Воняет горячим маслом, пончиками и оттаявшей землей. Я оборачиваюсь. Папы все еще нет. Он обещал, что вернется скоро. Меня толкают в плечо, чтобы продвигался вперед. Я делаю маленький шаг. Передо мной рука билетерши. Рука тянется к моему билету. Я вижу зубы билетерши – большие и желтые. Она лыбится, морщины собираются вокруг глаз, она мне что-то говорит. Я оборачиваюсь. Папы нет.
Мне страшно, а папа не должен узнать, что я испугался.
Я шагаю в лабиринт. За мной идет какой-то дяденька. Он высокий. Я вижу это в зеркале – что он высокий. Он улыбается мне.
В зеркалах плавают наши глаза, улыбки, уши, волосы. Они как будто отделились от тела.
Папа сказал мне:
– Встань в очередь вон за тем парнем. Видишь? Высокий такой. Вон тот. Тот.
И несколько раз проткнул пальцем воздух.
За тем парнем. Почему же я оказался перед ним?
Я думаю о всяких мелочах, чтобы не бояться. Например:
Почему я оказался перед ним?
– Мальчик, как тебя зовут?
– Костя.
Нельзя говорить свое имя незнакомцам. А я сказал.
– Хочешь сладкую вату?
Я хотел.
– Мне папа купит.
– А где твой папа?
– Он ждет меня снаружи.
Меня начало трясти. Ускорился, чтобы пройти лабиринт быстрее. Дяденька тоже ускорился.
– Не бойся меня.
– Я не боюсь.
– Правда?
– Да.
Он улыбался мне. Непрерывно. Зеркала превращали улыбку в оскал.
– Тогда обернись. Меня тоже зовут Костя, представляешь? А вместе мы – кости.
…кости.
…кости.
Мне скрутило живот и чуть не вырвало сердцем, отчаянно бултыхающимся внутри. Я смотрел в зеркало и не мог заставить себя обернуться. Стало душно. Я задыхался. Текли слезы, попадали в рот, в нос, затапливали меня и затапливали. В зеркале я видел лишь, как Тот стоит за моей спиной и улыбается. Он не касался меня. Его руки висели вдоль тела.
Мне не хватало воздуха. Я обернулся и увидел его запястье на своем плече. Пальцы вдавливались в шею. Я захлебывался слезами. Слышал свои всхлипы будто издалека. Булькающие всхлипы.
В зеркале он безмятежно улыбался.
Я посмотрел вверх, на его лицо. Увидел ряд частых желтых зубов в искаженном, словно разорванном рту.
– Хочешь конфетку, Костя? Вот только от конфет болят зубы.
Перед глазами расплылось, потемнело, вновь посветлело – ярче обычного, что-то приблизилось, звякнуло, я успел заметить блестящие по краям, с красными пятнами осколки.
– Моя кровь на зеркалах, – вяло понял я, прежде чем возникла утробная, неизбывная, бесконечная боль.
Возникла и тотчас потухла.
– А! – короткий вскрик, и я сижу на кровати. Мне послышалось или я вскрикнул? Повернулся, стал ощупывать постель, как слепой крот. Нащупал что-то мокрое. Опять слезы? Нет. Это не слезы.
В центре подушки круглое бурое пятно. Моя кровь. Много крови.
Я провел ладонью по лицу. Мокро и липко.
Вскочил, ринулся в ванную, к зеркалу. Боже.
Из уголков рта спускались кровавые полосы, как показывают в фильмах, когда героя убивают. Одну я размазал, и теперь вся щека – огромное пятно крови.
Непослушными пальцами прокрутил кран холодной воды. Опустил лицо, мочил и отирал, мочил и отирал, пока челюсть не свело от холода. Снова посмотрел в зеркало. Образовавшаяся в уголке рта красная капля скользнула по мокрому подбородку, расползлась, как акварель в воде. Я открыл рот. Зубы были окрашены кровью. Осторожно пощупал пальцем щеки изнутри и язык.
Язык кровоточил. Прикусил во сне.
– Почему не подошел ко мне?
– Я не нашел тебя. Прислал же сообщение.
– Не было никакого сообщения.
– Значит, не дошло.
– Я ждала тебя у выхода как дура.
– Не видел.
– Может, был слишком занят Валерией?
– Правда не видел.
– У тебя завтра день рождения.
– Знаю.
– Мы с ребятами приготовили для тебя сюрприз.
– С какими ребятами?
– Из общаги.
– Ладно.
– Даже не будешь вызнавать, что за сюрприз?
– Не буду.
– Совсем не интересно?
– Интересно.
– Идея гениальная. Жаль, не моя.
– А чья?
– Одного парня.
Набираю «Папу».
«Абонент вне зоны действия сети».
Набираю еще раз. Тот же результат.
В коридоре слышна знакомая мелодия. Тема моей фуги. Какого черта? Звучит в одном из классов. Иду по коридору, прислушиваюсь. Может, Юрий Васильевич играет? Тридцать шестой класс заперт. Иду дальше.
Звучит все громче. Дергаю дверь наугад. Заперто. Следующую. Заперто. Дергаю третью дверь, открывается. В классе девушка. Перестает играть, оборачивается.
– Откуда у тебя эта фуга? – спрашиваю.
– Сочинила.
– Кто? – Не понимаю.
– Я сочинила. К уроку по полифонии.
– Что?
– Глухой, что ли?
Закрываю дверь. Пытаюсь осознать. Это моя фуга. Моя!
Вновь звучит. Думаю, что девушка заново принялась играть, но звук доносится из другого конца коридора. Иду. Дергаю двери все подряд – некоторые открываются, другие заперты. Нужная оказывается в самом конце.
– Откуда у тебя эта фуга?
– Сочинил.
– Для урока по полифонии?
– Да.
Закрываю дверь. Берусь за голову, сдавливаю виски.
Звучит фуга. Глухо. Наверное, этажом выше.
Сдавливаю виски сильнее. Рябит в глазах.
– Продал мою фугу студентам. Сволочь. Я найду тебя.
– У вас все в порядке, Илья?
Опять этот предупредительный голос. Оборачиваюсь. Анна Ивановна озабоченно глядит на меня, вложив одну руку в другую.
– Все нормально.
– Если хотите поговорить, я к вашим услугам.
– Не хочу.
– Вам плохо?
– Нет.
– Вы говорили сами с собой только что.
– Нет, я…
– На время ремонта моего кабинета мне выделили комнату в подвале. Приходите в любое время.
– В подвале?
– Бывает, что в жизни случается событие, которое трудно пережить. Но вы должны держаться. Ради семьи.
– Что?
– На ваших глазах машина сбивает человека. Или что-то случается с ребенком. Вы должны держаться.
– У меня нет ребенка.
– Одиннадцать лет назад с вами случилось несчастье.
– Не одиннадцать, а девять.
– Одиннадцать.
– Отстаньте.
– Илья, посмотрите на меня.
– Отстаньте.
– Не теряйте чувства реальности. Посмотрите на меня. Ответьте, с вами все в порядке?
Что ей от меня надо?
Я поворачиваюсь и ухожу по лестнице вниз. Ниже и ниже. Впереди кто-то идет. Он высокий и светловолосый.
– Эй! – кричу я.
Он оборачивается и улыбается. И сбегает по лестнице вниз.
– Тот! – кричу я.
Он ускоряется. Я ускоряюсь.
Оказываюсь в подвальном помещении. Я уже был здесь. На одной из стен вывешены зеркала с подбитыми краями. Бывший хореографический зал. Я здесь один.
– Эй!
Крик отдается эхом. Тота нет. В конце коридора со скрипом, медленно открывается дверь. На пороге оказывается Анна Ивановна. Когда успела спуститься? Ее пятки сведены, руки вытянуты по швам.
– Все-таки решились зайти, Илья?
За ее спиной стоматологическое кресло. Что оно там делает?
– Это кушетка, – читает мои мысли Анна Ивановна. – Вам нечего бояться, Илья.
Я не верю ей. Это стоматологическое кресло.
«От конфет болят зубы».
Во рту тупая, ноющая боль. Вспоминаю, как во сне прикусил язык и сколько было крови на подушке.
Анна Ивановна стоит навытяжку, как на портрете в полный рост, в рамке дверного проема. Автопортрет. Сзади нее кресло и бледный искусственный свет.
Я бегу. Долго бегу, пока не оказываюсь на улице среди людей, куда-то спешащих. Я посреди дороги, на пешеходном переходе. Я задыхаюсь, вдыхаю, но не вдыхается, я захлебываюсь воздухом. Меня толкают в плечо, чтобы я шел. Зеленый свет светофора мигает.
– Что за черт? Почему события следуют друг за другом без передышки, как в кино, не как в жизни? – спрашиваю я. Меня толкают в плечо. Уже горит красный. Сигналит автомобиль. Я делаю несколько шагов и оказываюсь на трамвайной остановке.
– Может, я все еще сплю? Может, я не прикусывал язык и не было крови? Проснусь и пойду в консерваторию. А завтра – мой день рождения. Завтра мне станет девятнадцать лет.
Опять эта утробная боль. Меня мучают, а я не замечаю. Мне выворачивают шею, а я думаю, что это тревога. Нет никакой тревоги. Есть только большой невидимый убийца, медленно сжимающий пальцами горло. Я захлебываюсь страхом.
– Студенческий предъявляем.
Я в трамвае. Вытягиваю из кармана студенческий, раскрываю, показываю. Руки все еще трясутся. Паническая атака или приступ страха, что-то такое. Со мной и раньше бывало. Впервые это случилось в день рождения, когда мне исполнилось восемь. Тогда все были в масках: Вика – лиса, мама – заяц, папа – волк. Только это был не папа, а дядя Костя.
Черт. Как и сейчас. Это не папа. А снова Костя. Тот парень, что звонил мне от имени папы, тот парень, что украл мою фугу и продал ее, тот парень, что подсовывал мне загадки, – все это его рук дело, я уверен – тот парень. Его зовут Костя. Как и меня… звали в детстве.
Доезжаю до конечной. И иду. Иду по прямой. Я знаю, куда иду.
Желтый утес.
– Папа, мне страшно.
Хватаюсь за оградку. Далеко внизу округлые глыбы, такие, словно их веками точило море. А потом море испарилось. И остались только они, глыбы, сухие и лысые, каменные утопленники, которых наконец нашло солнце.
– Папа, у меня что-то болит. Всегда.
Дальше – луг. Летом он полностью зеленый, а сейчас белый с черными прогалинами. Мертвенно-бледный с трупными пятнами.
– Папа, вернись и спаси меня.
Дотемна сижу на утесе – прямо на земле. Промокли джинсы, ну и черт с ними. Меня здесь что-то держит. Здесь пропал без вести мой папа.
Нет сил даже развязать шнурки.
– Надо двигаться вперед, мама.
Голос Вики.
– Подожди, дочка. Какой-то шум в прихожей. Илья пришел?
– Нельзя жить одними воспоминаниями, – говорит Вика.
Шаги, и вот мама уже здесь.
Я сижу истуканом, нагнувшись к ботинкам. Так и не развязал шнурки.
– Привет, Илюша. Голодный?
Я тяну за шнурок.
– Все будет хорошо, Илюша.
Показывается Вика. Она смотрит куда-то мимо меня и произносит:
– Оставь его, мама. Пусть им займется специалист. Я позвоню.
– Не надо, – говорит мама.
– Пусть им займется специалист.
Что, черт возьми, она имеет в виду?!
У меня снова перехватывает горло. Мне плохо. Мне очень плохо.
Мама опускается рядом и обнимает меня.
«Так бывает, – сказала мама вчера. – Ничего страшного, Илья. У тебя просто температура поднялась. Так бывает».
Она уложила меня, как маленького, дала теплого молока. Я не сопротивлялся.
«Завтра у тебя день рождения. Я торт испеку, – приговаривала мама, пока я лежал с закрытыми глазами. Она водила ладонью по моему лбу и все приговаривала и приговаривала: – Твой любимый торт „Медовик“, и свечки поставлю, ты задуешь, загадаешь желание, и оно обязательно исполнится!»
Я уснул. Ночь прошла без сновидений, я ее не почувствовал. Проснулся от маминого взгляда. Она улыбалась, глядя на меня спящего. Я от этого всегда просыпаюсь.
– С днем рождения, сынок. – Мама наклонилась и поцеловала меня в лоб.
Я открываю ключом Генину квартиру и только тогда вспоминаю, что надо было прийти завтра, а не сегодня. Он же говорил – раз в два дня. Ну и ладно. Полью сегодня вместо завтра.
Нахожу слева с краю на подоконнике цветок с маленькими листочками. Листочки осунулись и по краям пожелтели. Я же вчера поливал. Трогаю землю – сухая. Точно помню, что поливал. Вот из этой банки.
Банка до краев наполнена. Не помню, чтобы добавлял в нее воды.
Беру банку, лью.
Гена позвонит поздравить меня с днем рождения – скажу, что цветы у него прожорливые – хоть каждый день поливай.
Замечаю, что с другого растения, похожего на пальму с разлапистыми листьями, капает вода. На полу небольшая лужица.
Выхожу от Гены и набираю Тота. Все еще рассчитываю поговорить с ним и узнать, что все это значит. Почему он преследует меня и к чему эти злые шутки.
«Абонент вне зоны действия сети».
Прозвенел звонок на урок по психологии. Анна Ивановна поднялась из-за стола.
– Сегодня мы с вами сыграем в игру. Называется «Зеркало».
Зеркало.
– Что с тобой? – Даша положила горячую ладонь на мою холодную руку.
– А что со мной?
– Ну, у тебя такое лицо.
– Какое?
– Правила очень просты, – продолжила Анна Ивановна. – Разбиваетесь на пары, располагаетесь друг против друга. Лучше, конечно, подняться с мест. Давайте-давайте, активнее. Так вот, один из вас – зеркало и должен повторять все, что делает стоящий перед ним человек.
– У меня уже есть пара, – улыбнулась Даша, все так же держа меня за руку.
Валерия обернулась на нас со своего места. Я не понял, какое у нее выражение лица. Казалось, ей все равно. Она встала в пару со своей соседкой.
– Не хочу быть отражением, – сказал я Даше.
– Ладно, тогда я буду.
– А что делать-то надо?
– Не знаю, двигаться.
И я двигаюсь. Это оказывается забавно – наблюдать, как Даша отчаянно пытается вовремя повторить за мной каждый жест и даже мимику. Не выдерживаю и смеюсь, Даше тоже приходится. А это вдвойне смешно. Я хохочу, упираясь ладонями в колени, Даша – тоже. Хохочу до слез. Не уверен, что у нее получатся слезы по заказу.
Класс расплывается, как через мокрое стекло. Анна Ивановна поворачивается ко мне. Я хохочу.
– С вами все в порядке?
Трясет за плечо.
– Да, со мной все… – выдавливаю из себя. Вижу, что кто-то еще, кроме Даши, передразнивает меня – так же хохочет, согнувшись пополам. Он стоит поодаль, у самой двери. Зачем ему это? У него нет пары?
Перестаю смеяться. Щеки мокрые. Разгибаюсь. Парень делает то же самое.
– Боже…
Я вижу… себя? Это зеркало? Но откуда рядом с дверью зеркало в полный рост? Раньше его там не было. Делаю два шага, но парень не двигается. Не зеркало.
Кто-то трогает меня за локоть, и я вздрагиваю. Оборачиваюсь. Это Анна Ивановна с тревогой в глазах. Снова смотрю на дверь. Другого меня там уже нет! Исчез!
– Там… там… – Я не в силах связать и двух слов.
– Ваш мозг отрицает очевидное, Илья. Поймите, когда-нибудь придется встретиться с реальностью.
– Что? – хриплю я. О чем она говорит? Она спятила? Какая реальность? На меня только что смотрел я сам. Или это был Тот?..
– Куда вы, Илья?
В коридоре никого. Бегу вниз по лестнице, на этаж ниже. Пусто. Еще ниже – тоже никого. Консерватория словно вымерла. Спускаюсь в подвал.
Лампы не горят, а где выключатель, я не знаю. Делаю несколько шагов и останавливаюсь. С противоположной стороны тоже есть лестница, и с нее падает немного света. Зеркала серо поблескивают.
– Тот, – произношу я. Сердце барабанит в голове, голос не слушается.
Тишина.
– Тот, заканчивай эти шутки.
Воздух гуляет возле уха, как будто кто-то дышит сзади. Оборачиваюсь – никого нет. Из звуков – только мое учащенное дыхание.
Достаю телефон – чуть не выскальзывает из влажных пальцев, – вовремя подхватываю.
«Зачем стою здесь? Лучше уйти».
Но не двигаюсь с места. Разблокировал экран и теперь бессмысленно гляжу на него. Выбираю в справочнике контактов «Папа» и жму «вызов». Не подношу к уху, гудки и так слышны. Слежу за тем, как перетекает зеленая стрелка, показывающая идущий вызов.
Вдруг экран коротко моргает, и в нижней его части начинается отсчет: 00:01, 00:02, 00:03…
Подношу трубку к уху. На том конце провода полная тишина, даже дыхания не слышно. Снова смотрю на экран. 00:13, 00:14, 00:15.
– Тот, выходи, – говорю я, поднеся телефон микрофоном к губам.
00:21.
00:22.
00:23.
– Ты украл мою фугу. Выходи, – говорю тихо. По спине пробегает холод, меня передергивает, резко оборачиваюсь – вдруг он сзади. Никого.
00:38.
00:39.
00:40.
– Кто не спрятался, я не виноват, – доносится из трубки.
«Конец вызова. 00:49».
– Черт.
Бегу по лестнице вверх, перескакиваю через две ступеньки.
«Что, если он маньяк? – глушит меня мысль. Она бьется изнутри, колотит в барабанные перепонки. – Все эти конфеты, загадки… улыбка… всегда улыбался именно мне… Черт, что, если он маньяк? А я названиваю ему».
«Кто не спрятался, я не виноват». Черт.
Только оказавшись на третьем этаже, позволяю себе прислониться к стене и отдышаться. Разглядываю треснувшие мраморные плиты пола. Представляю, что трещины – это дороги, по которым ходят невидимые глазу микролюди. Сердце потихоньку замедляется. Где-то в желудке или глубже зарождается непонятный мне квакающий звук. Через мгновение я понимаю, что это такой смех. Судорожный, прерывистый. Я сам навязываюсь маньяку, звоню ему постоянно.
– Чего улыбаешься?
Поднимаю глаза. Валерия.
– Да так, – отираю щеки: почему-то думаю, что там слезы после квакающего смеха, но щеки сухие.
– С днем рождения тебя, – говорит она.
Я не сразу вспоминаю, что отвечают в таких случаях.
– А, спасибо.
– Я приду в общагу.
– Хорошо.
Наверное, на моем лице все еще дурацкая улыбка. Я трогаю губы, чтобы понять, есть улыбка или нет, но не понимаю. Валерия странно смотрит на меня, а потом на несколько сантиметров отводит взгляд в сторону от моего лица и смотрит в пространство. Рассеянно говорит:
– Увидимся. – И уходит.
Я поворачиваю голову.
– Анна рвала и метала – ты чего сбежал? – Это Даша. Значит, Валерия увидела Дашу, поэтому поспешила удалиться. – Теперь ты впал в немилость у психологини.
– Ну и плевать.
– А игра забавная. Ты так смеялся. В конце урока Анна подытожила: «Когда смотришь в зеркало, всегда видишь кого-то другого». Глупость, по-моему. Как можно видеть кого-то другого в зеркале?
– Давай уйдем отсюда.
– Куда?
– Не знаю, куда угодно.
– У нас еще пары.
– Черт с ними.
На улице серый день. В безрадостной длинной очереди стоят на светофоре автомобили. Пешеходный переход – конвейер людей. Автомобили пялят мутные от пыли глаза на проплывающих по полосатой ленте пешеходов в разноцветных обертках-куртках. Люди напоминают конфеты. Только, в отличие от конфет, начинка у людей одинаковая.
Я держу Дашу за руку, а она что-то рассказывает мне.
В темном кинозале мне становится чуть легче. Я закрываю глаза. Фильм смотреть нет никакого желания. Вдруг вспоминаю, что у меня сегодня день рождения. Девятнадцать лет. От этого становится как-то ностальгически муторно на душе. Так бывает, когда забыл интересную мысль и пытаешься вспомнить, а не получается.
Только когда Даша положила мне на колено ладонь и начала целовать меня, заслонив головой пол-экрана, я понял, что мы пришли то ли на триллер, то ли на ужастик.
– Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не надо. Не делайте этого. Пожалуйста, не надо, – обреченно, почти равнодушно причитала героиня. Крупная рука взяла ее за волосы и окунула головой в воду.
Я почувствовал Дашин язык в своем рту. От нее пахло завядшими цветами и сырой землей. Мне стало душно.
На экране рука держала голову женщины под водой, пока не сникли последние трепыхания.
Даша положила мне руку на шею и поглаживала пальцами.
Женщина мертво всплыла вниз лицом и покачивалась на водной глади.
Я отстранился.
– Тебе больше не нравится меня целовать? Это из-за Валерии?
– Что за глупости? Нет, конечно.
– А что тогда не так?
– Давай уйдем.
– Мы ведь только пришли. До конца фильма еще полтора часа. Я хочу досмотреть!
– Ладно, останемся.
Даша надулась и больше не притрагивалась ко мне. Я закрыл глаза и зачем-то повторял про себя, что сегодня мне исполнилось девятнадцать лет.
«Сегодня мне девятнадцать. Сегодня мне девятнадцать. Пожалуйста, не надо. Сегодня мне девятнадцать лет».
Шахматная плитка – черные и белые квадраты. Пол в коридоре общежития. Раньше не замечал его, а теперь увидел. Плитка старая, по краям кое-где крошится. Все здесь старое, не только плитка. Древние коридоры, комнаты-старики с отслаивающимися выцветшими обоями, с затопленными потолками. Унылые мысли в убогом помещении. В одной из комнат, которая навязчиво представляется мне мертвой, и не просто мертвой, а утопленной, мы будем праздновать мой день рождения. Мне девятнадцать. В конце длинного коридора с дверьми по бокам я вижу темное окно. Рама, потрескавшаяся и хлипкая, едва сдерживает наружную тьму. Лампы без абажуров светят через одну, и то еле-еле.
Во рту у меня едкий металлический привкус, пока мы идем с Дашей по коридору. Мы идем вечность. Я вспоминаю, что проснулся сегодня с кровью во рту. Или это было вчера?
– Длинный коридор. Мы как будто в утробе змея, – вдруг слышу свой голос. Зачем-то произнес это вслух. Даша косится на меня непонимающе. – Когда уже придем?
Вдруг накрывает пустота. Она выбралась изнутри на волю и теперь заполняет собой пространство вокруг. Я понимаю, что, если мы еще хоть полминуты пробудем в этом коридоре, меня стошнит. Вырвет прямо здесь, на эту мерзкую шахматную плитку, и она станет еще более мерзкой.
Даша против обыкновения молчит. Что-то набирает в телефоне. Я смотрю под ноги на черные и белые клетки. Мы как шахматные фигуры. Хочется представить себя хотя бы ферзем, но, судя по тому, как шагаем, мы – пешки. Думаю сказать об этом Даше, поднимаю взгляд и вижу фигуру в конце коридора. Рядом с окном, сдерживающим тьму. У человека застывшее в улыбке лицо. Что-то не так в нем. Смотрит остановившимся взглядом и улыбается. До меня доходит, что не так. Это мое лицо.
Я хватаю Дашу за руку. Она здесь. Она тоже это видит?
– Ты…
– Что?
– Там…
Даша непонимающе смотрит на меня. А я смотрю на нее. Затем на фигуру в конце коридора. Снова на нее. Выставляю палец вперед – на большее я сейчас не способен. Даша поворачивает голову туда, куда я показал. Затем глядит на меня. Ее лицо не изменилось.
– Ты не видишь его? – хрипло шепчу. Голосовые связки у меня ссохлись и не в состоянии нормально звучать.
– Кого?
– Впереди… в конце коридора…
Он там. Он смотрит на меня моими же глазами.
– Там никого нет, – говорит Даша и берет меня под руку. – Это фильм на тебя так подействовал? Не бойся, вряд ли маньяк-топитель сошел с экрана, чтобы найти тебя.
Даша смеется. Я уставился на плитку, чтобы не видеть того, в конце коридора. Эта плитка никогда не кончится. Эта партия в шахматы…
Даша останавливается. Ковыряется ключом в замочной скважине. Ключ металлически звякает. Я смотрю на обтертую тысячами рук дверную ручку. Наконец показывается темная щель, разрастается, обдавая меня запахом увядших цветов.
– Добро пожаловать! – выкрикивает Даша, захлопывает дверь и сразу же припечатывает меня к ней поцелуем.
– Не надо, – шепчу я.
– Почему? – спрашивает она, но не отстраняется. Думает, что это игра.
Что-то внутри меня распухает, тошнота сковывает шею. Я оглядываю тусклые стены – я в ящике. Тяну себя за воротник – не помогает. Дашина рука лежит на моем затылке, как гиря. Даша целует мое лицо.
– Не надо, – шепчу я.
Мне тесно, душно. Меня никто не спасет. Никогда. Эта мысль растекается во мне, выплескивается, ползет по комнате. Она затапливает. Меня никто не спасет – уровень мысли все поднимается, в легких булькает, пытаюсь вдохнуть – но не получается. Я тону, черт, я тону. Даша обнимает меня, я пытаюсь отстраниться – не выходит. Мне страшно. Я берусь за ручку двери и слабо дергаю – ничего не выходит. Меня никто не спасет, теперь уже никогда. Мысль бьется в дверь изнутри, пытаясь выбраться. Дверь наконец поддается. Это я бился изнутри. Краем глаза замечаю Дашино удивленное лицо, шепчу:
– Мне надо в туалет.
Сбега́ю из затопленной комнаты. Судорожно, рывками поворачиваю голову и смотрю в конец коридора. Никого. Иду, как подбитый, как раненый, к туалету. Слышу шаги на лестнице. Хочу быстрее добежать до туалета – спрятаться, но ноги не слушаются, они словно распухли. Делаю несколько шагов, мне кажется, что двигаюсь быстро, но это не так. Заветная дверь все так же далеко. Держусь за стену и иду. Шаги с лестницы приближаются. Они гулко отдаются в моем сердце. И наконец показываются две фигуры, там, у самого окна в конце коридора. Это люди. Я выдыхаю. Они улыбаются. Я спешу к ним – это всего лишь студенты, живущие в общежитии. Они улыбаются мне неподвижно. Их лица не меняются. Я делаю два шага. У них мое лицо. У обоих. Я готов закричать. Они идут навстречу мне. Крик не выходит – только хрип. Горло высохло и сжалось до размеров горошины. Они приближаются, люди с моим лицом. Добраться до двери туалета. Закрыться. Ноги движутся еле-еле, как во сне. Мне почти грезится, что я в двух шагах от двери, моргаю – медленно закрываю глаза и открываю – и всякий раз вижу, что еще далеко.
Острая боль во рту, хватаюсь за нижнюю челюсть. Меня избивает невидимая рука? Отвожу ладонь – на ней кровь. Лица приближаются. Они странные. Они очень странные. Смотрю на кровь на ладони. Меня никто не защитит. Теперь уже никогда.
Остатки разума подсказывают, что я просто прикусил язык, как и во сне вчера, или когда там это произошло. Делаю один за другим маленькие шаги навстречу лицам. Они пройдут мимо, они пройдут мимо, шепчу я себе. Они не тронут меня. Почему бы мне не побежать в обратную сторону? Но я, как во сне, едва передвигаю ногами. Движения инертные, словно сквозь толщу воды.
Они смеются. Я слышу утробный хохот. Лица не меняются, застыли, как в кино на паузе. Я приближаюсь, медленно, но приближаюсь, не хочу, но приближаюсь. Вдруг они начинают пятиться. Все быстрее и быстрее, пока не оказываются у проема, ведущего к лестнице. Секунда – и их нет. Слышны лишь удаляющиеся шаги и стихающий смех.
Выдыхаю. Они ушли. Я добрался. Толкаю дверь, внутри – еще одну, запираюсь в кабинке на щеколду. Прислоняюсь лбом к выложенной кафельной плиткой стене. Я спасен. Или в западне.
Здесь воняет тухлой водой и почему-то подсолнечным маслом. Мерный звук капающего крана – как метроном: тук-тук, тук-тук. Надо уйти. Даша ждет меня в своей комнате. Скоро придут ее друзья, которых я почти не знаю, праздновать мой день рождения. Мне должно стать весело. Мне сегодня девятнадцать лет. Надо выйти из сортира. Даже если мне снова померещатся двойники. Я схожу с ума?
– Если встречу их опять, сделаю вид, что ничего не происходит, – даю себе наставления шепотом. – Пройду мимо. Это всего лишь галлюцинации. Так бывает, – убеждаю себя. – Да-да, так бывает при панических атаках. Разум замутнен, мерещатся разные ужасы. Да. Так бывает. Ведь Анна Ивановна говорила что-то подобное. Что-то про подсознание, замещение одних событий другими. Кажется, она говорила, да.
Закрываю глаза, и сразу пол подо мной начинает ехать.
– Из-за волнения, наверное, – утешаю себя. – Надо успокоиться.
На лбу холодный пот, я его судорожно отираю – не помогает. Лицо мокрое и липкое. Пальцы вязнут, как в чем-то сладком. Открываю глаза. Руки в крови. Это был не пот. Холодная кровь. У меня разбито лицо. Но как? Меня никто не тронул.
Оглядываюсь, а вместо кафельной плитки зеркала. Вижу себя. Лицо в крови. Мне восемь лет.
– Нет, у меня день рождения, – бормочу я в одно из зеркал. Зубы розовые от крови. – Мне сегодня исполнилось девятнадцать.
Трогаю зеркало, остаются отпечатки. А сзади меня…
– Хотел убежать? Не получилось, – говорит.
– Не надо.
– Кто не спрятался, я не виноват, – говорит.
– Пожалуйста, не надо.
Он гораздо выше меня. Тот. Улыбается моему отражению.
– Пойдем, – говорит.
– За мной придет папа. Он найдет меня. Он спасет меня.
– Не придет, – говорит. – Не найдет, – говорит. – Не спасет.
Берет меня за руку, и мы идем.
Провал. Темно. Это сон? Где я?
Пахнет мокрой землей и завядшей травой. Затхло. Не понимаю, стою я или лежу. Пытаюсь двигать руками и утыкаюсь в стены. Я в тесном… ящике?
Мокнет спина.
Со всей силы толкаю переднюю стенку ящика. Вдруг это крышка? И она не заперта?
Заперта.
Воняет тухлой водой.
Пытаюсь повернуться на бок, но не получается, слишком тесно. Колочу во все стены по очереди. Бью локтями в нижнюю, на которой лежу.
Стены влажные, мне не хватает воздуха, меня душит нарастающая вонь – сырая земля и погибшие цветы. Меня душит нарастающая вонь… меня душит… душит…
Открываю глаза. Кафель. Трогаю. Прохладный, сухой. Вижу себя почему-то сверху и немного сбоку. Как сижу на полу туалета в запертой кабинке. Как трогаю кафель. Как проходит по телу первая волна утробного, глубокого всхлипа. Вторая волна, третья. Как трясусь в рыданиях, взявшись за колени побелевшими пальцами. Как не могу остановиться, успокоиться. Как меня колотит изнутри, будто у меня там кто-то заперт и требует выхода.
Спустя десять минут, а может, тридцать затихаю. Смотрю на свои пальцы, впившиеся в колени. Ослабляю хватку. Тру лицо ладонью, а потом смотрю на ладонь. Слезы. Прозрачные. Крови нет. Я в общежитии. Сегодня мой день рождения. Я отключился. Мне все приснилось. Надо подняться. Надо умыться. Надо уйти из туалета.
Открываю кран холодной воды. Вода ледяная, обжигает руки. Закрываю кран, кручу другой, горячий. Вода опять ледяная. По телу пробегает дрожь одной крупной волной. Подставляю ладони под струю, плещу на лицо. Еще и еще. Умываюсь долго. Вода так и не теплеет. Солоноватая на вкус, как слезы.
– Ты где пропадал?
– Меня долго не было?
– Прилично так.
– А где твои гости?
– Ждут, когда именинник появится наконец.
Сажусь на кровать. Чувствую себя опустошенным после всего. И почти больным. Хочется уйти. Не только отсюда, отовсюду хочется уйти. Не знаю куда. Туда, где будет не так…
Гаснет свет. Не успеваю ничего спросить, дверь отворяется – видна слабо-желтая полоска коридорного света, она расширяется, а затем людские тени заслоняют ее полностью. Многоголовый черный силуэт входит в комнату, неся перед собой торт со свечками. Девятнадцать свечей. Я встаю на ноги. Свечи плавно приближаются в полной тишине. В бледном свете у меня получается разглядеть причудливые узоры из взбитых сливок. Напоминают лепнину на потолке. Смотрю на лица тех, кто принес торт.
– Сюрпри-и-из, – тянет кто-то из них. Губы ни у одного не двигаются. Губы неподвижно улыбаются. У гостей – мое лицо. Опять мое лицо.
Что-то звякает, а я оседаю на кровать. Включается свет. Вижу лицо Даши – она удивленно смотрит на пол. Не знаю, что там. Я смотрю на мои лица.
Кто-то один, посередине, снимает с себя мое лицо. Снимает лицо. Черт.
– Ну ты и псих, – хохочет этот парень уже своим собственным ртом. – Это же маски.
Остальные следуют его примеру – снимают маски.
– Тот разбился, – говорит кто-то.
– Что? – говорю я.
– Торт разбился. Или как про торты говорят – размазался, расквасился, навернулся? Надо же было тебе так дернуться, именинничек. Торту кранты.
– Да можно и так съесть. – Незнакомая мне девушка присела возле торта и отломила от его верхней части, которая раньше была нижней, кусок. Он упал свечами вниз.
Другие тоже принялись ломать торт.
– Присоединяйся, – сказали мне и улыбнулись.
Маски лежали ровной стопкой на стуле.
– Видел бы ты свое лицо там, в коридоре, когда нас встретил, – хохотнул незнакомый мне парень.
– Да уж, струхнул ты по полной, – поддакнул другой.
– Мы решили слиться, чтобы тебя не смущать, – сказал первый и ухмыльнулся. – А Дашка нормально так притворилась, что не видит меня, когда я стоял в конце коридора, как мумия.
– А в консерватории, помнишь? Когда я на психологии маску надел – вот у него лицо было! – скривился в усмешке второй.
– Да и вообще, розыгрыш – класс! Двойники наступают, бойся! И как вообще можно было не заметить, что это всего лишь маски? Это же фотография, видно, что плоская, – не лицо, а так, имитация. Жаль, идея не моя.
– А чья? – спросил его приятель.
– Дашка, чья идея?
– Давайте уже праздновать, – отрезала Даша.
Я знал, чья это идея.
Даша достала бутылки, стаканы и блюдца из шкафа.
– Не удалось тебе загадать желание, именинник. – Какой-то парень, безликий без моего лица, показал на подмятые под торт свечи.
– А давайте во что-нибудь поиграем! – воскликнула какая-то девушка, отколупала себе ложкой кусок торта с пола и положила на блюдце.
– А давайте.
Даша разливала вино по стаканам.
– Во что сыграем? «Я никогда не»?
– Это скучно.
– Бутылочка?
– Вдвойне скучно.
– Боишься поцеловаться со мной? Или, наоборот, что не выпадет такое счастье? – гоготнул особо разговорчивый парень, который явно задавал здесь тон, и толкнул локтем какую-то девушку. Про таких, как он, говорят «душа компании».
– Боюсь откусить тебе язык ненароком.
– Ой, все, – сказал парень и снова заржал. Он держал в руке пластиковый стакан с вином.
На стуле лежали маски лицом вверх. Мое лицо, вырезанное из фотографии.
– Ты куда? – спросила Даша.
Я поднялся на ноги и вышел из комнаты, ничего ей не ответив. Отправился на лестничную клетку, сел там на подоконник. Достал из кармана телефон. Звонков не было. Странно, почему Гена не позвонил? Он единственный, кто всегда обо мне помнит. Кроме мамы, конечно. Решил набрать сам. Долго слушал гудки. Трубку Гена так и не снял.
– Привет.
Я вздрогнул и чуть не выронил телефон.
– Извини, напугала тебя?
– Нет, ничего.
– С днем рождения, Илья.
– Ты уже поздравляла сегодня. – Я смутился. Соскользнул с подоконника – нехорошо как-то сидеть развалившись, когда рядом стоит Валерия.
– Поздравлений много не бывает. И вот. – Она достала что-то из сумочки и протянула мне. Маленькая зеленая коробочка в белую полоску. Открыл.
– Зачем ты, не надо было, – пробормотал я. Внутри оказался брелок для ключей в виде серебристого рояля с поднятой крышкой.
– Увидела и сразу подумала о тебе. О том, что ты любишь играть на фортепиано. Просто играть.
– Спасибо. Ты одна…
Я сжал в руке рояль.
– Ты одна подарила мне подарок сегодня.
– Правда? – удивилась Валерия. – Странно. День рождения же.
Мы стояли друг против друга. Не знал, куда деть себя, что сказать.
– Спасибо, – повторил я. – Для меня это очень важно.
– Да? – Валерия потупилась. Тоже волнуется?
– Правда.
– А… где другие? Вы же празднуете компанией, как я поняла?
– Да уж. Компанией. Они в комнате Даши, играют в увлекательные игры.
– Ясно.
– Хочешь к ним?
Валерия помедлила. Посмотрела на меня, размышляя, как ответить.
– Честно говоря, не очень. – Она виновато улыбнулась.
– Давай уйдем отсюда?
– Уйдем. – Она улыбнулась смелее и кивнула.
– Куда хочешь сходить? Можем в кино или в кафе.
– Погуляем? Люблю ночные улочки. Но побаиваюсь ходить одна по ночам.
И мы направились неспешным шагом, просто вперед. Шли молча. Оба размышляли, о чем бы заговорить, – уверен, что оба. Видел краем глаза, как Валерия задумчиво покусывает губу.
– Хочется сказать что-то значимое в такие моменты, а ничего не приходит на ум, да? – наконец проговорила она.
– Да, так бывает.
– Тишина как будто угнетает. Хотя я люблю тишину.
– Больше, чем музыку?
– Ты угадал. Только никому не говори.
– Не скажу.
Валерия улыбнулась. Мы снова замолкли на какое-то время.
– А почему ты ушел, не остался с друзьями? – проговорила наконец Валерия.
– С друзьями?
– Ну, праздновать день рождения.
– Там нет моих друзей. У меня только Гена друг.
Прозвучало слегка мелодраматично.
– А где он? Он не там, не со всеми?
– Уехал по делам.
– Ясно.
Мы еще долго плутали по улочкам, разглядывали витрины, фонари – некоторые из них остались со старых времен и выглядят красиво, с декоративными завитками и разными такими вещами. Валерии это нравится, и мы останавливаемся почти у каждого фонаря и смотрим на него вверх.
– Я люблю свет, – говорит она. – Не только фонарный, а любой.
– Дневной любишь?
– Конечно, особенно когда день уже готов превратиться в вечер. Самый красивый свет. У меня в комнате тюль с узорами. И эти узоры оказываются на стенах, как новые обои.
Она посмотрела на меня, а я на нее. Смущенно улыбнулась:
– Я говорю какую-то ерунду.
– Нет, не ерунду.
– А что любишь ты?
– Ты знаешь ответ, ведь ты подарила мне рояль, – улыбаюсь я.
– А еще?
– А еще… больше ничего, наверное. Я пробовал любить кино, пробовал любить стихи, море и осень. Не получается.
– Разве можно пробовать любить? Или любишь, или нет.
– Да, на деле так и выходит. Люблю играть на фортепиано, как ты и сказала.
– А я люблю стихи, море и осень, – призналась она.
– Тебе повезло.
– Я думала, ты скажешь, что это банально – любить стихи, море и осень. Такое любят все девочки.
– Нет, я бы ни за что так не сказал.
Остановились. Оказалось, мы пришли на Желтый утес. У меня заныло в груди.
– Море – это воздух и вода, а не только вода. – Валерия смотрела на луг, что простирался внизу. Белая простыня с черными прогалинами-дырами. Смотрела на луг, а говорила о море. – Без воздуха море задохнулось бы.
В груди заныло сильнее. Валерия посмотрела на меня. Вдруг приблизилась и поцеловала, легко, словно перышко коснулось губ. Мы помолчали, а потом она сказала:
– Смотри, кто-то уронил цветы.
На земле, под деревом, лежал маленький вялый букетик белых гвоздик. Лепестки пожелтели по краям. Вспомнил затопленный потолок в комнате Даши. Он тоже белый в середине и пожелтевший по краям.
– Шесть гвоздик. Не уронили, значит. Специально положили, – грустно сказала Валерия.
Стало больно дышать.
Валерия взяла меня за руку своей теплой и мягкой рукой:
– Давай уйдем отсюда.
Когда я проводил Валерию домой и вернулся к себе, часы в прихожей показывали без пяти час ночи. Вышла мама в ночной сорочке. Секунду ее лицо сохраняло осунувшееся, усталое выражение, с каким она, должно быть, прождала меня весь вечер. Но увидела меня и широко улыбнулась, подошла, обняла и прошептала:
– С днем рождения, сынок. Пойдем чай попьем с тортом. Я испекла.
Мы прошли на кухню. Торт стоял нетронутым в середине стола. Никто не ел, ждали меня. В горле предательски засвербило. Я проглотил комок.
– Спасибо, мама.
Я подхожу к своему двору и понимаю, что все это – про Валерию, про нашу прогулку, про утес, про маму и торт на столе – мне приснилось. Но когда я успел заснуть? Неужели Валерия не приходила, а я так и остался в Дашиной душной комнате и уснул?
Мама ждет меня дома, с тортом. Я ускоряюсь.
Пройдя арку, вижу, что рядом с подъездом кто-то стоит. Странно, думаю, на улице день (или утро?), а во дворе один-единственный человек, и тот неподвижно застыл рядом с моим подъездом.
Иду вперед. Останавливаюсь. Перехватывает дыхание.
Это папа.
Он… это его лицо.
Не понимая, что делаю, выхватываю из кармана телефон и набираю – «Папа». Не сразу соображаю, что «Папа» – это не папа. Но поздно.
00:00. 00:01. 00:02.
Смотрю на папу у подъезда. Он поднес трубку к уху. Он улыбается.
– Папа, – хриплю я в трубку.
Как же глупо вот так стоять в десятках метров друг от друга и разговаривать по телефону, а не лично. Как глупо.
– Я не спас тебя, – говорит папа. Голос автоматичен. Я уже слышал этот голос. Это не папин.
Бегу к нему.
Маска. Срываю. Под ней еще одна – мое лицо. Срываю. Еще маска – папино лицо. И еще – мое.
Маски не кончаются.
– Прости меня, Костя, я не спас тебя.
– Я не Костя! – кричу ему. – А ты не папа! Ты… ты… Тот.
Я трясу его за плечи, трясу, и от этого маски сами слетают с его лица – моя улыбка, папина, моя, папина, моя…
– Что ты с ним сделал?! Что ты с ним сделал?! – слышу я свой голос будто издалека.
Просыпаюсь.
Валерия, утес, поцелуй – это явь.
Маска папы – сон.
И почему всякий раз забываю, что цветы поливать Гена просил через день? В любом случае уже пришел. Снял обувь и вот стою перед подоконником в Гениной комнате. Цветок с маленькими листьями, тот, что любит влагу больше всех, совсем высох.
– Я поливал его вчера и позавчера. Что с ним такое?
Трогаю землю – сухая. Смотрю на банку с водой – полная.
– Что происходит?
Звоню Гене. «Абонент вне зоны доступа сети».
Поливаю цветок. Слышу звук капель. Но капает не с него, а с широколистной пальмы. На полу рядом с ней – лужа.
Стиснув зубы, иду с банкой на кухню, выливаю почти всю воду в горшки, земля в них мгновенно влажнеет. Ставлю банку на пол. Поворачиваюсь, чтобы уйти.
На столе конфета.
«В пустую могилу
королева кости
положила и присыпала землей».
Бросаю фантик в мусорное ведро.