Наступил сентябрь, и легкий ветерок – предшественник мистралей – все чаще разгонял тягостную жару затяжного лета. Мистер Кэмпион и Майк стояли на длинном бетонном перроне вокзала в Авиньоне и ждали прибытия парижского поезда.

Спустились сумерки. На фоне темнеющего неба платаны за городскими стенами стали похожи на высокие шатры, а в самом городе мощеные тротуары заполонили столики и стулья соперничающих между собой кафе. Границы не соблюдались, и понять, чье заведение, можно было лишь по цвету стульев.

Друзья выглядели отдохнувшими и чрезвычайно довольными собой. Майк не скрывал ликования и без конца поглядывал на ручные часы.

– Я и сейчас думаю, что нам стоило самим поехать в Париж, – сказал он. – Не понимаю, почему тебе так приспичило остаться здесь. Разумеется, я тебе невероятно благодарен. У меня бы духу не хватило послать телеграмму. Надеюсь, никаких сюрпризов не будет. По мне, так этот город так себе.

– Прекрасный город, – с полным уважением к Авиньону возразил мистер Кэмпион. – Французский Колчестер. Сравнивая оба города, понимаешь основные различия между темпераментом французов и англичан. Мы замечательно провели отпуск: просто, грубовато, без изысков и чопорности. Это конец нашего путешествия. Надеюсь, и он тоже будет замечательным.

Майк что-то буркнул себе под нос, затем пристально посмотрел на друга.

– Не хочу докучать расспросами, но скажи: у тебя есть какой-то замысел? Что заставляет нас как угорелых колесить взад-вперед по Европе?

– Замысел? – повторил слегка уязвленный мистер Кэмпион.

– Ну да. Или план всего этого путешествия. Мы с мая носимся по Европе, словно одержимые туристы. Больших городов почему-то избегаем, зато наверняка посетили каждый провинциальный городишко в Италии, Далмации и Франции. Заезжали на каких-то десять минут и тут же мчались дальше. Наконец ты решил остановиться в Авиньоне. Почему? Нашел что-нибудь?

Мистер Кэмпион молчал. Казалось, он не слышал слов друга. Майку стало неловко.

– Не сочти меня неблагодарным, – серьезным тоном продолжил он. – Я тебе очень и очень благодарен. У меня отличные перспективы, и беды, выражаясь языком некоторых писателей, более не омрачают мой жизненный путь. Недавно получил письмо от мисс Керли. Похоже, все затихло. А ведь какие бури бушевали! Но люди быстро забывают. Теперь главная тема в издательском мире – автобиография… – Майк назвал имя. – Автор спрятался в лечебницу для престарелых, опасаясь тех разгневанных женщин, которых он не упомянул в книге.

Майк коротко рассмеялся, и Кэмпион, наблюдавший за ним, решил, что его друг практически исцелился от душевных потрясений.

– Поезд подходит, – заметил Кэмпион.

– Что, уже? – Майк стремительно повернулся в сторону рельс, напрочь забыв про мистера Кэмпиона.

Паровоз дал гудок, с шумом и грохотом останавливаясь у перрона. И сейчас же десятки человеческих фигур, окрашенных сумерками в синий цвет, пробудились от дремы ожидания и возбужденно бросились встречать своих кумиров. С этим поездом, ежедневно прибывающим в начале вечера, приехали победители автогонок.

Проводник распахнул дверь пульмановского вагона, и Кэмпион услышал радостный вопль Майка: «Джина!», перекрывший стоявший вокруг гвалт.

Она спустилась на перрон, улыбающаяся и слегка взволнованная. Кэмпион, питавший уважение к каждой женщине, способной выдержать летнее двенадцатичасовое путешествие из Парижа на юг и выглядеть так, словно ехала в шляпной коробке, а не в пространстве, полном копоти, искренне восхитился элегантностью Джины.

Она не сразу увидела Кэмпиона, поскольку все ее внимание было поглощено Майком.

– Я получила твою телеграмму, – сказала она ему.

В этот момент к ним подошел Кэмпион.

Майк стоял на расстоянии протянутой руки. Его глаза были более чем красноречивыми, чего не скажешь о языке.

– И приехала?

– И приехала, – кивнула Джина, взяв его под руку, отчего у Майка перехватило дыхание.

Мистер Кэмпион торопливо поздоровался с Джиной и, сказав, что спешит на цирковое представление, зашагал к выходу. Оба смотрели вслед этому долговязому, худощавому, безобидному человеку, симпатичному, но не скажешь чтобы особо привлекательному.

– А ведь мы перед ним в долгу, – тихо напомнила Джина.

– Еще в каком! – с жаром подхватил Майк. – Даже подумать страшно. А теперь, дорогая, нам нужно поторопиться. Тебя ждет шеф-повар. Он меня предупредил, что терпеть не может опозданий. Как бы он не устроил нам взбучку, если задержимся.

Джина рассмеялась. Они покинули вокзал, сели в старый смешной voiture[26] и поехали в сторону города, обнесенного стеной.

Мистер Кэмпион пересек по мосту широкую, ленивую Рону. В мозгу вертелась дурацкая мысль, что новый авиньонский мост лучше старого, известного по детскому стишку. По этому мосту хотя бы можно перебраться на другой берег.

Кэмпиона окружали удивительно красивые сумерки. Воздух пряно пах виноградом с окрестных давилен, и к этому примешивалось спокойное ликование осени, которое намного уютнее, нежели буйство весны.

На другом берегу среди полей возле дороги в Вильнёв раскинулся цирк шапито. Он не был большим, рассчитанным на приток туристов. Это маленькое шумное развлечение предназначалось для местных жителей, подуставших от гостей, но заработавших на них достаточно, чтобы позволить себе сходить на представление.

Цирковой городок состоял из одного большого шатра, нескольких балаганов, где в основном показывали разных диковинных людей, и нескольких ярко разрисованных жилых фургонов. Он был отлично освещен, хотя на проводах многих лампочек, подсоединенных к общему кабелю, прохудилась изоляция. Семьи провансальцев смеялись, потешаясь над откровенно комичными сторонами обыденной жизни. Некоторые шутки могли показаться оскорбительными, но их веселая подача скрашивала все.

До начала представления в шатре оставалось полчаса. Кэмпион успел поглазеть на женщину-паука и самого высокого в мире эфиопа и теперь подошел к жилому фургону, который своими размерами превосходил остальные. Вид у фургона был несколько вычурным: на одной стене красовалась царица Савская, а на другой – вид Неаполя. Оставшееся место было занято прихотливым орнаментом. К двери фургона вела лесенка со сверкающими медными перилами. На ступеньке сидел мужчина и при свете разноцветных лампочек, висящих над фургоном, читал газету.

Он был крупным, по-прежнему крепким в свои приблизительно шестьдесят и весьма привлекательным, невзирая на чересчур яркую одежду, состоящую из розовой рубашки, крахмального воротничка, облегающих черных брюк и техасского сомбреро. На пальцах поблескивали два перстня с бриллиантами. Ботинки у него были английскими, ручной работы.

Услышав шаги, мужчина поднял голову. Кэмпион, в свою очередь, обрадовался, увидев, кто перед ним.

– Что вам угодно, месье? – по-французски спросил мужчина.

Кэмпион молча протянул ему свою визитную карточку. Мужчина зажал ее между крупных пальцев и стал задумчиво рассматривать. Кэмпион наклонился к нему и негромко заговорил тоже по-французски:

– Я пришел сообщить вам, что Джон Уиддоусон убил своего двоюродного брата Пола Бранда, а затем, когда преступление вскрылось, был обнаружен мертвым у себя в ванне. В Англии общее мнение склоняется к тому, что он совершил самоубийство.

– А полиция? Что думают они?

– Полиция относится к этому беспристрастно. Есть человек, которого они бы охотно допросили, если бы нашли, но не думаю, что они его ищут. А пока он сам не появляется… – Кэмпион выразительно пожал плечами.

Мужчина встал и протянул ему руку.

– Здравствуйте, мистер Кэмпион, – произнес он по-английски. – Позвольте познакомить вас с мадам.

Он медленно поднялся по лесенке и наклонил голову, чтобы не задеть дверной проем. Он был удивительно высоким, настоящим великаном с крепкими жилистыми мышцами акробата. До ушей Кэмпиона донеслись обрывки фраз:

– Un ami vrai… absolument. C’est lui… le jeune gen lui-même. Ne vous enquietez pas[27].

Послышался шелест одежды, и Кэмпион увидел смуглую, полноватую, но не лишенную изящества движений женщину. Количество украшений на ней показалось ему несколько избыточным в условиях странствующего цирка. Но когда мадам, так и не назвавшая своего имени, протянула ему руку, сверкнув при этом черными глазами, он сразу проникся глубокой симпатией к ней самой, ее змеям, бриллиантам и всему остальному.

Прием происходил на ступеньках фургона. Вечер был теплым, и Кэмпиону подумалось, что мадам, возможно, держит самых любимых своих питомцев прямо в фургоне.

– Друг мой, как вы нас нашли? – спросила она.

– Я просматривал старые списки подписчиков, – без обиняков ответил Кэмпион, – и наткнулся на некоего месье Робера – владельца «Цирка Робера», принимавшего участие во Всемирной выставке. Оказалось, что месье Робер вместе с несколькими тысячами других подписчиков одно время получал весенние и осенние каталоги известного издательского дома. Я подумал, что этого человека, пожалуй, стоит разыскать. На поиски у меня ушло три месяца.

Человек, называющий себя Пьером Робером, улыбнулся. «Как у них с братом похожи улыбки», – подумал Кэмпион.

– Чепуха! – возразил атлет. – Вам понадобилось двадцать лет. Запомните, – продолжал он, тщательно произнося каждое слово, будто отвык от английского языка, – вы – его друг. Мы чувствуем, что вы – его друг.

– Конечно, – подхватила мадам. – Этот молодой человек – друг. Я сразу поняла, едва его увидела. Вы, конечно же, не знали, – продолжала она, улыбаясь Кэмпиону, – а ведь он многие годы проводил с нами свои отпуска. Теперь у него, можно сказать, постоянный отпуск.

– Он свободен, и это главное, – заметил ее муж. – Всю свою жизнь был узником, подобно мне. Но теперь – свободен как ветер.

Мистер Кэмпион замялся. На языке вертелся вопрос, который ему очень хотелось задать, и он думал, как тактичнее это сделать.

– Это кажется… неожиданным, – наконец решился он. – То есть после стольких лет работы в издательском деле.

Хозяин цирка повернулся к жене.

– Принеси портрет, – велел он и, пока она выполняла распоряжение, вкратце рассказал Кэмпиону следующее: – Мой отец был человеком импульсивным, но во многом находился под влиянием своего брата Джекоби. Он полюбил прекрасную женщину, увез из родительской семьи и женился на ней. Она тоже очень любила моего отца и ради него отказалась от всего, однако Джекоби все равно считал этот брак мезальянсом. Она родила двух сыновей. К сожалению, родственники отца категорически не принимали ее. Ей даже пришлось жить отдельно от отца, в провинции. Но и там на нее смотрели свысока и не понимали. Кончилось тем, что ее сердце не выдержало и она умерла.

Гость едва успел кивнуть в знак понимания, как вернулась мадам со старой выцветшей фотографией, наклеенной на картон, которую она почтительно протянула ему.

Мистер Кэмпион с нескрываемым изумлением смотрел на невероятно комичную фигуру. Пожалуй, ничего подобного он еще не видел. Молодая женщина в корсете, трико и пышной юбке была запечатлена хватающейся за опору, чтобы устоять на ногах. Кроткий взгляд, венок на голове, золотистая тисненая надпись внизу: «Палона – королева каната».

Хозяин быстро забрал у него портрет.

– Моя мать, – произнес он с непоколебимым достоинством. Кэмпиону сразу вспомнился величественный лорд Ламли. – Вот вам и объяснение. Мой дед по материнской линии был акробатом.

Они замечательно посидели на ступеньках фургона. Мадам принесла бокалы и бутылку «Рояль Прованс» – поистине райского вина, которое туристы по незнанию сильно охлаждают, а потом возмущаются, что оно не похоже на шампанское. Они пили это вино в наступившей темноте, и мистер Кэмпион больше не ощущал беспокойства.

В какой-то момент он почувствовал, что дольше не стоит злоупотреблять гостеприимством новых друзей. Но оставался вопрос, который он не мог не задать.

– Мистер Барнабас, а что вы сделали с рукописью «Жуира»?

– Продал какому-то коллекционеру, – быстро ответил Том Барнабас. – Малый оказался жуликом. Думаю, нагрел меня. Но в любом случае денег мне хватило, чтобы купить цирк, и это самое главное.

Он улыбнулся. Должно быть, так он выглядел в те давние дни, о которых с восхищением рассказывала мисс Керли.

– Я не украл рукопись, – продолжал хозяин цирка. – Когда дядя Джекоби умер, я хотел продать свою долю в семейном деле, однако старина Джон не желал и слышать об этом. Чтобы избежать неприятностей, я взял, так сказать, самое движимое имущество фирмы и исчез, оставив свою долю Джону. Все было по-честному.

– С фортуною[28] в руке он прыгнул в небеса? – едва слышно пробормотал мистер Кэмпион.

Том Барнабас вздохнул:

– А какой был прыжок! Сейчас бы я так не смог.

– Неужели ты хочешь? – спросила мадам, опуская пухлую ручку на его плечо.

– Разумеется, нет.

Том Барнабас посмотрел на Кэмпиона и рассмеялся:

– ’Voir, M’sieu. Au ’voir[29].

Мистер Кэмпион побрел к большому шатру. Тот был забит до отказа. Благодарные зрители шумно аплодировали воздушной гимнастке, что раскачивалась на трапеции, держась за нее зубами, а ее сын и дочь, обхватив материнские ноги, беспечно качались вместе с ней.

Номер окончился. Гимнастка и дети без конца кланялись, ей целовали руки. Пока работник арены, одетый в сверкающий костюм, убирал трапецию, со стороны артистического выхода послышался оглушительный ликующий вопль, и оттуда на арену буквально вылетел клоун.

Так умели одеваться только французские клоуны, чудовищно пародируя повседневную одежду. Этот явился в черной пижаме, болтавшейся на нем как на вешалке. На ткани пижамы были грубо намалеваны белая рубашка и жилет, предельно нелепые при такой долговязой фигуре. Лицо покрывал толстый слой грима, отчего казалось, что клоун печально улыбается во весь рот.

Кэмпион невольно испытал шок, поскольку на голове клоуна красовался парик судебного адвоката, а шея утопала в тюлевом кружевном жабо с золотистыми блестками.

Успех сопутствовал клоуну с первых же секунд его появления на арене. Зрители прекрасно понимали нелепые взмахи его рук, отвечали на его беззвучные призывы и тоже улыбались во весь рот. Детвора выкрикивала его имя:

– Мулен-Му! Мулен-Му! Мулен-Му![30]

Он серьезно поклонился зрителям и целенаправленно подошел к бордюру, ограждавшему арену. Открыв невидимую дверцу в бордюре, клоун извлек миску. Туда он вылил несколько разбитых яиц, появившихся неведомо откуда, после чего добавил опилок с арены. Даже намалеванная улыбка не могла скрыть предельного беспокойства на его лице. Зрители горячо сочувствовали тяготам незадачливого повара.

К содержимому миски он добавлял всевозможные и совершенно немыслимые компоненты. Сомнение на лице становилось все заметнее, а глаза стали неистовыми от беспокойства. Клоун размешивал содержимое, разглядывал, нюхал. Затем предложил попробовать белой собачонке. Та улеглась, зажав нос передними лапами. Тогда клоун горько заплакал, но продолжал размешивать чудовищную смесь.

Когда казалось, что его затея провалилась и он непоправимо опозорился, все резко изменилось. Клоун рассмеялся, глядя на замерших зрителей. Ряды взорвались радостными воплями, а клон торжествующе достал из миски полдюжины невероятно черствых булочек. Пять он швырнул ошалевшим от восторга зрителям. Шестую попридержал, с детским любопытством озираясь вокруг.

Кэмпион поймал на себе взгляд бесконечно кротких синих глаз, таких зовущих, таких невыразимо дружеских и в то же время таких далеких, словно они глядели на него из другого мира.

Шестая булочка упала ему на колени.

Кэмпион встал и помахал клоуну. Рядом встали еще несколько зрителей. Мулен-Му вскинул руки и восторженно завопил. На мгновение Кэмпион увидел его словно застывшим во времени, с громадными, похожими на молотильные цепы руками и лицом, навсегда скрытым под самым непроницаемым в мире гримом.

В следующее мгновение клоуна уже не было, а его место заняла юная наездница.

С булочкой в руке мистер Кэмпион пересек Новый мост и вернулся к отелю, где на ступенях крыльца стояли Майк и Джина.

– Какая жуть, – поморщился Майк, подозрительно косясь на булочку. – Кто тебе это дал?

Мистер Кэмпион пристально посмотрел на друзей.

– Королевский палач, – ответил он таким серьезным тоном, что расспрашивать они не решились.