он ненадолго замолчал, и мне вспомнилась только что пережитая знойная ночь. Я представила себе сидящую в душном заведении девушку с маленькой грудью и большими черными глазами.

– Итак, далее, – продолжил инспектор. – В кафе есть комната наверху, на втором этаже. Именно там наш друг Донован провел бóльшую часть вечера. Полагаю, с ним была компания друзей, и со временем мы всех их отыщем. – Он склонился над схемой. – Джонни Гилчик умер вот здесь. – Он сделал пометку примерно в фут в поперечнике недалеко от обозначения ящика с песком. – Полицейский А стоял на улице, и он увидел, как Гилчик остановился под фонарем, пошатнулся и упал. Полицейский позвонил констеблю с противоположного участка, и они вместе вызвали «скорую». Ничего необычного. Есть лишь одна сложность. Где был Донован, когда стрелял? Не забывай, на улице тогда находились двое полицейских. В момент выстрела один из них, с Невер-стрит (полицейский Б), обходил складской двор, но другой, с Филлис-корт (полицейский А), был на месте и не дальше чем в сорока ярдах, и именно он увидел, как упал Джонни Гилчик, хотя выстрела не слышал. Говорю тебе, Кэмпион, на всей улице просто негде укрыться. Как Донован вышел из кафе, где он встал, сумев выстрелить Джонни точно в спину, и как он вернулся назад незамеченным? С обоих сторон тупика – сплошные бетонные стены складов, сзади кафе никак не обойти. Не мог он и по крышам перебраться. Склады возвышаются над кафе, будто лайнеры над буксиром. Если бы он вышел на улицу, кто-то из полицейских наверняка должен был его заметить. Как он сумел?

– Возможно, это был не Донован, – предположила я, получив в ответ на свою дерзость полный сожаления взгляд.

– Это единственный точно известный мне факт, – тяжело проговорил инспектор. – Я знаю Донована. Он один из немногих английских гангстеров, кто носит оружие. Он также пять лет пробыл в нью-йоркской банде до отмены сухого закона и, к несчастью, склонен к запоям. После каждого запоя у него начинается период черной депрессии, когда бандит способен на что угодно. Джонни Гилчик в свое время был в банде Донована, и, когда Джонни влюбился в Джозефину, он выдал банду полиции, что стало для Донована еще бóльшим оскорблением. – Оутс усмехнулся. – Донован рано или поздно разделался бы с Джонни. Это был лишь вопрос времени. Подобного исхода ожидали и вся банда, и вся округа. Донован открыто заявил, что следующий раз, когда Джонни появится в кафе, станет для него последним. Джонни заглянул туда вчера вечером, но перепуганная девушка велела ему поскорее убираться подальше, и в конце концов он вышел из тупика, свернул за угол и направился по улице. И тут его застрелил Донован. Иного быть не может, Кэмпион. Доктора говорят, что смерть наступила практически мгновенно. Джонни Гилчик и трех шагов не мог пройти с той пулей в спине. Что касается оружия – не менее очевидно, что оно принадлежало Доновану. Пока что мы не выяснили, какое именно, но нам известно, что у него имелся пистолет подобного типа. Дело ясное и простое – если бы мы только знали, где находился Донован, когда стрелял.

Мистер Кэмпион поднял глаза, задумчиво глядя из-под очков.

– Девушка, как ты говоришь, подтвердила алиби Донована? – спросил он.

– Вроде того, – пожал плечами Оутс. – Она горячо утверждала, что тот все время был в комнате наверху и ни разу оттуда не выходил. Даже под страхом смерти она не изменила бы свои показания – клялась жизнью и все такое прочее. В любом случае это ничего не значило, но мне было прискорбно это слышать, когда ее дружок еще не успел остыть. Естественно, она покрывала банду, и, вероятно, у нее для этого имелись все причины. И все же я испытал сильное разочарование, когда она по своей охоте, до того как ее спросили, сообщила про алиби.

– А, так она сообщила сама? – заинтересовался Кэмпион.

Оутс кивнул, выразительно блеснув маленькими серыми глазками.

– Прямо-таки навязала нам свои показания. Примчалась в полицейский участок и выложила все как на духу с таким видом, будто совершала благое дело. Обычно я не слишком брезглив, но, должен тебе сказать, мне стало слегка противно. Если честно, я высказал все, что о ней думаю, а потом предложил ей пойти и взглянуть на труп.

– Не слишком любезно с твоей стороны, – мягко заметил мистер Кэмпион. – И что она?

– Ударилась в слезы, как это обычно с ними бывает, – раздраженно бросил Оутс. – В любом случае нас мало волнует поведение девиц вроде Джозефины. Она спасала собственную шкуру. Не прояви она подобного энтузиазма, я бы ее простил. Нам важен Донован. Где был Донован, когда стрелял?

Внезапно раздалась пронзительная трель телефонного звонка, и Оутс, словно извиняясь, взглянул на меня.

– Боюсь, это по мою душу, – сказал он. – Я оставил номер сержанту. Вы не против?

Он снял трубку, послушал, и выражение его лица изменилось. Мы наблюдали за ним с нескрываемым интересом.

– Вот как? – бесстрастно произнес инспектор после долгой паузы. – В самом деле? Что ж, это ведь в любом случае не важно?.. И все-таки зачем она это сделала?.. Что?.. Полагаю, да… Да?.. В самом деле?

Похоже, его ошеломило услышанное на другом конце провода, явно оказавшееся важнее всего сказанного раньше.

– Вы уверены?.. Точно?.. Что?

Бубнивший в трубке далекий голос что-то поспешно объяснял, вызывая все большее раздражение инспектора.

– Ладно-ладно, – наконец бросил Оутс. – Я дурак… Все мы дураки… Пусть будет по-вашему, черт бы вас побрал!

На этой грубой реплике он бросил трубку.

– Алиби остается в силе? – подал голос мистер Кэмпион.

– Да, – проворчал инспектор. – Несколько типографских рабочих, бывших внизу, клянутся, что Донован за весь вечер не проходил через заведение. Они вполне здравомыслящие люди и надежные свидетели. И тем не менее Джонни застрелил Донован. Я в этом уверен. Насколько я могу судить, он стрелял из-за бетонного угла склада пианино. – Оутс рассерженно повернулся к Кэмпиону. – Можешь это объяснить?

– Знаешь… – Мистер Кэмпион слегка смущенно откашлялся. – Мне только что пришли в голову две мысли.

– Тогда выкладывай. – Инспектор закурил сигарету и утер лицо. – Давай, я не гордый.

Мистер Кэмпион снова кашлянул.

– Ну… гм… во-первых, жара, – в немалом замешательстве проговорил он. – И во-вторых, одна из тех ваших стен.

Инспектор негромко выругался, но тут же извинился.

– Завидую тому, кто смог бы забыть ту жару, – сказал он. – А что там насчет стены?

Мистер Кэмпион с несколько виноватым видом склонился над нарисованной на досках схемой.

– Вот угол склада, – показал он, – а вот ящик с песком. Здесь, правее, – фонарный столб, где нашли Джонни Гилчика. Дальше, направо, – констебль с Невер-стрит, осматривающий внутренний двор и временно отсутствующий на месте преступления, а налево, по другую сторону от входа в Коул-корт, еще один констебль, с Филлис-корт. Можно считать, что… гм… условия задачи ограничиваются четырьмя непроходимыми стенами – двумя бетонными стенами и двумя полицейскими. – Поколебавшись, Кэмпион робко взглянул на инспектора. – Когда полицейский перестает быть преградой, Станислаус? Как раз на такой жаре… тебе не кажется?

Оутс, прищурившись, уставился на Кэмпиона.

– Черт побери! – вырвалось у него. – Черт побери, Кэмпион, похоже, ты прав. Я так и знал, что речь идет о чем-то настолько простом, что оно у меня прямо под носом.

Оба встали рядом, глядя на схему. Нагнувшись, Оутс поставил мелом крест у входа в тупик.

– Это тот фонарный столб, – сказал он. – Дай мне телефон. Погоди, пока я переговорю с тем парнем.

Пока он вел оживленную беседу, я потребовала объяснений от мистера Кэмпиона, и он наконец их дал, как обычно с извиняющимся видом.

– Ну, в общем, – сказал он, – вон там ящик с песком, который отмечает границу между двумя полицейскими участками. Полицейский А, крайне уставший и измученный зноем, видит, как какой-то человек падает в обморок от жары под фонарным столбом на его территории. Человек этот достаточно тщедушен, и полицейскому А приходит в голову мысль перетащить его к следующему фонарному столбу по другую сторону от ящика с песком, где тот автоматически перейдет под ответственность полицейского Б, который уже идет в эту сторону. Полицейский А совершает желаемое и стоит, склонившись над неподвижным телом, когда подходит его коллега. Поскольку полицейский А ничего не знает о пулевом ранении, вход в тупик, откуда хорошо видна комната на втором этаже кафе, не имеет для него ни малейшего значения. Сегодня же, когда он наверняка понял всю важность этого факта, он, очевидно, предпочитает придержать язык за зубами.

Оутс вернулся от телефона с торжествующим видом.

– Первый полицейский взял сегодня утром отпуск, – объявил он. – Ишь, тертый калач! Наверняка понял, что парень мертв, решил, что это из-за жары, и не хотел, чтобы его самого таскали на допросы. Странно, что я с самого начала этого не сообразил.

Какое-то время мы молчали.

– А… девушка? – наконец спросила я.

Инспектор нахмурился, и на его лице промелькнула гримаса сожаления.

– Девушку жаль, – ответил он. – Естественно, это, скорее всего, был несчастный случай. Наш человек, который все видел, сказал, что точно не знает.

Я уставилась на него, и он поспешно объяснил:

– Мой сержант, звонивший насчет алиби, рассказал мне подробности. Когда Джозефина переходила улицу после того, как побывала сегодня утром в морге, она шагнула под автобус… Да, все случилось мгновенно. – Он покачал головой, словно испытывая неловкость. – Она думала, что совершает некий жест, когда прибежала в участок. Бандиты, видимо, велели ей поклясться, что в комнате наверху никого не было, – вероятно, это было первое, что пришло им в голову, пока они не поняли, какая им выпала удача. Так что, когда она прибежала к нам, она, скорее всего, полагала, что рискует жизнью, выдавая убийцу ее Джонни, в то время как на самом деле попросту обеспечила ему алиби… Странно, как порой складывается, да? – Он с любовью взглянул на Кэмпиона. – Все потому, что ты не забиваешь себе мозги человеческим фактором и оттого так быстро соображаешь. Мыслишь обо всем в категориях А и Б. В том-то и вся разница.

Мистер Кэмпион, самый мягкий мужчина на свете, не стал это комментировать.