Делаю глоток и захлебываюсь пеной.
– Что за черт, – ругаюсь себе под нос. Пена попала на рубашку, и я тру ее пальцами. Осталось мокрое пятно. Высохнет – будет заметный желтоватый развод. Придется стирать: завтра на работу.
Снуют люди, я лавирую как могу между ними. Мне надо к лабиринту. Где он? В этом парке черт ногу сломит. Этот парк сам как лабиринт. И затеряться не грех.
– Извините, не подскажете, где здесь зеркальный лабиринт? – спрашиваю у первой попавшейся старушки. Она крепко держит за руку радостного мальчугана – видать, внука.
– Ась?
– Где зеркальный лабиринт, не подскажете? – повторяю я раздраженно.
У мальчика слух лучше, чем у бабушки. Он вздергивает руку в сторону, противоположную той, куда я шел.
– Там рядом еще будка со сладостями, – поясняет мальчик и в доказательство поднимает обкусанный вафельный рожок со стекающей розовой каплей на боку.
– Спасибо.
Иду в указанном направлении. Сколько я плутал? Часы дома оставил. Я ускоряюсь. Уже вижу крышу будки, на которой написано: «Живи в сладость!»
Подбегаю. У лабиринта вереница людей. Так же было, когда я уходил. Облегченно выдыхаю. Все в порядке, значит очередь еще не подошла. Ищу глазами.
В очереди его нет. Озираюсь, верчу головой – может, в стороне стоит? Он скромный мальчик, мог и посторониться, если кто-то толкнул или еще что.
– Илья! – кричу. Поворачивается какой-то неформал с длинными волосами. И сразу отворачивается: понимает, что не его зовут.
Подхожу к билетерше.
– Извините, вы не заметили, в лабиринт заходил маленький мальчик лет восьми? Волосы светлые, глаза как будто испуганные.
– Думаете, всех упомнишь? Хотя… вроде был такой. Зашел с братом.
– С каким братом? – одними губами переспрашиваю я. Удивительно, но билетерша меня слышит.
– Высоким пареньком, тоже светловолосым. И глаза тоже какие-то странные.
– Можно мне? – Я делаю движение внутрь лабиринта, но билетерша ловит меня за локоть и на удивление крепко держит.
– Куда без билета?
– Я только посмотрю. Там мой сын.
– Билет купите вначале.
– Давайте я вам деньги отдам. – Достаю бумажник.
– Вход только по билетам.
– Там мой сын! Внутри – мой сын! – кричу я. Краем глаза замечаю: на меня смотрят. Сам не понимаю, почему вдруг нервничаю. Ощущение, что мне выворачивают внутренности, дергают и вымучивают. Чего я так паникую? Посмотрит в зеркала да выйдет. – Пустите меня, пожалуйста, – прошу. – Я позже билет куплю и принесу. Обещаю.
Билетерша с сомнением щурится. Очередь сзади меня недовольно рокочет.
– Ну ладно, только быстро.
Я вбегаю в лабиринт. Дурацкие фольгированные листы ДВП, вот и весь лабиринт. Спешу вперед, пробегаю все изгибы, все тупики – здесь не так-то просто заплутать, почти нет разветвлений. Выход с противоположной стороны от входа. Все просто, для малолетних детей. Стенки трясутся, когда я их задеваю. Стоит парочка настоящих зеркал – обычных, а также вогнутых и выпуклых – для антуража.
Пробегаю лабиринт еще раз, может, что упустил – какой-нибудь незаметный ход, какой-нибудь тупик. Отодвигаю настоящие зеркала – вдруг за ними есть лаз, но там все та же фольгированная стенка.
Не знаю, сколько я так бегаю. Когда выхожу наконец, билетерша недовольно смотрит на меня.
– Может, он вышел из лабиринта? – беспомощно спрашиваю я. Взгляд билетерши смягчается.
– Может, и вышел. Выход-то с другой стороны. Посмотрите. Стоит, наверное, там и плачет.
– Нет, он… – Голова идет кругом. – Мой сын не плачет.
Я бегу снова через лабиринт к выходу. Рядом карусель, «Веселые горки» и две скамейки. Но скамейки заняты людьми. Озираюсь по сторонам. Минут десять стою на месте и верчу головой. Посетители парка уже поглядывают на меня, ну и плевать.
– Есть ведь система оповещения. Какая-нибудь администрация, или приемный пункт, или черт знает что еще, куда приводят потерянных детей, а потом сообщают об этом по репродуктору, – соображаю я. И бегу…
– Фуга – это бег, фуга – это бег, – бормочу я. И вдруг резко открываю глаза. Надо мной серый потолок с черными тенями ветвей. Тени шевелятся, как дрожащие длинные пальцы, – ветер раскачивает деревья за окном. Зачем я приговаривал «фуга – это бег» во сне? И сколько сейчас времени?
Босыми ногами нащупываю тапки. Поднимаюсь, выхожу из комнаты. Часы в коридоре показывают полшестого. Только тогда вспоминаю сон – вспышкой, от начала и до конца. Мне снился папа, как будто я – это он. Сон оборвался, не завершившись.
Иду в мамину комнату. На кровати белый горб – завернутая в одеяло мама. Она спит, отвернувшись к стенке. Сажусь на пол рядом с ней. Сначала не решаюсь, а потом слегка толкаю в плечо:
– Мама.
Она просыпается не сразу. Медленно поворачивается ко мне. Потом долго смотрит, видимо пытаясь сфокусироваться.
– Илюша, почему не спишь?
– Мама, когда мне было восемь и я потерялся…
– Что с тобой такое, бессонница?
– Мама, когда я потерялся, папа…
– Иди ложись, еще рано.
– Мама, он нашел меня?
Мама садится на кровати. Обхватывает руками обернутые в одеяло колени.
– Конечно нашел. Ты был у будки со сладостями. Тот парень, который зашел в лабиринт вместе с тобой, сказал отцу, где ты.
– Будка совсем рядом с лабиринтом. Если бы я был там, он…
– Папа так обрадовался. Даже плакал. Обнял тебя и плакал. Помнишь?
– Нет.
– Он плакал.
– Папа не плачет.
Я поднимаюсь на ноги.
– В чем дело, Илюша? Ты не веришь мне? Не веришь, что нашелся?
– Мама…
– Тот день, когда тебя похитили, был несказанно солнечным. – Она улыбнулась. – Папа нашел тебя и плакал.
– Папа не плачет, – повторил я тихо и вышел из комнаты.
Не иду в консерваторию. Ноги сами приводят меня на утес. Сажусь на оградку. Вчера мы с Валерией видели здесь цветы, белые гвоздики. Ищу глазами. Они под деревом. Еще больше пожелтели. Умирающие ни за что цветы. Зачем они здесь?
Достаю из кармана телефон – хочу позвонить Гене. Куда он пропал?
Звонок проходит, но трубку никто не снимает. Набираю еще раз. Гена не реагирует. В другом кармане у меня ключи от его квартиры. Недолго думая, иду туда.
Цветок совсем сухой. Земля как песок.
С пальмы капает вода. Лужа возле горшка стала больше.
Банка полна воды.
Звоню Гене. Не отвечает. Звоню еще раз.
«Набранный вами номер не обслуживается или не существует».
Жду в коридоре. Через минуту появляется Валерия. Она удивлена, это видно. Сейчас удивится еще больше. Я вызвал ее с пары, чтобы спросить:
– Ты в цветах разбираешься?
– Что?
– В комнатных растениях.
– Илья, если это шутка… – начинает она, неловко улыбаясь.
– Это серьезно, поверь мне. Я не понимаю, что происходит. Гена уехал и теперь не отвечает на звонки. Когда звонил ему в последний раз, робот сказал, что нет такого номера. – Я разволновался. Дыхание участилось и, мне кажется, стало слышным. На лицо Валерии упала тень то ли сочувствия, то ли тревоги.
– Успокойся, Илья. Хочешь, я ему позвоню?
– Хочу. – Я кивнул, как малыш, которому предложили конфетку, лишь бы он не заплакал.
Валерия вбила номер Гены. Мы ждали, уткнувшись взглядами в дисплей.
«Набранный вами номер не обслуживается или не существует». Я вдохнул и забыл выдохнуть.
– Послушай, Илья, возможно, он потерял телефон или испортил как-то. Поэтому теперь не получается дозвониться. Не волнуйся.
– Он не поздравил меня с днем рождения.
– Мне жаль. – Валерия сочувственно кивнула.
– Дело не в этом. Он никогда не забывает такие вещи. Он мой друг, понимаешь?
– Понимаю. Думаешь, что-то случилось?
– Не знаю. – Я прошелся взад-вперед.
– Не волнуйся заранее.
– Я попробую. Но цветы…
– Что с ними?
– Сохнут, сколько бы я ни поливал.
– Может, мало льешь?
– Я много лью. Валерия, цветок, который я поливаю, сохнет, а тот, что стоит рядом, наоборот, истекает водой.
– Звучит жутковато.
– Я не знаю, что думать. Это похоже на сон.
Она взяла меня за руку и легонько сжала ее.
– Может, ты не выспался?
– Хочешь сказать, что мне мерещится?
– Необязательно, – медленно проговорила Валерия. Видно было, как она подбирает слова. – Переутомление сказалось. Всякое бывает.
– Я не знаю. Ничего не знаю.
– Хочешь, я сбегу с пары и прогуляемся на свежем воздухе? Погода солнечная.
Она готова пропустить пару ради меня. Ее глаза светятся. Мы будем гулять с ней. Снова. Я мечтал об этом. На секунду меня охватывает надежда на что-то. Такая, как запах весны, – надежда, готовая пообещать все, что угодно. Но в следующую секунду это проходит. Чувство, родившееся во мне давно, уж и не вспомню когда, выросло, повзрослело и готово завладеть мной теперь полностью. Это чувство бессмысленности. Все тщетно, я ощущаю это каждой своей клеткой. Бесполезно. Ничего не будет – вот что я чувствую уже давно. Может, с детства. Еще когда выбирал этот путь – посредственного пианиста без перспектив, – во мне оно жило.
Мы не пойдем гулять. Валерия не прогуляет пару. Валерия вернется в кабинет, за ней закроется дверь. Меня никто не спасет.
– Так что? – с энтузиазмом говорит Валерия.
– Не надо прогуливать. Тебе потом зачет сдавать.
– Точно? – (Не понимаю, разочарована она моим ответом или испытывает облегчение, что не придется прогуливать.)
– Точно, – киваю. И ухожу.
Я в помещении, освещенном тусклым синюшным светом. Рядом какая-то женщина.
– Готовы? – спрашивает.
Готов? К чему?
Перед нами на длинном железном столе сверток размером с…
Это не сверток. Черный непрозрачный целлофан с молнией посередине. Молния наглухо закрыта.
– Когда будете готовы, скажите.
Женщина отходит на пару метров и отворачивается.
Я не буду готов никогда. Как я сюда попал? Смотрю на дверь. Она железная, как и стол.
Выпустите. Выпустите.
– Готов, – говорю против воли.
Женщина возвращается:
– Уверены?
– Да.
Медленно расстегивает молнию. Слышу каждый перестук собачки о пластиковые зубчики.
Там пусто. Я радуюсь, как ребенок, смотрю на женщину, улыбаюсь.
– Понимаете, – говорит она и косится с тревогой на мою улыбку, – из-за воздействия воды внешность почти неузнаваема, поэтому…
– Там пусто, – говорю я весело.
– Возможно, и не получится определить…
– Там пусто.
– Если вам тяжело воспринять, – говорит женщина и тревожно глядит на меня, – продолжим в другой раз, хорошо?
– Там пусто. – Я смеюсь. Она что, не видит, что там пусто?
Смех рождается внизу живота, а потом поднимается. Так происходит всегда. Утробный смех. Мы его как бы выкашливаем, как нечто вредное для организма.
– Вам плохо? – Женщина хлопает меня по лопатке, а от этого только смешнее.
Бежит к двери и нажимает красную кнопку.
«Красная кнопка. Сейчас все взорвется. К чертовой матери – все это помещение, я и она – все взлетит. Наконец-то». Боже, как же это смешно!
– Артем, уведи его и дай успокоительное.
– А у меня оно есть? – Артем хмур и непроницаем. Забавный парень.
– В аптечке.
Они подхватывают меня с двух сторон. Зачем? Я хочу остаться. Я тяну руку к черному свертку. В горле гибнет мой смех с какими-то утробными булькающими звуками.
От резкого толчка просыпаюсь. Мутно перед глазами. Что такое?
– Парень, не проспишь свою остановку? – Кто-то трясет меня за плечо.
Непрозрачное, туманное стекло. Окно трамвая. Запотело от моего дыхания.
Оборачиваюсь. Мужчина, который тряс меня за плечо, выжидательно смотрит. Киваю, тогда он отходит.
Опять сон. Какой-то странный сон. Угораздило же заснуть прямо в трамвае.
На следующей выхожу.
Я снова у двери Гениной квартиры. Хочу поискать номер его мамы – может, где-нибудь записан. Позвоню ей, узнаю, все ли в порядке.
Вставляю ключ в замочную скважину. Ключ идет с трудом. Подклинивает, что ли? Пытаюсь всунуть дальше – стопорится. Приседаю на корточки, вытаскиваю ключ и смотрю в замочную скважину, словно это может помочь.
Неожиданно дверь подается мне навстречу. Значит, они вернулись? Услышали, как я копошусь, и вот уже открывают дверь.
– Молодой человек, что вы делаете? – спрашивает меня какой-то лысый мужик со среднестатистическим лицом, выглядывая из Гениной квартиры.
– От-открываю, – заикаюсь я. – А вы… вы…
– Не ошиблись ли вы дверью? Вы здесь явно не живете. – Мужик сводит брови.
– Я не живу, меня друг попросил поливать цветы, пока его не будет.
– Друг? Какой друг?
– Гена. Он живет здесь с матерью.
– Какой еще Гена? Послушайте, вы наверняка ошиблись. Может быть, домом?
– Я приходил сюда.
– Когда? – Мужик явно удивлен моим заявлением.
– Вчера. И позавчера. И раньше.
– Так. Приходили сюда, значит? И кто вас впускал?
– Никто. Я ключом открывал. Вот этим, – показываю связку. – Мне Гена дал.
– Слушай, если это розыгрыш, то тебе лучше убраться, – сердится мужик.
– Нет-нет.
– Никакого Гены мы не знаем. Живем в этой квартире с женой вот уже восемь лет.
– Как?
– А вот так. – Мужику надоедает беседовать. Дверь хлопает перед моим носом.
Что все это значит? Достаю телефон, звоню Гене.
«Набранный вами номер не обслуживается или не существует».
Что за черт?
Как оглушенный, выхожу на улицу. Как это понимать? Где Гена? Почему его квартира больше не его квартира? И мало того, никогда не была его квартирой. Чья это игра? Может, это розыгрыш? Может, кто-то сменил замки на входной двери и нанял мужика, чтобы он сидел в Гениной квартире и ждал меня?
– Это может быть только Тот. Это он украл мою фугу и продал ее всем подряд – лишил меня моей темы! Это он придумал превратить гостей на дне рождения в моих двойников, чтобы свести меня с ума! Потом – сухой цветок… Как Тот попадал в Генину квартиру? У него был дубликат ключей? Приходил и заменял политый цветок на высохший. Теперь хочет меня добить: убедить, что Гены не существует. Не выйдет, Тот! Гена мой друг, мы знакомы несколько лет… он с мамой на похоронах дяди… он скоро вернется… А твоя имитация, Тот, раскрыта. Самая крупная имитация за всю историю полифонии – имитация Тота – раскрыта! Я обо всем догадался, Тот! Это ты все подстроил! Ты! Ты! Ты!
– Ты еще не ушел? – Мужик выглянул из квартиры Гены. – Чего разорался?
– Признайтесь, вас наняли, чтобы вы меня разыграли?
– Что?
– Высокий светловолосый парень нанял вас. Чтобы свести меня с ума.
– Парень, по-моему, ты уже слегка того. Давай-ка уходи сам, чтобы мне не пришлось провожать.
– Просто скажите, что это Тот.
– Какой еще «тот»?
– Андрей, кто это?
Рядом с мужиком появилась женщина в фартуке.
– Какой-то ненормальный.
– Что ему нужно?
Из квартиры доносился запах жаренных в масле пончиков. Только сейчас заметил. Тяжелый запах заполнил всю лестничную клетку.
– Молодой человек, что вам нужно? – вежливо поинтересовалась женщина в фартуке. Мужчина глядел на меня свирепо.
Запах пончиков и горячего масла – такой знакомый, страшно знакомый – забил легкие и мешал дышать.
– Ничего, – выдавил я из себя.
Сбежал по лестнице вниз и на улице по инерции еще долго продолжал бежать.
«Фуга – это бег».
Бежал, пока не выбился из сил.
И остановился у дверей консерватории. Отдышался.
– Фуга – это бег. Я хочу играть фугу. Свою фугу. Слушать каждый голос, проводящий мою тему. Пропоста в нижнем голосе – пропавший отец. Затем риспоста – пропавший я. Страшные стретты в среднем разделе – встреча с двойниками. Монотонный ракоход – тихая смерть. И полная боли кода. В коде тема возвращается в своем первоначальном виде. Хочу играть. Дайте же мне, черт возьми, просто играть!
– Заходить будете?
Я вздрагиваю и отстраняюсь от двери. Мимо меня протискивается и входит в консерваторию парень, искоса глянув на меня и неловко улыбнувшись. Наверное, слышал мой монолог. Ну и плевать. Я хочу играть.
Вхожу следом за ним и сразу, прямо в куртке, бегу на третий этаж. Быстрее! Играть! Это спасет меня. Я отключусь. Я смогу не думать. Только играть.
Дергаю ручку тридцать шестого кабинета. Сейчас увижу Юрия Васильевича.
«О, какой человек пришел», – скажет он и прошаркает мне навстречу. А потом приставит второй стул к пианино. Я сыграю ему свою фугу. Она моя, а никакого не Тота. В ней описана моя жизнь, мои воспоминания. А их нельзя украсть. Пусть продаст ноты хоть всей консерватории, мою жизнь ему не украсть!
– Хотели что-то спросить?
За пианино сидит рыжеволосая полная женщина в очках, а рядом с ней понурая худенькая девушка, не поднимающая взгляда от клавиш.
– Мне Юрия Васильевича, – говорю. – Он в другом классе занимается?
– Юрий Васильевич?
– Да.
– А кто это?
– Педагог по полифонии.
– В консерватории нет такого педагога. По полифонии у нас Юлия Владимировна и Асхат Валиевич. Может, вы перепутали? Покажите мне расписание.
Она ждет.
– Расписание у вас с собой? Там рядом с номером кабинета всегда указана фамилия педагога. Вы новенький? Первокурсник?
Выхожу и, не глядя, иду по коридору. Просто вперед. Как в тумане.
В кабинете скрипачей пусто. Я захожу и стою посередине. Не знаю, что делать – уйти или подождать. В голове каша, не могу сосредоточиться. Хочу только одного – увидеть Валерию. Мы поговорим. Мы разберемся. Мы поймем, как такое может быть. Пусть она прогуляет пару. Пусть она прогуляет весь учебный день. Мы будем бродить по улицам и говорить. Бродить и говорить. Про море, осень и стихи, которые она любит. Или про музыку, которую люблю я.
– Кого-то ищете? Вы ведь не скрипач? – В дверях появляется белокурая женщина в очках.
– Не скрипач. Да, я ищу Валерию.
– Валерию?
– Студентку второго курса.
– Ничего не путаете?
– В смысле?
Женщина подходит к учительскому столу и берет журнал. Листает.
– Все верно: на втором курсе у нас пять студентов. Из них три девочки – Настя, Аня и Галя. Может быть, вы имеете в виду пятикурсницу? На пятом есть Валерия.
– Нет… она на втором. – Язык у меня высох и еле ворочается. – Валерия, – говорю. Пытаюсь вспомнить фамилию, но никак не получается. – Мы с ней на ансамбле играли Рахманинова.
– Ну не знаю, молодой человек. Может, заочница? Как ее фамилия, давайте начнем с этого?
– Я… не помню. – Язык вязнет в горле, как бревно в болоте. – А Даша? – выдавливаю из себя.
– Какой курс?
– Тоже второй.
– Я же вам перечислила: Настя, Аня и Галя. Кого-нибудь из них, может, ищете?
В глазах темнеет и сразу светлеет – ярко, как будто смотрю на солнце.
– С вами все в по…
Отворачиваюсь. Не хочу видеть, не хочу слышать. Зачем вызвался прийти?
– Его уже опознали, – доносится до меня. Снова поворачиваюсь. Теперь здесь не только жена, но еще и двое полицейских. Что они здесь делают?
Из железной двери выходит та женщина, которая водила меня в синюю комнату в прошлый раз. Я тогда сплоховал, она позвонила жене. Жена собиралась прийти одна, но я напросился. И теперь снова в желудке какая-то муть. То ли стошнит, то ли грохнусь прямо здесь без чувств. Никогда не думал, что организм может так подводить.
– Кто его опознал?
– Родители.
– А мы…
– Родители мальчика, который пропал на две недели раньше вашего. Опознали его тело. Находилось в воде около месяца, пока его не прибило к берегу.
О чем говорят эти полицейские?
– А вашего мальчика ищем. Не теряем надежды, – деловито кивает один из них. – Прочесываем город, окрестности, разослали ориентировки, подключили волонтерский поисковый отряд. Сами понимаете, наверняка бродит где-то, плутает…
– И что теперь… – перебивает жена. Голос у нее далекий, отстраненный. Сухой, как выжженная пустыня.
– Имеете право посмотреть и удостовериться, что не ваш, – говорит та женщина, работница морга. – Но предупреждаю, это может оказаться тяжело. Даже непосильно. – И бросает на меня быстрый взгляд.
Знаю, она считает, мне было тяжело в прошлый раз. Даже непосильно. И вряд ли она хочет, чтобы я вошел туда вновь. Вот что означает этот взгляд.
Жена кивает: да, она пойдет. Да, она удостоверится.
Знаю, она надеется. По затылку вижу. Она надеется, что его найдут. Она уверена, она увидит: там не он. И продолжит надеяться. Ее голая прямая, как столб, шея полна надежды. Волосы, неряшливо выбившиеся из пучка, полны надежды. Плечи, поджатые от волнения, и те полны надежды. Она вся – воплощенная надежда. Меня тошнит. Пусть меня не вырвет здесь. Только не здесь. Пусть меня вырвет внутрь. Я проглочу утробную боль на эти полчаса, что нам еще торчать здесь, – ладно? Я ее проглочу. Я проглочу свои потроха, лишь бы не надеяться больше. Потому что знаю.
Его не найдут. Он исчез – его больше нет. Я знаю это не головой, я знаю это внутренностями, чертовыми кишками знаю, что его больше нет.
Я знаю, где он был в последние минуты жизни. Я знаю, что он чувствовал. Я знаю, черт возьми, что с ним стало. Откуда я знаю?
Потому что он мой сын.
Пальцы перед самыми глазами. А в пальцах – что-то маленькое и белое.
– Очнулся? – как из подземелья голос.
В пальцах – вата. Чем-то пропитана, воняет. Пытаюсь отвернуться. Перед глазами плывут пятна. Не могу сфокусироваться на лице.
– Как ты?
Меня хлопают по щеке. Хочу попросить, чтобы не хлопали – это отдается тугой болью в правом виске, – но не могу произнести ни слова.
– Подождите немного, он скоро придет в себя, – знакомый голос. Чей? Не могу поймать мысль.
Светлое пятно прямо передо мной – это, вероятно, та женщина, с которой я говорил сколько-то – секунд? минут? – назад. Лицо приобретает черты постепенно. Уже вижу очки в прозрачной оправе – да, та самая женщина, которая сказала мне, что Валерии не существует.
– Долго…
– Что? – встрепенулась женщина и зачем-то положила ладонь мне на плечо.
– Долго я…
– Долго ли пребывал без сознания?
– Да.
– Несколько минут. Не волнуйся, полежи пока.
– Мне приснился сон. Во сне я был папой, который пришел на опознание моего трупа. Это и есть ракоход? – Почему-то стало смешно, но смех напоминал хныканье.
– Бредит? – Светловолосая женщина, которая все так же сидела на полу возле меня, обернулась на ту, другую, со знакомым голосом.
– Не совсем, – через паузу отозвалась та. И я вспомнил, чей это голос – Анны Ивановны, нашего психолога.
– Но это был не мой труп, – сказал я. – Может, я и жив остался. И папа нашел меня потом. У будки со сладостями. Я хотел сладкую вату. А папа обнял меня и плакал. Он иногда все же плачет.
– Может, на нашатырь так реагирует? – испуганно спросила женщина в очках.
– У него психологическая травма, – ответила Анна Ивановна.
Мне надоело, что я лежу на полу, а они нависают надо мной. И обсуждают меня. Я приподнялся на локтях, перевернулся на бок и начал вставать на ноги. В висках барабанила боль, от этого рябило перед глазами.
– Илья, давайте я вам помогу подняться, – предложила Анна Ивановна. Видно, опять хочет заполучить меня в качестве подопытного в свой кабинет. Ну уж нет.
– Я сам.
Но мне все равно помогли – держали с двух сторон под локти, пока не встал в полный рост. Анна Ивановна развернула меня к себе с такой легкостью, как будто я мягкая игрушка, и сказала:
– Илья, вернитесь в реальность.
– Валерия исчезла. Гена исчез. Все исчезли, – ответил я. – Мне надо найти хоть кого-нибудь, кто не исчез. Это все Тот. Это он подстроил.
– Илья, посмотрите на меня.
– Мне надо уйти. Мне надо домой.
– Илья, давайте пойдем домой вместе?
Я наконец вырвал свои мягкие игрушечные плечи из ее хватки и навалился на дверь, чтобы открылась.
И побежал по коридору. Боялся, что Анна Ивановна кинется следом и утащит меня в кабинет. И усадит в кресло. И станет что-то говорить про реальность, про подсознание – как оно защищается от травмирующих событий, про какого-то человека, которого сбила машина, про несчастье, случившееся с моим ребенком. У меня нет ребенка. Мне девятнадцать.
Я этого не вынесу.
Врезаюсь на полном ходу плечом в косяк двери: не рассчитал, не получилось попасть в проем.
Я где-то потерял шапку, или ее не было. Снег почти растаял. Грязь под ногами чавкает. Светло – значит еще день.
Я еду в трамваях. Сажусь не в те и выхожу через несколько остановок. Трудно вспомнить, какой номер должен быть указан на лобовом стекле трамвая, чтобы не приходилось выходить. Вроде девятый. Он долго не идет. Разглядываю перила ограждения остановки – металлические, облупленные от времени. А когда трамвай приходит, втискиваюсь между людьми. И долго-долго смотрю в окно, пока еду.
Это не мой трамвай. Снова не мой.
Снова облупленные перила на остановке. Снова трамвай, я вспомнил – одиннадцатый. Снова пыльные окна. Снова долго, долго, долго смотрю сквозь стекло.
Слышу голоса. Иду в кухню, не скинув куртки, не разувшись. Мне надо удостовериться.
– Мама, – говорю. Она оборачивается. Мама не исчезла, она здесь. И Вика. И дядя Костя здесь. У всех озабоченные лица. Все смотрят на меня.
– Позвони ей, – бросает Вика маме.
– Она и так уже едет, – тихо отвечает ей мама.
– Кто едет? – спрашиваю.
– Не важно, Илюша. Как ты себя чувствуешь?
– Важно! Скажи ему! – кричит Вика. – Пусть прозреет уже! Достало жить в дурдоме!
– Вика, прекрати!
– О чем она, мама? – не понимаю я. Снова кружится голова и болит висок.
– Ни о чем.
– Тогда я сама позвоню и скажу, что он пришел! Пусть ускорится, пусть такси возьмет, в конце концов! – кричит Вика и уносится в комнату.
– Кто ускорится? – спрашиваю у мамы. – И что здесь делаете вы? – спрашиваю у дяди Кости.
Никто мне не отвечает. И вид у них какой-то пришибленный.
– Я позвонила, – возвращается Вика. – Пусть им займется специалист.
Опять эти непонятные слова про специалиста. И мама с дядей Костей странные, как будто виноватые или расстроенные.
– Объясните мне, что происходит?
– Что с тобой было в консерватории, Илья? – спрашивает мама.
– Потерял сознание.
– Почему?
– Потому… потому… – Мне не хватает воздуха, чтобы сказать. Затравленно смотрю на них. Выстроились полукругом передо мной. Пусть они уйдут. Или пусть уйду я. Не могу так больше!
Бегу в прихожую. Чувствую, что меня хватают сзади за локти, за куртку, как в фильмах про зомби.
– Илья, постой. – Это мама.
– Они исчезли. Они все исчезли. Я найду Тота. Это он виноват, – бормочу я и, несмотря на то что меня кто-то держит за рукав куртки, вырываюсь, выталкиваюсь на лестничную клетку, бегу вниз по ступеням, выскакиваю на улицу, кого-то сбив по пути, наверное соседку, бегу через дорогу.
«Фуга – это бег».
Откуда-то я знаю, где искать Тота, я как зверь, ведомый инстинктами, бегу, не обращая внимания ни на светофоры, ни на сигналы автомобилей, ни на сердитые окрики водителей, я знаю это место, он будет там – я уверен. Табличка «Желтый утес», оградка, как на кладбище, цветы, белые гвоздики совсем засохли, тоже как на…
– Это могила.
Оборачиваюсь.
Тот. Улыбается.
– Где они? Что ты с ними сделал?
– Не хочешь знать, чья это могила, Костя?
– Я не Костя.
– Мы оба – кости.
– Я не Костя!
– Кто носит сюда белые гвоздики, чтобы они вяли на черной земле?
– Что ты с ними сделал, Тот?! Где Гена, где Валерия, где Юрий Васильевич, где Даша?
– Лучше спроси, что я сделал с тобой.
– Ты не уничтожишь мою жизнь! Твоя имитация раскрыта! Все кончено, Тот!
– Все кончено. – Тот улыбается. – Все кончено. Красивая фраза, красивый финал. Все кончено.
– Это ты подстроил – конфеты, загадки, номер в телефоне, сухой цветок! Теперь украл моих друзей! Что ты с ними сделал?
– Лучше спроси, что я сделал с тобой. Чья это могила? Для кого эти цветы?
Хочу приблизиться, но не выходит. Останавливаюсь в метре, будто между нами стеклянная стена. Тот медленно заводит руку за спину и так же медленно возвращает ее. В руке что-то есть.
– Нет! – кричу я. Боль стучится в висок, как в дверь. Сжимаю ладонями голову.
– Узнаёшь? – Тот надевает маску. Лицо моего папы.
– Нет! – кричу я и начинаю оседать. Во рту делается кисло и тепло, невидимый кулак размеренно бьет меня в висок: тук-тук, тук-тук. Хватаюсь за оградку, чтобы не упасть на колени.
– Знаешь, в чем твоя проблема, Костя?
Я смотрю на маску. Не дождавшись ответа, Тот продолжает, явно наслаждаясь:
– Когда смотришь в зеркало, всегда видишь кого-то другого.
Падаю на колени. Задыхаюсь.
– Больно? – Тот склоняется надо мной.
Могу только смотреть. В глаза Тота на лице моего отца.
– Вспомнил, что я сделал с тобой, или нужна подсказка, мой мальчик?
Воняет тухлой водой. Пытаюсь повернуться на бок, но не получается, слишком тесно. Колочу во все стены по очереди. Бью локтями в нижнюю, на которой лежу. Стены влажные, мне не хватает воздуха, меня душит нарастающая вонь – сырая земля и погибшие цветы. Меня душит нарастающая вонь… меня душит… душит…
Я в ящике. Здесь вода. Много воды. Топит. Душит. Папа, спаси, я в…
– Вспомнил?
Я смотрю на цветы, на белые гвоздики, увядшие, я чувствую их запах. Я трогаю лепесток, он отлетает и катится по земле от небольшого ветерка. Под цветами маленькая бронзовая табличка, вколоченная в землю.
– Чья могила? – Лицо Тота нависает надо мной. Он улыбается. Уже без маски.
Смотрю на цветы. Скорчиваюсь рядом с ними, как будто сам завял. Я еле дышу, потому что не могу дышать, не получается.
– Твоя могила.
Смотрю на цветы. Под ними не видна надпись. Пусть будет так – пусть будет не видна.
– Нет, – шепчу я.
– Ты трус, Костя. Ты бежал, но не убежал. Ты надеялся, что отец спасет тебя, но он не спас. Он пил пиво, пока…
Смотрю на цветы. Затыкаю уши вялым движением, недостаточным движением, не получается не слышать.
– …пока я убивал тебя. Одиннадцать лет назад. Костя, я убил тебя. Рассказать как?
– Нет, – шепчу. – Я живой.
Смотрю на цветы.
– «В пустую могилу королева кости положила и присыпала землей». Отгадай последнюю загадку.
– Я живой, – шепчу. Прилипаю спиной к оградке рядом с цветами, опускаю лицо.
Стены влажные, мне не хватает воздуха, меня душит нарастающая вонь – сырая земля и погибшие цветы. Меня душит нарастающая вонь… меня душит… душит…
– Нет.
Его не найдут. Он исчез – его больше нет. Я знаю это не головой, я знаю это внутренностями, чертовыми кишками знаю, что его больше нет.
Я знаю, где он был в последние минуты жизни. Я знаю, что он чувствовал. Я знаю, черт возьми, что с ним стало. Откуда я знаю?
– Нет, нет!
– А если да? – Тот улыбается.
Хватаю его за лицо, за улыбку, за зубы и швыряю – о землю, о дерево, об ограду, он ломает ограду, я ломаю ограду, на костяшках кровь, красные зубы, красная улыбка Тота, красные глаза, красное закатное небо, от неба отражается красное море – там, где был луг, в снегу, мертвенно-бледный с черными прогалинами луг – там теперь море, красное море, шумит, бьет, к чертям бьет тело Тота о камни.
Тот разбился. А я остался.
Я.
Кто я?
Не знаю, сколько так просидел. Стало серо вокруг. Море перестало биться и затихло. Сердце тоже перестало биться. Давно перестало – одиннадцать лет назад.
Осторожно отодвинул цветы. Табличка.
«В пустую могилу королева кости положила и присыпала землей».
– Отгадай загадку, – говорю себе.
«Костя Королев. 28/02/2000 – 1/03/2008», – надпись на табличке.
«В пустую могилу Королёва Кости… положила… присыпала землей».
Убираю табличку – это легко, она слабо закреплена, вбита в рыхлую землю. Копаю. Прямо руками. Земля крошится. Снимаю сантиметр за сантиметром. Пока не натыкаюсь пальцами на что-то.
Тетрадь. Страницы пострадали от сырости, посерели от тьмы, в которой пришлось лежать… сколько? Год? Месяц? Неделю? Не знаю. Я ничего не знаю. И что внутри, что записано ровным крупным почерком – не знаю! Я этого не знаю, черт возьми! Я не открываю тетрадь. И никогда не открою. Перед глазами пелена. Расплывается. Голова разрывается от ответов на мои вопросы. Не хочу их слышать. Не хочу знать.
Кладу табличку на место – под старой елью, кладу, как было, аккуратно, возвращаю увядшие гвоздики, лепесток к лепестку, скрючиваюсь рядом, как еще один высохший изнутри цветок, я застыну здесь, замру, меня никто – ушел и не вернулся – не найдет никогда, усну с тетрадью в руке, так и не открыв, и ее клетчатые листы скукожатся тоже вместе со мной, все мы – я и клетчатые листы – превратимся в никому больше не нужные белые лепестки, нас унесет ветер, мы исчезнем прямо в воздухе, рассыпемся в пыль от старости, от затхлости, от горя, от солнца и моря, от воды – она соленая, как слезы, мы не вернемся, мы не поживем, потому что жить – это слабость после всего этого, потому что жить – это грубая дикая сила, мы, не разбирая дорог, упадем трухой куда попало, нас спутают с осенними листьями, когда придет осень, нас спутают со снегом, когда наступит зима, а летом смешаемся с грязью, ведь грязь – это высохший труп большого сборного человека, лишенного жизни – убогой, глупой, вечной утробной боли…
– Витя! – Далекий окрик. Вижу черные расплывающиеся силуэты, бегущие, машущие руками и ногами, чтобы бежать, чтобы двигаться – зачем? – ко мне.
– Знала, что найдем тебя здесь. – Она резко садится рядом, но не обнимает, понимает, что не надо, по моему лицу понимает. – Нашел тетрадь?.. Открывал?
– Нет. Я не знаю, что там, – уверяю ее, а сам уже знаю, что там. Помню.
Она хочет вытянуть тетрадь у меня из рук, но я вцепился, она хочет отобрать, наверное, чтобы оградить меня, чтобы спасти. Глаза полны жалости. Большие карие глаза совсем рядом. В них слезы.
– Мама, оставь его. Пусть им займется специалист.
– Я убил Тота.
– Что?
– Сбросил его со скалы. Тот разбился, а я остался.
– Что?
Она уже у ограды. Смотрит вниз. Перебитым на ветру голосом произносит:
– Там никого нет.
– Его размозжило о скалы. Они красные от крови. Белые скалы в кровавых пятнах, как вырванные больные зубы.
– Там никого нет, – тихо повторяет она и смотрит большими глазами.
– Мама, у него глюки. Пусть им займется специалист.
– Уйдите, – говорю и отворачиваюсь. Ближе подтягиваю к себе колени. Вижу кусок моря за деревьями. Оно совсем синее, значит небо тоже. Неба не вижу. Пусть уйдут, пусть оставят меня, пусть не стоят надо мной, пусть не обсуждают меня и не советуют специалистам заняться мной. Пусть они, черт возьми, просто уйдут!
– Вика, Анна Ивановна, вы идите, – говорит она. – Дома подождите нас.
– Одна справитесь? – спрашивает Анна Ивановна.
Но она уже не слушает, не отвечает. Присела рядом и обняла меня за плечи. Тоже повернулась к морю.
– Я люблю осень, стихи и море.
– А я только музыку. Хочу играть на пианино. Просто играть.
Она молчит в ответ.
Я знаю, у нас дома нет пианино.
– Мы купим, – говорит она спустя минуту. – Купим пианино. И ты сможешь играть, сколько захочешь.
Играть? Смотрю на пальцы. Я не умею играть.
Смотрю на море. Оно темнеет вместе с небом.
– Тебе очень плохо? – спрашивает она слишком тихо, может, чтобы я не расслышал и не ответил, потому что от моего ответа ей тоже станет очень плохо.
– Мне никак. Мне пусто.
Я все еще держу тетрадь в руке, как будто боюсь выпустить, как будто она тогда сразу потеряется, пропадет без вести вместе с буквами внутри. С моей жизнью внутри. С его жизнью.
Тетрадь смялась от моей хватки.
– Я открою ее.
– Уверен?
– Нет. Но все равно открою.
Тогда она поднимается и отходит на несколько шагов – оставляет меня один на один с тетрадью.
Листаю задом наперед, начиная с последних событий. Мне так проще.
28.02.2019.
– С днем рождения, Илья.
– Ты уже поздравляла сегодня, – смущенно напомнил я. Соскользнул с подоконника – нехорошо как-то сидеть развалившись, когда рядом стоит Валерия.
– Поздравлений много не бывает. И вот. – Она достала что-то из сумочки и протянула мне. Маленькая зеленая коробочка в белую полоску. Открыл.
– Зачем ты, не надо было, – смущенно пробормотал я. Внутри оказался брелок для ключей в виде серебристого рояля с поднятой крышкой.
– Увидела и сразу подумала о тебе. О том, что ты любишь играть на фортепиано. Просто играть.
Ощупал карманы – вдруг рояль все еще там, вдруг… но откуда ему быть? Пусто.
22.02.2019.
– Пустота. Ее не преодолеть. Я пробовал.
Валерия молчала. Теперь мы оба смотрели на белый блик, плавающий в моем кофе.
– Пустота? – сказала она наконец.
– Да.
– Илья.
– Что?
– Я должна тебе кое-что вернуть. То, что забрала.
– Что? Ты у меня ничего не заби…
Почувствовал ее губы, и меня начало вращать и покачивать. Стены поехали. Я закрыл глаза, потому что не смог иначе. Пустота, о которой я только что говорил, начала приобретать облик – неизведанный, сладкий и далекий. И вдруг все оборвалось. Я словно упал с большой высоты и расшиб себе что-то, но не тело. Нечто более хрупкое.
Валерия уже поднялась, в руке держала свою сумку и что-то говорила мне.
– Двадцать восьмого февраля? – дошло до меня. Наверное, она повторила это несколько раз, чтобы я наконец услышал.
– Да.
– Я приду.
19.02.2019.
– Подожди, Илья, минутку. – Он стал копаться в своей сумке советских времен. Зашелестел пакет. Юрий Васильевич выудил несколько конфет и пару маленьких круглых печений.
– У меня сын умер одиннадцать лет назад. Помяни. – Он протянул мне горсть.
Перелистнул сразу много страниц назад.
Знакомство с Геной. Мы тогда сели за одну парту. Гена попросил карандаш, а у меня не было запасного. В итоге он писал ручкой и вышло неопрятно, с помарками и зачеркиваниями. А в конце урока сказал, что его зовут Гена. Я усмехнулся.
Так мы стали друзьями.
За несколько страниц до этого – поступление в консерваторию. Экзамены, волнения; когда играл программу по фортепиано, очень дрожали пальцы.
Ракоход. Листай свою жизнь от конца к началу, как тетрадь, вот и весь ракоход. Именно это я и делаю – листаю жизнь. Не свою. Жизнь сына. Ту, которую он мог бы прожить. Ту, которую я для него придумал.
1.03.2008.
В очереди его нет. Озираюсь, верчу головой, – может, в стороне стоит? Он скромный мальчик, мог и посторониться, если кто-то толкнул или еще что.
– Илья! – кричу. Поворачивается какой-то неформал с длинными волосами. И сразу отворачивается: понимает, что не его зовут.
Подхожу к билетерше.
– Извините, вы не заметили, в лабиринт заходил маленький мальчик лет восьми? Волосы светлые, глаза как будто испуганные.
– Думаете, всех упомнишь? Хотя… вроде был такой. Зашел с братом.
– С каким братом? – одними губами переспрашиваю я. Удивительно, но билетерша меня слышит.
– Высоким пареньком, тоже светловолосым. И глаза тоже какие-то странные…
Вырвано несколько страниц. Дальше дописано другой ручкой:
– Вон тот парень был в лабиринте с вашим сыном. – Билетерша тычет пальцем. – Вон тот. Видите? Тот. Спросите, может, он заметил, куда подевался мальчик.
Я бегу к парню, хватаю за плечо, он оборачивается.
– Извините, вы не знаете, где мальчик, с которым вы были в зеркальном лабиринте?
– Конечно знаю, – отвечает парень, дружелюбно улыбаясь. – Ваш мальчик у будки со сладостями.
Я смотрю, куда он показывает. «Жизнь в сладость» – гласит табличка. У витрины стоит Илья и, задрав голову, разглядывает белые мотки сладкой ваты за стеклом.
Бегу. Долго. Как сквозь толщу воды бегу. Так бывает во сне – стараешься изо всех сил, но едва движешься.
Бегу, бегу, бегу.
– Костя! – кричу.
Он оборачивается. Он радостно улыбается. Все хорошо. Я нашел его. Все хорошо. Все хорошо.
Прикрываю глаза рукой. Не хочу, чтобы она заметила, если вдруг обернется. Но она не оборачивается. Знает, что не нужно, что рано оборачиваться. Она терпеливо ждет, когда я дочитаю тетрадь до конца.
28.02.2008.
…я тогда вышел в подъезд и долго курил.
– Чего ты сбежал? – это Костя. Наверное, жена отправила его за мной: слишком долго отсутствую.
– Мой сын – трус. Испугался масок.
– Ты серьезно? – усмехнулся Костя. – Ему всего восемь лет.
– Характер закладывается с детства.
– Не преувеличивай. Парень перепугался, что под маской оказался не папа, а чужой дядька, – усмехнулся Костя. – Возвращайся, пока его спать не уложили. Поздравь хоть.
Я потушил сигарету в консервной банке, вечной спутнице подоконника в подъезде.
«Ему всего восемь лет. Он не трус, просто маленький», – повторял я про себя, пока шел вверх по лестнице, чтобы пожелать сыну спокойной ночи.
Конец тетради. Вернее, начало.
Утыкаюсь лбом в ель, у подножия которой табличка. Поверх таблички аккуратно сложенные увядшие цветы.
«Надо заменить на свежие», – думаю.
Смотрю на цветы. Они пахнут, как пахло в детском садике. Смесью сладковатого вишневого киселя и геркулеса. Илья с трудом, медленно перешагивал ступени – они были слишком высоки для него. Оборачивался. Не выдерживал и бежал обратно – ступени давались легче. Обнимал меня за шею и целовал в щеку. Чтобы Илья все-таки ушел в группу, я давал ему с собой конфету нашей фабрики. А потом смотрел, как он снова – долго, медленно, вечно – перешагивает сложные для него ступени.
Когда маленькая спина скрывалась за поворотом лестницы, я тоже уходил.