– «Трагическая смерть Хлои Пай: блестящую молодую танцовщицу настиг злой рок. Сегодня вечером, чуть позднее десяти часов, мисс Хлоя Пай, которая лишь накануне с триумфом вернулась на лондонскую сцену с номером в шоу „Старый Ворчун“ театра „Фрегат“, погибла, упав под колеса автомобиля. Трагедия произошла возле загородного дома мистера Джимми Сьютейна, где она проводила уик-енд. Мистер Сьютейн, бывший за рулем, когда случилось несчастье, находится в состоянии шока». Больше, кажется, нечего добавить, как считаешь? Коротко и ясно. Конечно, теперь они на нас налетят, как туча мух. Да и все равно налетели бы.

Дик Пойзер сидел в гостиной за бюро и крутил в пальцах ручку. Носок, который болтался рядом, сунув руки в карманы, нервно пожал плечами.

– Про «Ворчуна» и театр можешь сразу вычеркнуть, – посоветовал он. – Это не напечатают. Ну ладно, старина, ладно. Если тебя это утешит, развезу всем копии. Может, кто-нибудь даже воспользуется. Но поверь, так легко мы не отделаемся.

Пойзер бросил ручку, и она упала, разбрызгивая чернила на исписанную страницу.

– А кто, черт возьми, говорил, что отделаемся?! – визгливо возмутился он. – Побыл бы ты в этом бизнесе с мое, так знал бы: когда посылаешь журналистам готовый текст, есть все шансы, что его и используют хотя бы частично, и никто не станет возиться и составлять сам. Диктовать мы им не можем, однако иногда можем убедить, ну если получается незаметно. К тому же, – добавил он очень серьезно, – тут еще и вопрос времени.

– А то я не знаю, – мрачно бросил Носок, беря исписанный лист.

– Хватит, ради бога! – воскликнул Сьютейн.

Он расположился в кресле у камина, в котором мисс Финбро пыталась раздуть огонь. Линда с унылым видом стояла у него за спиной, а дядя Уильям сидел в углу, сложив на животе толстые ладошки, и только помаргивал, а его круглое, обычно розовое лицо чуть побледнело.

Пойзер и Петри сразу бросили пререкаться.

– Джимми, а ты иди спать, – посоветовал Пойзер. – Тебе нужно быть в форме.

Носок поднял голову, и его молодое лицо озарилось кривоватой улыбкой.

– К сожалению, вся труппа от тебя зависит, – сказал он.

– Я его отведу, – пробормотала мисс Финбро, словно речь шла о ребенке.

Сьютейн оглядел всех, причем на умном и печальном лице танцора мелькнуло искреннее веселье.

– Вы за кого меня держите? – спросил он. – Финни, уйди. Я сам в состоянии о себе позаботиться. Я не душевнобольной. Пусть я танцор от Бога, пусть я зарабатываю несколько тысяч в год, пусть я даже убил Хлою Пай, бедняжку, но я, черт побери, не ребенок! О, хэлло, Кэмпион, как вы там справились с доктором?

Просто удивительно, каким властным мог быть его приятный выразительный голос. Когда Кэмпион вошел, все молчали. Сыщик одарил их едва заметной улыбкой и кратко рассказал о своей поездке.

– Довольно приятный старикан, – заключил он, стараясь говорить убедительно. – Его просто купальник выбил из колеи. Когда я ему все растолковал, объяснил, что мы нормальные люди, просто очень занятые, он сразу смягчился. Завтра проведет вскрытие. Теперь… теперь он уже не так уверен, что это было самоубийство.

– Молодчина, – похвалил Сьютейн. – Молодчина, ценю, Кэмпион. Носок мне рассказал про машину. Забавно. Мне в такой момент и в голову не пришло бы. Вы должны остаться и разобраться во всем до конца.

– О чем речь? Что «забавно»? – заинтересовался Пойзер, и ему тут же поведали о маленькой уловке сыщика, к немалому смущению последнего. В замешательстве Кэмпион слушал, как они, довольные, как школьники, обсуждают его хитрый ход. «Они тут словно дети», – подумалось ему. Их увлеченность, стремление уйти от страшной реальности, привычка все утрировать, чтобы действительность выглядела не очень страшной, – это так по-детски…

Мистер Кэмпион посмотрел на Линду. Лишь ее реакцию на случившуюся трагедию он вполне понимал. Миссис Сьютейн стояла позади кресла мужа, беспомощно опустив руки, и вид у нее был совершенно изможденный, лицо бледное. Казалось, она может уснуть на ходу.

Носок вышел в холл и вернулся в основательно поношенном кожаном плаще, бодрый, будто только что выспался.

– Ну, я поехал. Везде пробегусь, всех, кого получится, повидаю. Без шумихи все равно не обойдется. Вам это понятно, правда же? Я постараюсь там и сям вставить правильное словечко, встречу ребят, как только они появятся в редакции. Ложись спать, Джимми, а делами займемся мы.

– Хорошо бы Мерсер приютил наших гостей, – сказал Сьютейн. – А где он?

– Я его оставил в музыкальной комнате. – Дядя Уильям резко очнулся. – Пойду поищу.

Он тихонько пересек комнату, вышел и вскоре вернулся вместе с Мерсером. Композитор обвел собравшихся мрачным взглядом.

– Я все равно помочь ничем не мог, – пробормотал он. – Вот и старался не путаться под ногами. Правильно я сделал? Что случилось? Полиция уехала?

– Да, – ответил Пойзер, закрывая бюро. – Утром вернутся. Будет расследование. Джимми, тебе нужно присутствовать. Может, день или два не будешь играть? Пусть Конрад тебя заменит.

Сьютейн нахмурился.

– Ты что ж, думаешь… – с несчастным видом начал он.

Его прервала Линда:

– Три часа ночи. Ему нужно спать. Завтра поговорите.

Мисс Финбро хмыкнула.

– Да уж, неплохо бы, – сказала она так резко, что Кэмпион поднял на нее взгляд.

Финни явно не понравилось, что другая женщина вмешивается в вопросы, связанные со здоровьем Сьютейна: видимо, массажистка считала это исключительно своей юрисдикцией.

– А где Конрад? – поинтересовался Сьютейн.

– Он спать пошел, – с усмешкой ответил Пойзер. – Самоубийство там или что, а Конни должен выспаться. Только о гонках и думает.

Линда повернулась к Мерсеру:

– Вы не могли бы приютить дядю Уильяма и мистера Кэмпиона? Они не собирались оставаться, и комнаты для них не приготовлены.

– Конечно, с удовольствием. – Мерсер говорил так, словно речь шла о том, чтобы избавить его от одиночества. – Мы скоро и двинемся, да? Уже поздновато.

– Отличная мысль, – согласился дядя Уильям. – Утро вечера мудренее. – Он взял руку Линды и задержал ее в своей. – Ужасно, дорогая моя, ужасно. Но мы – с вами, Кэмпион и я. Сделаем, что в наших силах. Можете на нас положиться. Постарайтесь уснуть и не думать ни о чем до утра. Наутро все кажется проще. Я часто это замечал.

Речь получилась не слишком вдохновенная, но своей цели она достигла.

Линда благодарно улыбнулась:

– Вы такой милый. Спокойной ночи.

Мерсер озирался.

– Я пришел в плаще… – пробормотал он. – Нет, без плаща. Возьму тогда какой-нибудь с вешалки, ладно, Джимми? В это время чертовски холодно.

Он вышел за плащом, а Пойзер захихикал. Как у многих коротышек, смех у него был раскатистый и даже булькающий; такой смех напоминает детский.

– Ну и тип, – высказался он. – Ладно, посплю пару часиков, а на рассвете встану.

Дядя Уильям потянул Кэмпиона за рукав:

– Пойдемте, мой мальчик. Подождем нашего хозяина в холле.

По темному саду все трое шагали молча, но, когда они ступили на мост, Мерсер остановился и потребовал, чтобы ему показали место происшествия. Кэмпион посмотрел на него с интересом. Чуть освещенная фигура Мерсера выглядела необычно: плащ Сьютейна едва не лопался на его широченных плечах. А отношение композитора к происходящему ставило сыщика в тупик: тот вел себя словно зритель в театре, зритель, сидящий в дорогой ложе, но не слишком заинтересованный.

– Это точно было самоубийство, – авторитетно заявил Мерсер, когда Кэмпион изложил ему факты. – Я, разумеется, не скажу, если никто не хочет, но любому дураку ясно, что она прыгнула нарочно. Необычный способ для женщины. Додумалась явиться в чужой дом и спокойненько свернула себе шею, устроив всем кучу проблем и неудобств. Хотя я не удивлен. Еще утром в гостиной она мне показалась какой-то странной.

Композитор двинулся дальше, и его спутники с готовностью последовали за ним. К рассвету похолодало, и дядя Уильям стучал зубами, а мистер Кэмпион не желал обсуждать смерть Хлои Пай по личным причинам.

Мерсер безбожно растягивал слова и говорил так неразборчиво, что казалось, будто он просто думает вслух:

– Она и танцевать-то не умела. Я ее однажды видел. Никакого таланта. Пойзер говорит, что ее выступление в субботу было провальным. Зачем Джимми вообще взял ее в шоу? Вы не знаете?

Мерсер не ждал ответа, а просто бормотал и бормотал, пока они шли мимо бесконечных грядок с овощами к его домику в дальнем уголке поместья.

Наконец перед ними предстал кирпичный фасад. Мерсер толкнул дверь, и они, миновав холл с дубовыми балками, мощенный каменными плитами, вошли в большую студию, или музыкальный зал, размером с половину дома. На первый взгляд, комната показалась Кэмпиону нелепой, на второй – причудливой. Чуть ли не целую стену занимал удивительнейший радиоприемник. Это было совершенно необычное устройство, как будто его придумал Хит Робинсон[35], а потом оно еще разрослось повсюду, куда могло дотянуться, словно дикий виноград.

В середине комнаты стоял огромный концертный рояль «Стейнвей», а перед ним – роскошное кресло. В остальном же здесь царил полный хаос. В каждом углу торчали стопки пыльных бумаг, в диком беспорядке валялись книги, изысканная шаль кантонской работы, закрывавшая стену над камином, была грязная и в подпалинах.

Мерсер стал раскапывать кучу бумаг на журнальном столике и докопался до мини-бара с бокалами.

– Угощайтесь. Я-то на ночь не пью, – сказал он и упал в кресло, но тут же снова вскочил. – Чертов плащ мне жмет! – Он сдернул его и швырнул на пол, будто плащ его обидел. – Ненавижу тесную одежду!

Дядя Уильям угостился чем-то крепким и уговорил выпить Кэмпиона. Они стояли, опираясь на каминную доску, а Мерсер вытянулся в кресле и разглядывал их светлыми грустными глазами.

– Все так быстро происходит… Я имею в виду смерть, – произнес он печально. – Жила женщина, которую мы не знали, да не особенно и хотели знать. Она была шумная, грубая и противная, и вот она мертва. Где она теперь?

– Не нужно страдать, мой мальчик, – сказал дядя Уильям. – Конечно, это грустно, это шокирует и тому подобное. Но куда деваться.

Мерсер удивился.

– Господи, вы же не всерьез? – спросил он с каким-то ребяческим, но притом обидным превосходством. – «Грустно, шокирует»… пустые слова. Я думал лишь о том, как быстро она ушла. Что-то же должно остаться. Например, этот ее ужасный пронзительный смех. Казалось бы, то, что делало ее такой заметной, будет уходить постепенно, а не сразу, как будто кто-то повернул выключатель. Любопытная штука. Я раньше не замечал.

Дядя Уильям смотрел на композитора так, словно сомневался, в здравом ли тот уме.

– Дорогой мой, идите спать. Вы потрясены, как и все мы.

– Потрясен?! – Мерсер вознегодовал. – Мне пришла интересная мысль. Я вовсе не потрясен. С чего бы? Я эту женщину не знал, а если бы и знал, она мне, скорее всего, не понравилась бы. Ее смерть никак меня не затрагивает. Да и никого из нас. Думаю, Джимми слишком уж суетится. В конце концов, она всего лишь упала ему под колеса. Он ничего не мог поделать. Господи, какие там страдания! Я просто обдумывал факты. Еще сегодня утром она была ходячей головной болью, и я невольно замечал ее странности. А теперь ничего этого нет. Куда все делось? Здесь есть некий смысл. Понимаете, о чем я? Конкретная идея. Из нее можно сделать номер. «Там, во тьме, где не смогу тебя обнять…» В таком роде. Так вот и пишутся песни. Человеку пришла мысль, а за ней еще и еще, целая череда мыслей.

– Я хотел бы лечь спать, – угрюмо проговорил дядя Уильям.

Мерсер нахмурился.

– Наверное, вы правы, – с сожалением согласился он. – Нужно же спать. Жуткая потеря времени. Глупо все устроено. Пусть бы нам сделали жизнь в два раза короче, но не приходилось бы то и дело ложиться, вставать, бриться… Трата времени.

Кэмпион, прищурившись, смотрел на Мерсера: на темном суровом лице композитора не было и тени притворства. Он говорил совершенно искренне.

Вера во вселенский разум, прозвучавшая в его словах, была так неожиданна и несообразна, что Кэмпион терялся в догадках, пока наконец не понял простую правду: Мерсер не способен думать в общепринятом смысле этого слова. Ему в голову приходит мысль и порождает другие мысли, но процесс, который связывает одну мысль с другой, происходит исключительно в темных глубинах его подсознания. Следующая же фраза Мерсера подтвердила, что логическое мышление у него на уровне ребенка.

– Хорошую рифму к «тьме» найти трудно, правда? Дурацкий какой-то язык. Придется заказывать текст Питеру Диллу. Думаю, у меня получится песня. Здесь есть потенциал. Всякое там «Где же ты теперь?» или «Так близка и далека».

– Он ненормальный, – сказал дядя Уильям несколько минут спустя, когда за ними закрылась дверь в спальне, которую им отвели. – Надеюсь, простыни не отсырели.

В большой, старомодно обставленной комнате было три кровати, и дядя Уильям тщательно осмотрел все три, прежде чем выбрать две наиболее достойные. Мерсер, когда они поднялись на второй этаж, просто указал им на дверь их комнаты, и именно дядя Уильям потребовал и в конце концов добился, чтобы им выдали пижамы. Он сидел в выбранной им постели с зачесанными на лысину белыми кудрями, розовый, словно свежевымытый херувим, и принюхивался.

– Деньги, – заявил он, будто учуял их запах. – Денег много, а тратить по-человечески не умеет. В банковскую книжку никогда не заглядывает. У вас кровать удобная?

– Очень, – рассеянно ответил Кэмпион. – Наверное, какое-нибудь новое изобретение.

– Скорее всего, – с порицанием произнес дядя Уильям. – У таких богатеев есть все, чего душа пожелает. Торговцы им пороги обивают.

– Не с кроватями же.

– С чем угодно. – Старик говорил с уверенностью человека, который-то уж знает наверняка. – Слуг допекают. Здесь ведь есть слуги?

– Должны быть, – машинально отозвался Кэмпион, поглощенный мыслями на щекотливую тему: смерть Хлои Пай и его роль в этой истории. Никогда раньше не скрывал он важной информации, и теперь решение изменить своему обычному беспристрастию весьма его тревожило. В конце концов, убили женщину, и убил, скорее всего, один из тех людей, с которыми Кэмпион провел целый день. Эта мысль сейчас была главной.

На дядю Уильяма напала разговорчивость.

– Здесь может и не быть слуг. С таким типом, как Мерсер, не угадаешь. Знаете, Кэмпион, что я о нем думаю? Он из тех, кто ошивается где попало, может ночевать в гостях на полу, довольствуется минимальными удобствами, за собой толком не следит, но вот каким-то чудом, понимаете ли, именно чудом, он делает себе состояние на своих дурацких песенках, и это вышибает его из колеи. Видал я таких и раньше, но никогда при деньгах.

Мистер Кэмпион, до которого эта речь дошла лишь наполовину, посмотрел на собеседника.

– Думаю, вы правы. Ему не на что тратить деньги, кроме как на себя.

– Точно. – Дядя Уильям разволновался. – А ему много-то и не нужно. Он только и делает, что ищет собственный путь, и, конечно, находит. Бриллианты ему не нужны.

– Бриллианты?

– Ну или там слоны. Я фигурально.

– Понятно. – Кэмпион все еще пребывал в задумчивости. – Его песни очень популярны.

– Чушь слезливая, – заявил дядя Уильям с отвращением. – Я не меломан, но дрянь от настоящей музыки могу отличить. Все деградирует. Любую глупость, которую и вслух-то не произнесешь, можно спеть. Нам это хорошо дали понять.

Кэмпион покачал головой.

– В его музыке что-то есть, – возразил он. – Это не просто бессмыслица ради бессмыслицы. В ней присутствует подлинное чувство, хотя и убого выраженное. Именно потому некоторые его песни просто конфузят.

Дядя Уильям просветлел.

– Ну да, простой человек рассказывает о своих переживаниях, и песня берет тебя за живое, потому что напоминает тебе твои собственные драгоценные мысли о той самой женщине, милой и чудесной, – неожиданно выдал он. – Я тоже это заметил, но никак не решался сказать. Да уж, в душе мы все снобы.

Его открытие ему, похоже, понравилось. Он хихикнул.

– Самое удивительное, что парень вообще ничего не знает о женщинах. В театре даже шутят над ним. Сьютейн знает Мерсера с тех пор, как тот только начал сочинять. Ни разу в жизни он не влюбился, никогда даже никого в ресторан не сводил. Обращается с барышнями галантно, но они ему интересны не больше, чем какие-нибудь там кролики или другие зверушки. Значит, все чувства выдумывает из головы. Помню я, мой кузен Эндрю, который устроил нам веселую жизнь, однажды целый вечер меня на эту тему просвещал. Сублимация – вот как он это назвал – ну и словечко! Мне оно не понравилось, и я ему так и сказал. Однако, когда я стал бывать в свете, заметил: что-то в этом есть. А Мерсер какой-то несерьезный. Удивительный эгоист. В доме наверняка полно свободных комнат, а он запихал нас в одну, потому что ему было лень указать еще и вторую.

Кэмпион не ответил. Дядя Уильям выключил свет у себя над кроватью и устроился поудобней. Спать ему, однако, еще не хотелось.

– Самоубийство или несчастный случай… какая разница? – философствовал он, что для Кэмпиона было внове. – Не хочу показаться жестоким, но для нее так лучше. Состариться-то ей уж точно не хотелось бы, верно?

Кэмпион молчал, но его собеседник не унимался.

– Кэмпион! – настойчиво позвал он в полумраке.

– Да?

– В забавную компашку мы вляпались, мой мальчик, правда? Прямо бандарлоги какие-то. Это вам не Кембридж.

Кэмпион с сожалением оторвался от своих мыслей.

– Бандарлоги?

– Индийское слово. Означает «обезьяний народ». В «Книге джунглей» прочел, – честно добавил дядя Уильям. – Все сведения про Индию для мемуаров я почерпнул из «Книги джунглей» и «Вокруг света за восемьдесят дней». Пытался еще киплингского «Кима» одолеть, но не смог. Забавно вышло с этими мемуарами. Напиши я там правду, никто бы их и читать не стал. А так надо мной посмеялись, но зато я нажил деньжат. Я ведь не такой уж чурбан, все понимаю. Лучше быть клоуном, чем надутым старым дураком. Матушка не поняла бы, она ведь была умная женщина, упокой, Господь, ее душу. А я вот ошибся, и это мне помогло. Слушайте, а мне нужно присутствовать на дознании? Не бывал на дознании с того самого дурацкого дела кузена Эндрю. Даже не знаю, хочу пойти или нет.

Кэмпион встрепенулся:

– А как вы провели вечер?

– Я-то? – Дядя Уильям рассмеялся. – Со мной все в порядке. И нечего говорить как полицейский. Я ее после обеда даже не видел. Свидетель из меня негодный. Сидел в музыкальной комнате, слушал Мерсера. Я не против его бренчания, если только без слов. А вот когда певцы мямлят о своих дурацких чувствах, мне становится неприятно.

Кэмпион приподнялся на локте:

– А до какого времени вы слушали Мерсера?

– Пока Линда не пришла – белая, словно привидение, и не сказала, что случилось.

– Ясно. А где был Конрад?

– Этот недомерок? – пренебрежительно усмехнулся дядя Уильям. – По его словам, он оставил мисс Пай у озера и пошел к себе. А спальня у него прямо над музыкальной комнатой. Лежал с открытым окном и слушал игру Мерсера, по крайней мере, так говорит. – Дядя Уильям перевернулся и закутался в одеяло. – Не хочу показаться грубым, но, будь я женщиной, уже при одном виде этого типа захотел бы перерезать себе глотку.