Теплые зловонные испарения, поднимающиеся от канала к широкой дороге, смешивались с едкой пылью, обрывками бумаги и преждевременно упавшими листьями. За пузатыми балясинами ограждения переливалась серебром и золотом вода, а дальше, у дорожки, бродил конь, топоча копытами по глине.

Высокие дома демонстрировали классическую георгианскую симметрию, а тусклый свет фонарей скрадывал облезлые стены, и лишь ярко освещенные интерьеры за окнами без штор говорили о том, что общественный статус этого жилья уже не так высок, как прежде. Здесь царила атмосфера тишины, уюта и… забвения.

Найдя нужный номер, Кэмпион толчком отворил изящную, но некрашеную калитку. Входная дверь под квадратным навесом на столбиках была открыта, и единственная пыльная лампочка скупо освещала темный линолеум и облупившиеся желтые стены. На нижнем этаже свет не горел; где-то наверху неразборчиво лопотало радио.

Кэмпион позвонил, и в дальнем конце прихожей рядом с небольшой лестницей появился прямоугольник яркого света – и тут же исчез. Он ждал. Через некоторое время свет опять появился, и, судя по скрипу пола, кто-то быстро двигался в сторону сыщика.

Подошедшая женщина оказалась вполне ожидаемого типа. Невысокая, подвижная, со старомодной сложной прической, в шелковом платье, украшенном по вороту и на манжетах узкими полосками белого кружева.

Мистер Кэмпион призвал на помощь всю свою отвагу, а осторожность прогнал.

– Я насчет мисс Пай, – сказал он. – Мы могли бы поговорить?

Ему повезло, и он понял это сразу. Женщина вышла, чтобы его рассмотреть, и уличный фонарь осветил ее лицо – маленькое, умное, с пронзительными глазами и вздернутым носиком; такими носиками было принято восхищаться лет сорок назад.

– Почему бы и нет. – Она оглянулась с заговорщицким видом. – Идемте ко мне, в кухню. Там нам не помешают. – Женщина взяла его за рукав и потянула за собой, шурша по дороге юбкой. – Вот сюда. – Они вошли в маленькую аккуратную комнатку, очень нарядную, несмотря на чисто практическое назначение. – Садитесь, устраивайтесь поудобней. Не роскошно, но опрятно и уютно.

Смех у нее было приятный, с искренним весельем, а ее приветливость казалась высшим уровнем гостеприимства.

– Не знаю, кто вы, – улыбнулась хозяйка, – но вижу: вы славный молодой человек. Вы знали Хлою? Бедная девочка, какой конец… Радовалась, что хорошо устроилась. Глоточек стаута? Ничего другого в доме нет… Глупости! Конечно, выпьете! – И она метнулась к буфету.

Глядя на нее при ярком свете, Кэмпион решил, что ей около шестидесяти, но дама она боевая, вполне собой довольная и в душе остается молодой.

Панель над полкой была оклеена театральными фотографиями, и, возвращаясь со стаканами, хозяйка заметила, что Кэмпион рассматривает снимки.

– Я вон там, слева, – сообщила она. – С пикантным бантиком. И не притворяйтесь, будто обо мне слышали, вы еще тогда пешком под стол ходили. Рене Роупер мое имя. В Вест-Энде ни разу не выступала. Я пахала на гастролях. Так что там насчет Хлои? Вы ее молодой человек, да?

Мистер Кэмпион ответил не сразу.

– Не совсем, – покачал головой он. – Мы, в общем-то, были едва знакомы. Но я ею заинтересовался и хотел бы узнать о ней побольше.

– Она вам задолжала? – Взгляд умных глаз неожиданно стал суров, и Кэмпион поспешил ее разуверить:

– Нет-нет. Ничего подобного. По правде говоря, я пришел вовсе не по делу. Просто у нее кое-что есть, мне хотелось бы…

– Не продолжайте. – Рене перегнулась через стол и слегка шлепнула его по руке. – Я поняла. Все ее вещи отойдут этим жутким родственникам. А вы женаты. И если у нее завалялось письмецо-другое, может получиться неловко. Я в такие дела не вникаю, мой мальчик. И скажу вам: вы не первый симпатичный молодой человек, который приходит с подобной бедой. Я вас отведу в ее комнату, и вы поищете. Только придется чуточку подождать, так что допивайте без суеты. И смотрите, никому ни слова, а то, если эта миссис Поул прознает, не видать мне спокойной жизни.

Мистер Кэмпион растерялся. Никогда он не придумал бы себе такую легенду, но в сложившихся обстоятельствах опровергать ее было бы нелепым рыцарством.

Рене Роупер неверно поняла его молчание.

– Они непременно явятся, их только смерть остановит, – сказала она и добавила серьезную нотку: – Если я знала Хлою, придут непременно. Не стану говорить о ней, о мертвой, плохо, но мы не были близкими подругами. Она у меня снимала кладовку наверху – когда уезжала, а когда жила в Лондоне – двухкомнатный номер на втором этаже, очень хороший, можно сказать, с ванной.

– А вы давно ее знали, миссис…

– Мисс, – поправила она, улыбаясь и блестя глазами. – Жениться на мне, голубчик, никто не спешил. – Рене рассмеялась, по-детски радостно и заливисто. – Ах, дорогой мой, вот были деньки! Дайте-ка вспомнить… С Хлоей мы познакомились лет десять назад, но она бывала наездами, и толком я ее не узнала. Она не в моем вкусе. Нет, не плохая, да и вы, наверное, знали ее с лучшей стороны.

Мистер Кэмпион слушал внимательно, но с видом не очень умным, и мисс Роупер смотрела на него озадаченно.

– Мужчинам девушка быстро надоедала, – пояснила она и чуть помедлила, но, не дождавшись реакции собеседника, продолжила: – У нее было много парней, но любой через неделю-другую уже видел ее насквозь… Вот я злючка! Я не то хотела сказать. Впрочем, именно то. Рене, будь честна. Хлоя была злобной и подлой и, на мой взгляд, слишком властной. Я так и скажу, пусть она даже умерла, бедняжка.

Убедившись, что стакан гостя еще полон, мисс Роупер быстро наполнила свой и продолжила:

– Заметьте, пока они были влюблены, все для нее делали. Она как сыр в масле каталась.

Мистер Кэмпион уже собрался осторожненько расспросить о своих предполагаемых соперниках, но этого не понадобилось. Мисс Роупер окончательно погрузилась в омут сплетен.

По ее словам, Хлое Пай нравились богатые мужчины, особенно в последние годы. Поскольку она выступала в основном в водевилях, то с собратьями по цеху близких связей не имела и предпочитала находить кавалеров по другую сторону рампы.

– Если ей везло, она зазнавалась, а если дела шли плохо, становилась злобной. Таких, как она, полно, и не только в мире театра. Когда ей доводилось играть в Вест-Энде – такое иногда случалось – и она заезжала взять вещи из кладовки, – так гордо держалась, что прямо куда тебе! Зато когда вернулась из-за границы с пустыми карманами, совсем иначе разговаривала. Пока не получила роль во «Фрегате», нервная была. – Мисс Роупер покивала, подтверждая собственные слова. На ее лице, несмотря на возраст еще довольно свежем, застыло серьезное выражение. – Это правда, – заключила она.

Тут на лестнице раздались шаги, и хозяйка вскочила.

– Наконец-то спустилась. Подождите минутку.

Она поспешила вон из кухни, высоко держа голову с замысловатой прической и шурша платьем.

Из прихожей донесся шепот, и вскоре мисс Роупер вернулась.

– Нелегко им сейчас в театре, – сказала она с улыбкой. – Им и так пришлось понервничать, а теперь и вовсе – как будто черная полоса. Актеры – народ суеверный. Сейчас женщина приходила из «Фрегата». Принесла кучу Хлоиных вещей из ее уборной. Между нами, мне кажется, руководство просто не хочет, чтобы Хлоины родственники рыскали за кулисами. Дамочка сказала, что сама отнесет вещи наверх, ну я и дала ей ключ. Потому вам и пришлось подождать.

У мистера Кэмпиона сделались пустые глаза.

– Из театра? – переспросил он, надев, как делал в юные годы, спасительную личину глупости. – Актриса?

Мисс Роупер хихикнула:

– Нет, голубчик. Далеко не каждая женщина в театре – актриса. Не знаю, кем эта работает, но можете мне поверить: не актриса. Больше похожа на рабочую лошадку. Секретарша, наверное, или в администрации трудится. Она сказала, ее зовут мисс Финли… или Финборо, как-то так. Ну ладно, вы пойдете искать свои любовные письма?

Вслед за стремительной мисс Роупер Кэмпион поднялся в большую квадратную комнату, занимавшую вместе с примыкающей к ней спальней весь второй этаж. Она была примерно такой, как он и ожидал: мебель с яркой ситцевой обивкой, пыльные портьеры… У камина стояли столик и кресла, а над камином висел скверно выполненный рисунок – Хлоя в театральном костюме – с размашистой подписью и в хорошей рамке. Другие картины были либо пошло-сентиментальные, либо комические иллюстрации из журналов. Книги отсутствовали, и только маленький письменный стол с выдвижными ящиками намекал на некоторую умственную деятельность.

Хозяйка удивленно хмыкнула.

– Быстро же воздух становится затхлым, – жизнерадостно заметила она. – Вы не откроете окно?

Кэмпион открыл, а женщина подошла к столу.

– Ох ты! Вас, мой мальчик, опередили. Дамочка из театра тоже тут порылась. Ящики не до конца задвинуты, их просматривали второпях. – Мисс Роупер весело кивнула на переворошенное содержимое ящика.

– Утром, когда я принесла из прачечной белье, здесь был порядок. Я заглядывала в ящики. Могу даже сказать, что искала хоть какие-нибудь деньги. Хлоя должна мне за неделю или около того, и я хотела бы забрать плату сейчас, а не ругаться потом с ее невесткой. Не нашла, конечно, ни пенни. Да я бы и не взяла. Скорее всего. По крайней мере, не больше того, что мне причитается. Хотя, видит Бог, я ей не раз давала денег. Наверное, эта дамочка и в кладовке покопалась. Ключ я ей дала. Идемте-ка.

Гостья и вправду побывала в кладовке. Тщательно осмотрев две жестяные коробки со старыми письмами, программками и открытками, мисс Роупер пришла к выводу, что женщина «все тут прочесала».

– Ну надо же! – воскликнула она, делая большие глаза и плутовато улыбаясь уголками рта. – Бывают же наглые люди. Интересно, что она искала, лиса… Держу пари, старается для какого-нибудь приятеля из театра. – И мисс Роупер весело фыркнула. – Вы не один, голубчик. Вас таких десятки! Что там насчет ваших писем? Эта миссис Поул все тут проверит. Ладно, пусть немного расширит кругозор.

Мисс Роупер пришла в восторг от своего замечания, а Кэмпион, за которого мисс Финбро сделала всю работу, думал, как бы поделикатнее выйти из положения.

– Мне, наверное, не стоит волноваться, – сказал он. – Мое… то, что я искал, наверное, не здесь.

Хозяйка метнула на него внимательный взгляд и мигом придумала объяснение его словам.

– Так вы настоящий писатель, да? Понимаю. Видимо-невидимо писанины, и все в одинаковых блокнотах. Целые стопки бумаг. Знаю. Такое, дорогой мой, не хранят. Никакая девушка не захочет иметь у себя бумажный склад. Не стоило вам и волноваться. Хранят только маленькие листочки с опасным содержанием. И никто не станет развлечения ради читать всякие там жизнеописания. Ну все, теперь вы можете быть спокойны. Пойдемте вниз.

Они прошли через большой темный дом, красота которого навсегда ушла в прошлое, и снова заговорили о несчастном случае.

– Один из братьев Брок – они у меня на третьем этаже – сказал, что в газетах намекают, будто это похоже на самоубийство. У судей просто не хватало данных для вердикта. Но уж в чем я уверена, так в том, что никакое это не самоубийство. Хлоя себя не убивала. Слишком уж тщеславная была, если вы понимаете, о чем я. И потом… Она устроилась в успешное шоу, блистала и тому подобное. Никогда еще дела у нее не шли так хорошо. Никогда! Я уверена: у нее в администрации театра имелась какая-то мохнатая лапа. Она ведь, знаете, уже выдыхалась, это нужно признать. Уже не та славная девочка, понимаете ли. Сорок два ей стукнуло, я точно знаю. Так вот, похоже ли, что Хлоя совершила самоубийство?

– Она и не совершала, – отстраненно заметил Кэмпион. – Я там как раз был.

– Правда?! Вы все видели?! – напустилась на него мисс Роупер. – Какая удача! Вы-то мне и нужны. Могу я вас попросить перемолвиться парой слов с одним моим постояльцем? Это будет по-христиански и очень меня выручит. Я просто до безумия за него переживаю. Ему бы пошло на пользу поговорить с тем, кто сам все видел.

Кэмпион колебался, но отказать было бы более чем невежливо. Хозяйка опять потянула его в кухню.

– Вы посидите, выпейте, а я его приведу. – Она усадила Кэмпиона в кресло. – Он совсем еще мальчик, только что из колледжа. Не помню, Оксфорд или Кембридж. Ну и конечно, пишет пьесу; снимает у меня мансарду. Думаю, кое-какие деньги у него водятся, но он говорит, там нужная атмосфера, ну я и делаю для него что могу. Пьеса-то, наверное, жуткая. Старомодная, судя хотя бы по тому, что он в мансарде желает писать. Я ему так и говорю, но вы же знаете, каковы эти юнцы из колледжа, – не понимаю, чему их там учат, наверное, отставать от жизни лет на тридцать. Но все же я прошу вас с ним поговорить, а то Хлоя взяла его в оборот. Не буду даже заикаться, что я насчет этого думаю. Она ему в тетушки годилась. Парень ее прямо не знаю кем считал и теперь страшно расстроен, бедняжка. Не ест, не спит. Отчасти даже упивается своим горем, а это до добра не доведет. Забрал себе в голову, будто она из-за него покончила с собой. – Мисс Роупер рассмеялась, но взгляд у нее стал мягче. – Ну какие же они славные в таком возрасте! Скажи ему, что он слишком самонадеян, так либо вообще не поверит, либо горло себе перережет. Просто объясните ему, что это был несчастный случай. Будьте лапочкой, сделайте мне одолжение.

Она быстро вышла, и Кэмпион не успел бы возразить, даже если бы хотел, но потом сунула голову в дверь и шепотом предупредила:

– Не смейтесь над ним. Ему очень плохо. Он только один раз до этого влюблялся; барышня работала продавщицей и напоминала ему Безжалостную красавицу Китса, ну а по мне, она, скорее, была похожа на Офелию, судя по его описанию. Анемичная такая.

Мисс Роупер снова исчезла и отсутствовала довольно долго. Кэмпион стоял у кухонного стола и размышлял о мисс Финбро и единственном во всем мире человеке, ради которого она пошла бы на столь сомнительное дело. Что же она нашла во время своих поспешных поисков?

Шаги мисс Роупер напомнили ему о предстоящем разговоре. Дверь открылась, хозяйка вошла, и ее разрумянившееся лицо выражало поистине материнскую заботу.

– Это вот мистер Питер Броум, – бодро представила она. – Знаю, что вам есть о чем поговорить.

Кэмпион смотрел через ее голову на молодого человека, который вошел в ярко освещенную кухню с видимой неохотой. Был он очень молод и очень красив – нежной, еще детской красотой. Он казался неестественно серьезным и двигался осторожно, неся свое горе, как большой полный сосуд, который мог расплескаться от малейшего толчка. Это придавало ему вид неуверенный и неуклюжий, отчего и ему самому, и окружающим делалось неловко. На широких худых плечах свободно висел старый твидовый пиджак, а дорогая полированная трубка – Питер цеплялся за нее, словно тонущий за соломинку, – была пуста.

Возвышаясь позади мисс Роупер, которая его явно обожала, он заговорил с Кэмпионом, и голос его, от природы низкий, да еще Питер басил, стараясь казаться взрослее, звучал совсем траурно.

– Добрый день. Не знаю вашего имени… – Сделав такое заявление, он смутился и добавил: – Впрочем, не важно. – Тут же осознав, насколько невежливо это прозвучало, Питер покраснел как маков цвет.

Ввиду деликатности положения мистер Кэмпион назвал одно из своих запасных имен, и мужчины обменялись торжественным рукопожатием. На этом церемония знакомства завершилась, и Питер Броум напряженным шагом прошагал через кухню, повернулся спиной к стене и принял непринужденную позу, но, перестаравшись, едва не потерял равновесие.

Мисс Роупер призывно посмотрела на Кэмпиона.

– Расскажите ему про несчастный случай, – велела она. – Ему следует знать.

– Нет-нет, прошу вас! – Питер сделал неловкий, но выразительный жест, однако его низкий голос прозвучал совершенно бесстрастно.

Юноша явно был на взводе, и Кэмпион почувствовал себя старым.

– Идемте выпьем где-нибудь, – предложил он.

Смущение Питера вышло за границы приличия.

– Только угощаю я, – сказал он, и его серьезный и несчастный взгляд встретился со взглядом Кэмпиона.

– Дорогой мой, мы можем угостить друг друга по очереди, – предложил сыщик, пытаясь отогнать чувство, что парень уже одной ногой в могиле.

– Хватит вам здесь топтаться, а то все закроется, – резонно заметила мисс Роупер и добродушно добавила: – Проваливайте уже. – Она повернулась к Кэмпиону. – Если больше не увидимся, то прощайте, удачи вам. Приятно было познакомиться. Ни слова миссис Сами-Знаете-Какой, а на малышку Рене вполне можете положиться. До свидания, мои дорогие, не свалитесь на обратном пути в канал.

Мисс Роупер выпроводила их на улицу, где уже стояла теплая ночь, и, когда они были в воротах, помахала вслед.

Кэмпион и его спутник, не надевший шляпы, шли по замусоренному тротуару, подгоняемые ветром.

Питер Броум отбросил назад кудри, слишком лохматые для байроновских, и посмотрел в небо, закрытое кое-где темными силуэтами крыш. У Кэмпиона мелькнула недобрая мысль: юноша нарочно подставляет свету фонаря свой великолепный профиль. Потом он все же решил, что это не так.

– Она просто прелесть, – неожиданно выдал Питер. – Но сплошной конфуз. Неудовлетворенный материнский инстинкт.

Он продолжил и тем не дал Кэмпиону, решившему было, что речь идет о Хлое Пай, сморозить страшную глупость.

– Заставила меня выйти к вам. Понимаю, я вам сильно докучаю, но, когда случается что-то страшное и бессмысленное, болезненное любопытство гонит нас выяснять, как именно все произошло, даже если сама причина события совершенно непостижима. Вам так не кажется?

Эта тирада выбила его из равновесия, и сосуд опасно покачнулся.

Мистер Кэмпион поспешил сказать:

– С ней и вправду произошел несчастный случай.

– Хотел бы я поверить, – вежливо отклонил предложенную ему версию Питер. – Не знаю, почему я с вами вообще это обсуждаю. Не хочу показаться грубым. Если бы вы знали ее так же, как я… Господи, какая невыносимая утрата! Она была чудесным человеком.

Голос его затих, а лицо, которое он поднял к лондонским звездам, было злое и, при всей удивительной красоте, страшное.

Придавленный грузом своих тридцати шести лет, Кэмпион подумал, что высокая трагедия – дело хорошее и человек может ею справедливо наслаждаться, но низкая трагедия с ее жуткой скрытой иронией просто опасна. Желание дать собеседнику хорошего пинка он сумел подавить только потому, что заподозрил: вызвано оно исключительно завистью.

В молчании они добрели до небольшого жалкого заведения под названием «Когтистый лев» – чуть улучшенного варианта кабака на задворках.

Угощать выпивкой совершенно незнакомого человека, да еще с риском облегчить перед ним душу – непросто, и Питер Броум опять принял скорбный вид. Он упрямо придерживался своего несколько примитивного понимания светской беседы: задавал бессвязные вопросы и старался ничем не выдать, что понял из ответов хоть слово.

Завсегдатаи бара – видимо, теплая компания – новым посетителям явно не обрадовались, и Кэмпион решил не задерживаться. Они с Питером честно выпили по две полпинты, чтобы каждый мог удовлетворить и гордость, и позыв к хлебосольству, и опять вышли в ночь.

Чувствуя, что заслужил право заняться наконец своими проблемами, Кэмпион уже собрался откланяться, но тут Питер его огорошил:

– Мне хотелось бы поговорить с вами о ней. Моя жизнь наполовину кончилась. Я ведь не знаю ее близких и никогда больше о ней не услышу. Словно какая-то дверь закрылась.

Мистер Кэмпион, вовремя сообразив, что беспристрастная характеристика Хлои Пай никак не поможет Питеру справиться с тоской, прогнал желание рассказать о ней правду.

– Если вы не против, пойдемте к каналу, – предложил Питер. – Там есть мост, можно на нем постоять.

Свое желание мистер Броум выразил робко, но с детской уверенностью, что оно будет удовлетворено, и они пошли по пустынной сухой мостовой к блестящей, слегка пахнущей воде. Когда они уже стояли у грязноватых перил и смотрели вниз на клочья пены и листья в ленивом потоке воды, мистер Броум задал не такой уж неожиданный вопрос:

– Наверное, если я скажу, что хотел бы прыгнуть вниз, вы сочтете меня дураком?

– Дружище, вы тогда, скорее, от дифтерии умрете, а не утонете, – не удержался Кэмпион, а Питер вдруг весело рассмеялся.

Однако его веселье прошло очень быстро.

– Я и есть дурак, – мрачно произнес он. – Господи, меня нужно пристрелить – за кривляние и позерство. «О Хлоя, нимфа средь цветов и нереида в водах». Это Д’Эрфей. Но у Картрайта лучше всего. Она ведь была старше меня на год или два.

– Я страшно обрадовался, когда это прочел. Думал, ну прямо знамение. А теперь… – Питер прислонился к перилам и потянулся, словно физическое усилие облегчило ему невыносимое бремя скорби. – Хлоя… сильно была изуродована? – резко спросил он, готовясь с суровым стоицизмом услышать самое худшее и ненавидя себя за это.

Мистер Кэмпион растерялся. Он пытался и, к своему ужасу, не мог вспомнить, что лучше излечивает – ужас или разочарование. Тогда, как и многие до него, он пошел на компромисс: поведал о трагедии правдиво, но без красочных подробностей.

Питер Броум молчал, и лицо его в свете фонаря было бледным и совсем юным.

– Спасибо, – сказал он, дослушав. – Спасибо вам. Вы меня фактически убедили. Я так боялся, что она покончила с собой.

– Почему же? Дела в театре шли отлично.

– В театре – да. – Самим тоном Питер выразил презрение к делам практическим, которые так волнуют и одновременно утешают тех, кто устал от своих чувств. – Проблемы у нее были в личной жизни. Мы друг друга любили. – Здесь Питер прямо посмотрел собеседнику в глаза, давая понять, что не потерпит ни малейшей насмешки.

Мистер Кэмпион, однако, и так хранил серьезность. Не настолько он был стар, чтобы не понимать: любовью, пусть даже обманчивой, пренебрегать нельзя.

– Я просил ее за меня выйти, – продолжал Питер с достоинством. – Но она всегда отказывала, придумывала дурацкие поводы – эту смехотворную разницу в возрасте и тому подобное.

– Сколько вам лет? – озадаченно спросил Кэмпион.

– Двадцать два. Видит Бог, достаточно, чтобы разбираться в своих чувствах. Когда она стала отменять встречи, я понял: у нее есть тайна, а не рассказывает она, потому что любит меня, иначе – я уверен! – не стала бы скрывать. В прошлое воскресенье мы должны были поехать на реку. Заранее договорились, и оба дождаться не могли этой поездки. Когда она сказала, что на выходные ей придется уехать, я не выдержал, и мы впервые серьезно поссорились.

Питер замолчал. В глазах у него была мука, словно он не мог справиться с огромным горем. Взяв себя в руки, он продолжил:

– Хлоя расстроилась не меньше меня. Потом мы помирились, и она во всем призналась. Оказывается, она была замужем, но несколько лет назад они расстались, а теперь муж ее нашел. Осознал, естественно, свою ошибку и захотел Хлою вернуть. Она решила поехать, чтобы поговорить с ним, выпросить развод. Имени его не называла. Я поклялся, что ни единой живой душе не скажу, но теперь это уже не важно. Сердце у нее было разбито, как и у меня. А потом я узнал о случившемся.

Кэмпион молчал. Он слегка сгорбился и оперся руками на перила. После рассказа о преградах, с которыми столкнулась юная любовь, история Хлои под его пристальным взором приобрела совсем иной оттенок. Он уставился на воду, а в голове у него маленькие фрагменты складывались в единую картину.

Сьютейн, несмотря на возражения других, берет Хлою в шоу. Вот он в полумраке партера велит Хлое не принимать приглашения его жены. Старается убедить доктора, что почти с ней не знаком. А вот Хлоя, сидя на коленях у Носка, заявляет: они с Джимми давние приятели. Гравировка на часиках. И последний штрих: мисс Финбро лихорадочно обыскивает бумаги погибшей Хлои.

Взгляд светлых глаз сделался суров; Кэмпион почти позабыл о Питере, чей молодой голос очень серьезно что-то вещал.

– Наверное, вы не одобряете развод. Простите, но, значит, вы забыли, что такое любовь. Она превыше всего. Она одна имеет значение. А ты беспомощен. Бессмыслица. Ничего нельзя сделать. Только задыхаться.

Мистер Кэмпион, который за последние несколько дней стал заметно мягкосердечней, испытал сильное желание с криком бежать от этого жуткого призрака ушедших лет, который бормотал ему волнующую правду и несправедливые обвинения. Но сыщик лишь запротестовал.

– У вас нет монополии на страдание. – Сказано было, впрочем, легким и дружеским тоном. – У вас, у молодых.

Питера Броума его тон ввел в заблуждение, он принял сочувствие за уступчивость.

– Конечно, но мы-то переживаем его впервые, – заметил он. – Хуже ничего и быть не может. А если бы могло – люди то и дело умирали бы. От подобных ужасных переживаний полностью меняешься. Жутко так говорить, но такая сильная боль даже как-то возвышает.

Мистер Кэмпион вспомнил о Линде, о Саре, о том, какой была Хлоя при свете дня, о Сьютейне и, наконец, о себе.

– Прощайте. – Он тепло пожал руку Питеру. – Хлоя умерла сразу, не почувствовав никакой боли. Лучше вам помнить именно об этом.

Кэмпион поспешил прочь, и его длинная темная тень заскакала от фонаря к фонарю. А мистер Броум остался на мосту со своим горем, печальным, прекрасным и таким же далеким, как звезды, что светили над его лохматой головой.