Когда мистер Уильям Фарадей, добросовестно пробездельничавший пятьдесят восемь лет, засел писать мемуары, то обнаружил, что эта работа столь же скучна, сколь была и сама его жизнь. И потому, обладая неплохим воображением вкупе с даром находить легкие пути, он стал уже со второй страницы немножко присочинять, а к шестой скатился к откровенному вранью.

Книга вышла в 1934 году, продавалась за восемнадцать шиллингов и шесть пенсов, и постигла бы ее судьба тысячи ей подобных – пылиться, забытой на полке, – но благодаря совершенно несусветному эпизоду в главе, посвященной Индии, где автор отродясь не бывал, книга удостоилась упоминания в колонке новостей одной из воскресных газет.

Колонка привлекла внимание некоего критика, которому величие не помешало оценить прелесть абсурда, и впоследствии он написал на книгу рецензию, где говорилось, что данное произведение – чистый вымысел, если не сказать фантазия, но притом это одна из самых смешных книг десятилетия.

Читатели с критиком согласились, и в возрасте шестидесяти одного года Уильям Фарадей, автор «Воспоминаний старого ворчуна» (переизданы тиражом семьдесят четыре тысячи), вдруг оказался известным писателем.

Ему почти что удавалось и выглядеть соответственно – так важно он сидел в ложе театра «Фрегат», устремив маленькие светлые глазки на сцену. Там в трехсотый раз шло представление «Ворчуна» – музыкального шоу на основе кое-каких эпизодов из его книги. Это шоу он смотрел раз тридцать или сорок и был настроен слегка скептически, но все же удовольствие получал.

Остальная публика зрелищем еще не пресытилась. Люди смеялись и радовались, а хохот на галерке был на грани истерического. Веселилась даже публика утонченная, наслаждаясь редким глотком духовной свободы. Шоу Джимми Сьютейна и Туфельки Беллью считалось «интеллектуальным уравнителем», благословенной нейтральной территорией, где невежда и высокообразованный зритель могли, встретившись взглядами, друг другу подмигнуть.

Поклонники Сьютейна водились и на галерке, и в партере – никогда не угадаешь, в каком теле живет детская душа, – и следили за выразительными движениями его угловатой фигуры, которая грациозно, но и не без комизма, двигалась под музыку Мерсера. Следили с болезненной жадностью, как птица смотрит из клетки на летающих собратьев.

Представление было особенное, такое потом долго вспоминают и рассказывают о нем, приукрашивая. В старом театре царил дух праздника, и даже нарисованные под потолком богини, казалось, предаются своим нарисованным развлечениям с большим энтузиазмом.

Сотрудники администрации, веселые, хоть и измученные, с удвоенным рвением сражались с потоками телеграмм от разных идиотов, желающих приобрести билеты к Рождеству, цветов на льду из Австралии и дорогостоящих и докучливых международных телефонных звонков.

Девушки в опрятной форме, разносившие программки, смотрели на сцену с живым интересом, даже когда там не было Сьютейна, а музыканты наслаждались редкой атмосферой безмятежности – хотя во втором акте появился новый номер – и играли с большим подъемом.

Премьера с ее треволнениями отошла в прошлое. То был кошмарный сон со счастливым пробуждением. А это, трехсотое, представление ощущалось как приятная реальность. С дверей на Шафтсбери-авеню уже не убиралась табличка с надписью: «Все билеты проданы», а книгу можно было взять в любой библиотеке.

Мистер Фарадей подался вперед. Его невысокая, напоминающая медвежонка фигурка в элегантном черно-белом облачении покачивалась в ритме фокстрота: начинался следующий номер – гвоздь программы. На заднике сцены работы Павалини красовались причудливо изображенные лица, и завсегдатаи показывали своим неискушенным спутникам – «вон там, смотри, справа от крупье» – карикатуры на известных личностей.

На ярко освещенную сцену стали выходить хористы в костюмах, изображающих игровые фишки разного достоинства. Их становилось все больше, они приседали, притопывали, располагаясь в хорошо продуманном беспорядке, и вскоре сцена походила на усыпанный фишками круглый стол.

Огромная рулетка посреди сцены засветилась, оркестр заиграл тише, и вступление, как всегда, потонуло в аплодисментах: публика увидела знакомую фигурку в белом фраке, облокотившуюся на колесо. Вступление повторили, и негромкий приятный голос – владелец его явно знал, как произвести впечатление, не умея петь, – тянул на фоне хора:

Большинство зрителей видели вместо его лица лишь неясное белое пятно, окруженное вихрем размазанных красок, но все и так знали этот высокий лоб, большие печальные глаза, длинный нос, напоминающий утиный клюв, и рот, забавно изгибающийся в лукавой улыбке.

Хористы подхватили рефрен, колесо стало вращаться, и началось трехсотое исполнение чечетки, о которой уже писали в театральных новостях и которой, видимо, предстояло войти в историю театра. Белая фигурка с волшебными ногами прыгала, выписывала пируэты и отбивала на деревянном колесе свою собственную музыку – с точностью почти сверхъестественной. Быстро, быстрее, еще быстрее! Один на миллион, миллион, миллион…

Кульминация, напряженный момент и… публика выдохнула, довольная и успокоенная. Вращение колеса пошло на убыль, чечетка стала реже, а оркестр сопроводил завершение действия какофоническим понижением звука. Хор опять запел, софиты превратили колесо в огромный ноль, и аплодисменты, похожие на шорох кукурузного поля в ветреный день, только многократно усиленный, обрушились на белую фигурку посреди сцены.

Уильям Фарадей повернулся к своему соседу.

– Скверное дело, Кэмпион, – пробормотал он сквозь зубы. – Нужно что-то предпринять. Я это сразу понял. Очень важно для меня.

Мистер Кэмпион кивнул. Восторженный рев заполнявшего весь зал огромного зверя, частью которого он и сам стал, делал беседу невозможной. Он откинулся назад, в тень. Свет со сцены упал на его очки в толстой роговой оправе и неожиданно сильную линию подбородка.

Кэмпион не был красивым. Взгляд его обычно казался пустым, что, несмотря на приятные черты лица, придавало облику неуловимость: даже знакомые затруднялись вспомнить его внешность и совершенно не могли ее описать.

Мистер Фарадей, который имел все основания верить в способности Кэмпиона, не знал, расслышал ли его сыщик и понял ли.

– Если еще будут неприятности, не удивлюсь, – буркнул пожилой джентльмен несколько минут спустя, когда поднялся занавес.

Сцена изображала подмостки старинного мюзик-холла. Медленно и вкрадчиво заиграла музыка для следующего, дополнительного номера в честь трехсотого представления.

– Не знаю, зачем им еще танцы. Театральный люд – они выше моего понимания. А эту дамочку я и раньше не любил. Слишком уж с претензией. Теперь-то она в возрасте. – Мистер Фарадей повернулся к собеседнику – из-за короткой шеи ему пришлось поворачиваться всем корпусом.

– Вы смотрите, Кэмпион?

– Естественно. – Мистер Кэмпион как будто вздрогнул.

Хозяин ложи проворчал:

– Вот и она. Мог бы про нее много чего порассказать.

Художественный стиль Хлои Пай относился к более раннему периоду, чем вдохновенные па Джимми Сьютейна, и мистера Кэмпиона удивляло, что она, вернувшись из длительного турне по колониям, решила, и кажется, по собственному почину, а не по приглашению, оказаться в самой гуще жестокой конкуренции.

Еще школьником он видел имя Хлои Пай, выведенное огромными буквами на афишах одного из лучших мюзик-холлов. Свой невеликий талант она компенсировала женской привлекательностью, столь сильной, что ее эротичность выплескивалась далеко за пределы рампы. Играла Хлоя всегда одно и то же: исполняла несколько танцевальных сценок в костюмах разных эпох, причем части костюма по ходу представления снимались. Эта небольшая нескромность диктовалась исключительно требованиями сюжета. Так, образ Хлои в нижнем белье XVII века игриво демонстрировался под названием «Нелл Гвинн собирается ко двору». А нижние юбки и панталончики Викторианской эпохи выставлялись в столь же завуалированно-вульгарном номере «Утро 1832 года». Немалый успех имела Хлоя в послевоенные годы, когда современное нижнее белье стало до скучного минималистичным. Сплетни же о ее личной жизни добавляли номеру пикантности.

В те дни внебрачные связи еще не были нормой, и Хлоины интрижки обсуждались с большим интересом, но теперь мода на подобную распущенность пришла к своему печальному концу, и репутация Хлои – если про нее вообще вспоминали – скорее уменьшала, чем подчеркивала ее привлекательность. К тому же возвращение красивого белья на витрины магазинов и на знакомые фигуры жен свело на нет основополагающую идею номера: никто уже не высказывал робких протестов, когда на землю падала одна юбка за другой.

– С претензией? – переспросил Кэмпион, возвращаясь к более ранним критическим высказываниям своего спутника.

– В прошлом, – кратко пояснил мистер Фарадей. – Совершенно не понимаю, зачем Джимми ее ввел. К книге номер отношения не имеет. Говорят, она всегда собирала полный зал. А теперь и одного билета не продали бы.

Глядя на Хлою, Кэмпион был склонен согласиться. Публика, хотя и настроенная благожелательно, явно ждала возвращения Сьютейна и Туфельки с номером «Вокруг света на четверке лошадей». Музыку к нему сочинил Мерсер как-то вечерком, пока Джимми что-то ему рассказывал, а теперь ее слушали на двух континентах.

– Не нравится мне, – бормотал мистер Фарадей. – Не вернись она недавно с гастролей, я бы подумал, что она какая-нибудь третьеразрядная. Вы только поглядите – ей же все пятьдесят!

Кэмпион, рассматривая темную подвижную фигуру на сцене, знал, что это не так. Хлое было сорок два, и выглядела она отлично. Отнюдь не тело ее, а дух стал безнадежно vieux jeu[31].

Собеседник тронул его за руку.

– Пойдемте, – надрывно прошептал он. – Не могу на нее смотреть. Нехорошо, конечно, так говорить… Мне нужна ваша помощь, мой мальчик. Полагаюсь на вас. Идем.

«Фрегат» находился в старом здании, и служебные помещения располагались там не очень-то продуманно. Мистер Кэмпион, пригнувшись, вошел в дверь, которая для него была слишком низкой, а для его спутника – слишком узкой, затем, рискуя сломать шею, спустился по шаткой и крутой железной лестнице и оказался в коридоре, видом да и запахом напоминавшем какой-нибудь служебный проход на захолустной станции метро.

Мистер Фарадей смотрел из-за плеча спутника. Взгляд у него потеплел.

– Приходил сюда к Конни, – сообщил он. – В старые времена. Славная такая малютка. Теперь-то уж старушка. – Он вздохнул и с простодушной откровенностью, составлявшей львиную долю его обаяния, добавил: – До сих пор меня пробирает. Vie de bohème[32], огни, запах грима, музыка, женщины и так далее.

Мистеру Кэмпиону, который слегка растерялся, отвечать на это, к счастью, не пришлось. Одна из дверей дальше по коридору распахнулась, и появился золотоволосый молодой человек в изысканнейшем вечернем костюме и с серебристым гоночным велосипедом. Он явно на кого-то злился, а лицо его, слишком красивое, чтобы быть обаятельным, выражало недовольство и одновременно растерянность.

– Такое возмутительное поведение вам, Ричардс, конечно, очень к лицу, но я могу ставить велосипед, где хочу! – бросил он через плечо. – Вы это отлично знаете.

– Простите, мистер Конрад. – За ним следом вышел вахтер – усталый, с потухшим взглядом и обвисшими усами. – Мистер Уэбб лично мне велел, чтобы в театре ничего подобного не было. Артистам-то мало места, а тут еще велосипед.

– Но мисс Беллью приводит своего здоровенного дога. – Золотоволосый вцепился в велосипед чуть ли не с яростью.

Однако вахтер с упрямством человека, облеченного мелкой властью, твердил:

– Мисс Беллью – ведущая актриса.

Молодой человек медленно залился краской до самых корней золотистых волос. На какой-то миг показалось, что он вот-вот заплачет.

– Велосипед мне подарили поклонники, – заявил он. – С какой стати из-за чьей-то банальной зависти, – кинул он ядовитый взгляд на дверь, за которой, видимо, был кто-то еще, – я теперь не могу показать его, кому хочу? Ведете себя по-идиотски. Я непременно поговорю насчет этого с Джимми. Почему бы вам не заняться настоящими проблемами? – Последние слова были сказаны с вызовом, будто молодой человек намеренно коснулся какой-то запретной темы.

На сероватых щеках вахтера выступили красные пятна. Он увидел Кэмпиона и сердито шагнул ему навстречу, но тут же, заметив мистера Фарадея, успокоился и кивком поздоровался. Впрочем, отвлекшись, он с прежним упрямством вернулся к теме.

– Итак, мистер Конрад… – Вахтер положил тяжелую руку на сверкающий велосипед. – Пусть он постоит снаружи.

Золотоволосый, презрительно пожав изящными плечами, отпустил машину.

– О, да это дядя Уильям! – воскликнул он. – Идите сюда, смотрите, что мне подарил клуб «Темп». С ума сойти, да?!

Мистер Фарадей громко кашлянул.

– Великолепно! – выпалил он свирепо и, схватив Кэмпиона под руку, повлек его дальше по коридору. – Терпеть не могу таких, – пробормотал он достаточно громко. – Дядя Уильям я ему – вы слыхали?! Нахальный сопляк! Я не против и мне приятно, когда так называют друзья. Привык. А вы вот перестали, и зря. Даже не думайте, мой мальчик. Но чтобы такой червяк… У меня просто внутри все переворачивается, скажу я вам. Золотые кудри! Идемте за кулисы. Теперь я уже дорогу помню. Посмóтрите на Туфельку. Славная девочка. Никаких этих дурацких заморочек. Правда, и пикантности нет, – с сожалением добавил он и опять смущенно кашлянул, словно невольно себя выдал.

Номер «Вокруг света на четверке лошадей» был в самом разгаре. Через плечо мистера Фарадея Кэмпион смотрел на сцену, на две фигурки, очень хорошо знакомые модной публике двух континентов. Туфелька Беллью мелькала по затененной сцене бледно-золотистым огоньком, а за ней верной тенью следовал Сьютейн, ухитряясь гармонией движений выразить немой восторг, который от него требовался по сюжету и подчеркивал его собственную привлекательность.

Номер закончился, и рев в зале поднялся страшный. Он обрушился на Кэмпиона и Фарадея, точно ураган, и они попятились через толпу девушек и статистов, готовящихся выйти с финальным номером – «Беленькие юбочки».

В театре никогда не обходится совсем без волнения, пусть и на трехсотом представлении, и Кэмпион, невольно им заразившись, понял, какой властью над зрительным залом обладает Сьютейн, даже если смотреть на него из-за кулис. Шагая вслед за дядей Уильямом к артистическим уборным, сыщик пытался проанализировать свои чувства. Сьютейн казался воплощением мастерства и изящества, но этого было бы мало, чтобы столь сильно взволновать зрителей. Такое притяжение создавали его дух, веселый, но всегда ищущий, неугомонный, а также непринужденность и одновременно достоинство, и эмоциональная неудовлетворенность – вечный атрибут влюбленного героя.

Мистер Фарадей меж тем не умолкал.

– Подождем здесь, – предложил он, стуча в дверь с цифрой «1». – Он хочет с вами поговорить. Я обещал вас привести.

Флегматичный молодой человек в белом пиджаке и очках с толстенными линзами впустил их в просторную комнату с неприятно ярким освещением.

– Входите, сэр. Рад вас видеть, – сказал он, провожая старшего гостя к креслу у гримировочного столика.

Дядя Уильям что-то благодарно пробурчал и уселся.

– Кэмпион, это Генри. – Он махнул пухлой ладошкой. – Хороший паренек.

Молодой человек заулыбался и пододвинул стул для второго гостя. Выражение его лица говорило: пусть, возможно, я не тяну с виду на первоклассного дворецкого, но именно таковым и являюсь.

– Глоточек виски, сэр? – с надеждой спросил он.

Дядя Уильям проявил интерес.

– Хорошая мысль, – молвил он задумчиво, и Генри зарделся, словно получил комплимент.

Кэмпион тем временем осматривался в комнате, убранство которой сочетало в себе сразу три несовместимых стиля. От цветисто-роскошного первоначального дизайна здесь остались турецкий ковер и кушетка с позолоченными ножками. Бар, помещенный в старый футляр от граммофона – видимо, затея Генри, – казался воплощением почти военной аккуратности. И было что-то еще, не так легко поддающееся определению. Помимо огромного количества бумаг, в основном телеграмм и фотографий, Кэмпион заметил кое-какие интересные намеки на личные вкусы Сьютейна. На гримировочном столике рядом с баночкой лакричных леденцов и пучком белых цветов валялась пара-тройка простеньких механических игрушек; на полке в уголке помещались очень красивая белая статуэтка Хотэя и отрывной календарь с астрологическими прогнозами на каждый день года.

Дядя Уильям развалился в кресле. На его толстом розовом загривке поблескивали почти белые завитки волос. Вид у него был светский и вальяжный, хотя и слегка искусственный: слишком серьезно и озабоченно смотрели светло-голубые глазки.

– Ну? – спросил он. – Есть новости?

Генри, который тем временем занялся каким-то костюмом, замер и, не оборачиваясь, мрачно проговорил:

– Ерунда, на мой взгляд, сэр. Мисс Финбро относится к этому серьезно, а я – нет.

– Мисс Финбро, а? – Дядя Уильям прокашлялся. – Она-то, по-моему, не из тех, кто паникует по пустякам.

– Наверное, да, сэр, – уклончиво ответил Генри, так и не обернувшись.

Почтенный джентльмен заговорил не сразу.

– Может, и ерунда, – уступил он наконец.

Генри резко повернулся. Парень покраснел, и вид у него был несчастный.

– Театральные – народ особенный, сэр, – вырвалось у него. Ему казалось, что, говоря так, он совершает небольшое предательство. – Я здесь человек новый и сразу это заметил. Они – театральные. Для них всякие мелочи значат гораздо больше, чем для нас с вами. Такого безупречного джентльмена, как мистер Сьютейн, еще поискать, никто не спорит. Но он всю жизнь служит в театре и живет не так, как обычные люди. Ну да, случались разные мелкие неприятности, но когда же их не бывает? В театре, как в деревне, все друг на друга смотрят и ждут, кто и что сделает или скажет. Это такой маленький мирок. А мисс Финбро…

Генри замолчал: дверная ручка со скрипом повернулась, и вошел Джимми Сьютейн. На секунду он замер, улыбаясь гостям, и Кэмпион ощутил присутствие чего-то грандиозного – так бывает, когда впервые видишь вблизи очень сильную личность. На расстоянии пары ярдов танцор казался утрированной версией своего сценического «я». Морщины от его знаменитой улыбки были глубже, лицо гораздо худее, огромный лоб очень выпуклый, а глаза смотрели из-под тяжелых век не просто устало, а измученно.

– Привет, дядюшка. Это мистер Кэмпион? Спасибо, что согласились прийти. Господи, до чего ж я вымотался. Генри, налей мне попить. Черт, наверное, только молока. – Его приятный молодой голос прозвучал неожиданно мощно, а когда он прошел в середину комнаты, она как будто стала теснее, а стены сдвинулись.

Пока Генри наливал молоко, помогал Сьютейну снять костюм и облачиться в халат, постоянно что-то происходило. Какие-то возбужденные личности в вечерних костюмах просовывали в дверь головы, извинялись и исчезали. Приносили записки, телеграммы, беспрестанно звонил телефон.

Кэмпион сидел в уголке и наблюдал. Сьютейн после вежливого приветствия как будто позабыл про гостей. В нем ощущалось некое скрытое беспокойство, которого на сцене не было заметно. Он казался встревоженным, и нервная энергия, исходившая от него, точно вибрации от динамо-машины, не была направлена на что-то конкретное, но висела в комнате, создавая напряженную атмосферу.

Небольшой срыв произошел, когда очередной, ничего не подозревающий посетитель тихонько приоткрыл дверь. Сьютейн заставил его ретироваться, с жаром крикнув:

– Ради бога, Эдди, дай хоть десять минут!..

Он сразу устыдился этой вспышки и скорчил Кэмпиону – своей временной публике – виноватую гримасу.

– На куски разваливаюсь, – пожаловался танцор. – Генри, встань за дверью, закрой ее своим телом. Говори всем, что я молюсь. И сними трубку у телефона.

Когда дверь за послушным помощником закрылась, Сьютейн повернулся к Кэмпиону:

– Сможете приехать к нам завтра? У меня будет совещание – обсуждаем новое шоу «Через край» для театра «Ориент», – но все равно в воскресенье можно хоть дух перевести, не как в другие дни. Не знаю, как вам покажется, но что-то точно происходит, я уверен. Этот толстый осел говорит, что у меня мания преследования. Хорошо бы…

Танцор рассмеялся, но, хотя лицо его выражало веселье, Кэмпион, внимательно за ним наблюдавший, видел лишь мимику, а не отражение искренних чувств. Для Сьютейна это привычно, понял он. Внешние проявления – маска. Под маской – человек умный, но не такой, каким кажется.

– Началось с табличек «Все билеты проданы», – медленно произнес Сьютейн. – Кто-то заклеил их надписью «Последняя неделя». Неприятно, но не так уж серьезно. Потом, насколько я помню, кто-то хулиганил на галерке. Чьи-то клакеры постарались, и остальная публика была недовольна. Тоже не так уж серьезно, но в печати появились кое-какие намеки. Я поручил Петри разобраться, и он выяснил, что одна-две публикации были сделаны после звонков в газету. – Сьютейн помолчал. – В общем-то, ничего страшного, я понимаю, но это уже долго тянется. Приходится чуть ли не ежедневно менять стекло на моей фотографии в фойе: его кто-то регулярно разбивает. Поймать не можем. Были десятки других разных мелочей. Каждая сама по себе – пустяк, но, когда они идут одна за другой, поневоле встревожишься. – Его темные глаза помрачнели. – Самое скверное: теперь это перекинулось на наш дом. Обнаруживаем в саду посторонних людей, которые приводят дурацкие оправдания. Всякое такое. – Сьютейн запнулся и сказал, обращаясь к дяде Уильяму: – Да еще Хлоя Пай явится. Говорит, моя жена ее пригласила. Я намекал ей, что приезжать не стоит, но она только смеется. Не могу же я ее выставить.

Дядя Уильям пренебрежительно фыркнул, а Кэмпион сохранял на лице обычное выражение вежливого интереса. Сьютейн неожиданно покраснел так, что даже под гримом было видно.

– Будь я проклят, если это совпадения! – взорвался он. – Завтра сами удивитесь, мистер Кэмпион. Мы уже все на нервах из-за подобных мелочей. На прошлой неделе кто-то пустил слух, будто я порвал связки на руке. Мне позвонили девять человек с соболезнованиями. – Сьютейн говорил с надрывом, нервно барабаня длинными пальцами по стеклянной поверхности столика. – В общем, пустяки, конечно, но что будет дальше? Моя репутация зависит от доброго имени и может серьезно пострадать из-за таких вещей. Да? – Последнее слово Сьютейн адресовал дверному проему, где с виноватым видом стоял Генри.

– Это мистер Блест. – Костюмер наконец осмелился подать голос. – Я подумал…

– Блест? Входите, – с облегчением выдохнул Сьютейн. – Мистера Фарадея вы знаете, а это – мистер Кэмпион.

Инспектор в отставке Блест улыбнулся и кивнул высокой фигуре в углу комнаты.

– Добрый вечер. Не ожидал вас здесь увидеть, мистер Кэмпион. Что, все так серьезно? Мистер Сьютейн, сегодня у нас тихо. Докладывать не о чем. Никто во всем театре лишнего слова не вымолвил. Вы наняли меня приглядывать, а я еще и прислушиваюсь, и можете быть уверены, здесь к вам все хорошо относятся.

– Правда? – Резким и злобным движением – инспектор даже отступил – Сьютейн схватил со стола полотенце и вытер лицо. – А это тогда что?

Остальные четверо смотрели на него с удивлением. От уголка левого глаза до верхней губы тянулась глубокая царапина.

– Знаете, что это? – Сьютейн провел по ней пальцем. – Самый старый и грязный театральный фокус: булавка в гриме. Одному Богу ведомо, сколько она там пробыла. Рано или поздно я все равно поранился бы. И вот сегодня так и случилось.

Блест был поражен. Его полное круглое лицо побагровело, и он с подозрением поглядел на Генри.

– А вам что-нибудь известно? – с напором спросил он. – У кого есть доступ к гриму вашего хозяина?

– Да не говорите глупостей, – устало бросил Сьютейн. – Шоу идет уже трехсотый раз. Моя уборная редко запирается. За последние восемь месяцев сюда входили сотни людей. Булавка длинная, ее воткнули в гримировальный карандаш с другого конца, острием вперед.

Сьютейн начал покрывать лицо кремом для снятия грима.

– Потом еще букет, – лениво сказал он, словно наслаждаясь произведенным впечатлением. – Вот этот. Мне его вручил мальчик-посыльный перед самым началом представления.

– Цветы? – Бывший инспектор едва не развеселился. – Ничего странного в этом не вижу. – Он осторожно взял маленький букетик белых цветов и стал его разглядывать. – Не ахти какой, конечно. Полевые цветы. Значит, у вас есть и небогатые поклонники.

Сьютейн не ответил, и Блест, видя, что его слова проигнорировали, поднес букет к носу и понюхал. Выражение лица у него изменилось до смешного быстро, и он с криком уронил букет.

– Чеснок! – Бывший инспектор изумленно таращил маленькие глазки. – Чеснок! И что вам еще известно? Посыльный, говорите, принес? Так, схожу-ка я проверю. Прошу меня извинить.

Он поднял букет и выскочил из комнаты.

Сьютейн, поймав в зеркале взгляд Кэмпиона, повернулся к нему.

– Вполне банально, – сказал он извиняющимся тоном. – Убогие злобные выходки. Сами по себе безобидные, но за месяц могут свести с ума. – Танцор улыбнулся, а когда заговорил снова, излучал свое всегдашнее обаяние. Обаяние, долженствующее озадачить и покорить Альберта Кэмпиона, который тем временем витал непонятно где.

– Не повезло мне, – заключил Сьютейн. – Наступила расплата за долгую популярность.

Улыбка у него была вымученная, а глаза печальные, детские и умные.