– Когда ваш муж прибежал в консерваторию, думая, что он Илья, и принялся разыскивать своих несуществующих друзей, я первым делом решила, что это диссоциативная фуга на фоне зарождающейся диссоциации личности.
Дверь в мою комнату не потрудились закрыть плотно. Я слышал голоса с кухни, пусть и приглушенно. Фуга…
– Диссоциативная фуга? Что это? – спросила жена.
Фуга – это бег.
– Бегство от травмирующей реальности. Физическое бегство, не в переносном смысле, – пояснила Анна Ивановна. – Если бы это оказалась фуга, неизвестно, как далеко мог бы убежать ваш муж. Мог даже переехать в другой город, пациенты с фугой часто так делают. Полностью забывают всю личную информацию, даже имя и адрес. Потом, когда память возвращается, с удивлением обнаруживают себя в незнакомом месте. Будь это фуга, ваш муж мог убежать и не вернуться. Исчезнуть.
Я разглядывал потолок. Черные тени заняли свое место и покачивались. Чудовище из моего… из его детства. Когда оно наконец поглотит меня?
– У вашего мужа мягкая диссоциация на фоне невроза.
– Что это значит?
– Диссоциация – это психологическая защита, когда человек отторгает непереносимые эмоции, воспринимает их как нечто происходящее не с ним. В тяжелом варианте наступает раздвоение личности. Но у вашего мужа мягкая форма: он полностью погружается в фантазии о сыне, теряет связь с реальностью на какое-то время. Как если бы смотрел интересный фильм, от которого не в силах оторваться. Таким способом ограждает себя от травмирующих воспоминаний: в те моменты, когда становится Ильей, ваш муж забывает, что сын пропал без вести. Не думаю, что у него разовьется раздвоение личности, но курс психотерапии пройти в любом случае нужно. И не забрасывать, как это произошло в прошлый раз.
– Да, конечно. Просто тогда казалось, что Вите стало лучше… Но мы вновь начнем ходить к вам с завтрашнего дня. – Жена кивает. Почти слышу ее кивки – мелкие, тревожные. – Витя еще хочет заняться музыкой. Это можно?
– Даже нужно. Музыка оказывает благотворное влияние на мозг.
– Он уже занимался творчеством, если это можно так назвать. Вел дневник, – говорит жена глухо. – Витя был в ужасном состоянии сразу после… Когда Илюша пропал.
Слова даются ей нелегко. Голос хриплый, как после крика. Накрываю лицо подушкой, чтобы не видеть лап чудовища на потолке. Она уже рассказывала это. Год назад. Я помню. Мы сидели в больших креслах в комнате с желтыми стенами. На одной из стен – подтек от потолка и до пола. Неаккуратное размытое пятно. Комнату топили сверху, да так и не утопили. Та комната – как большой желтый ящик, брошенный в море. Мы в ящике, и вода постепенно просачивается внутрь… Я смотрел на подтек на стене, а жена рассказывала эту историю Анне Ивановне.
И теперь снова вымучивает ее из себя. Слова вываливаются из горла, как рвота.
– Несколько лет он ходил к психологу. Пытался справиться с чувством вины, со злостью на себя, – говорит.
– Злостью на себя? – Анна Ивановна знает, она ведь все обо мне знает, но подыгрывает жене, чтобы та выговорилась.
– Однажды он… боже… вдруг начал колотить себя по лицу. Ненавидел себя за то, что… в общем, считал, что Илюша пропал по его вине. Кричал, что его убил тот парень, который вошел с ним в лабиринт, что он душил его, топил. Что был на утесе, видел темное море и знает, чувствует: Илья там, в море, ненайденный. Кричал, что не спас сына. Что бросил его. Что должен был быть рядом, но ушел. Витя кричал и бил себя по лицу, я пыталась ухватить его за запястья, сдержать, но не хватало сил. Говорила, убеждала, что он не виноват и что Илья, может быть, даже жив, всякое бывает, потерял память, его усыновили, он где-то живет, давай надеяться, что живет. Витя не слушал. Еще раз ударил себя и выбил зуб. Было много крови, текла по подбородку, капала… Я записала его к психологу. Она посоветовала вести дневник. Выплескивать боль в словах. И Витя завел тетрадку. Сначала описывал все как было. А потом… потом он стал придумывать жизнь для сына. День за днем. Я не знала об этом. Думала, ведет дневник. Но все чаще Витя отключался: бывало, сидит за столом с ручкой в руке и смотрит в одну точку. На слова реагирует через раз. Думала поначалу, что в такие моменты его захватывают воспоминания, которые он потом переносит на бумагу. Но однажды увидела эти записи…
Жена замолкает на минуту. Прерывисто вздыхает.
– Он описывал события не своей жизни, а его. Как если бы сынок… если бы Илюша нашелся. Как если бы все закончилось хорошо. Как если бы он взрослел, рос день за днем, месяц за месяцем. Год за годом.
Долгая тишина. Раз Анна Ивановна тоже молчит, значит жена плачет. Очень тихо плачет, не слышно ни звука. Анна Ивановна с присущим ей профессионализмом не перебивает ее плач, не прерывает, выслушивает всю ее тишину – от и до.
– Витя стал пропадать в этой тетрадке надолго. На три, на четыре часа кряду, – продолжает жена, слегка гнусавя. – Писал, потом просто сидел замерев. Снова писал. Никуда не ходил. Бывало, совсем не реагировал на слова. Пыталась с ним заговорить – смотрел бессмысленно. Мне становилось страшно в такие моменты. Тогда я попросила его больше не писать в этой тетрадке. Он не сразу, но согласился. Потихоньку даже стал посещать со мной кино, театр. Скоро и улыбаться начал – иногда, по чуть-чуть, но все же улыбался. Несколько лет тетрадка пролежала на верхних антресолях. А потом…
Пауза. Скрип стула, звяканье стаканов, звук наливающейся воды. Гулкие, как в пустой комнате, глотки́ – глубокие, судорожные. Вздох.
– Потом… Мы шли из кино. Просто шли и разговаривали. Обсуждали фильм. Витя говорил мне, что в жизни так не бывает, чтобы подряд столько событий сразу. Говорил, что его всегда это удивляло в фильмах – постоянно что-то происходит. Не как в жизни. И вдруг… он встал как вкопанный на секунду, замер, а в следующий момент уже бежал через дорогу. Еле успел отскочить от автомобиля – несся на красный свет. Меня охватила паника. Что случилось? Кинулась за ним. Смотрю, Витя подскочил к какому-то парню и резко развернул за плечо. Не поняла зачем, мне даже показалось, сейчас ударит его. А Витя смотрел в лицо парню и что-то говорил, но из-за уличного шума не было слышно что. Я подбежала. Парень выглядел испуганным. Витя вцепился ему в рукав и произносил раз за разом: «Илья, это ты? Илья, это ты?» Высокий светловолосый парень с испуганным лицом не понимал, что происходит, бормотал: «Вы ошиблись, вы обознались». Я сказала ему: «Витя, отпусти, это не он». Витя через силу разжал пальцы. Парень ушел, несколько раз оглянувшись на нас. Наверное, принял за сумасшедших. Витя плакал. Смотрел вслед и плакал. И даже когда парень исчез за поворотом, Витя не хотел уходить… А дома, ночью, когда думал, что я сплю, достал тетрадь с антресоли.
С тех пор ему становилось все хуже. Он мог целый день пролежать на кровати, глядя в потолок. Придумывал, наверное, новый день для сына. Уволили с работы, не помогло даже, что Костя – это его друг и сослуживец – заступился. Пытались договориться, чтобы Вите дали отпуск за свой счет на пару месяцев. Не вышло – уволили. Вите было все равно. Он почти не выбирался из забытья, витал где-то, то и дело писал в тетрадь новые события в жизни Ильи, потом сидел, уставившись в одну точку. Я пыталась говорить с ним в такие моменты, он или молчал, или отвечал невпопад, говорил про музыку, про Валерию, про Гену, про Юрия Васильевича. Про фугу, что фуга – это бег, произносил странные слова: риспоста, интер… интермедия вроде. Вика, дочь, начала психовать, стала поздно возвращаться домой, только чтобы не видеть отца в таком состоянии. Я не знала, что делать, как ему помочь.
– Вы правильно сделали, что тогда обратились ко мне. Со временем с нашей помощью ему станет легче, поверьте.
– Уговорила его похоронить тетрадь в могиле сына. В пустой могиле, ведь Илью так и не нашли. Я сказала ему: «Сынок пожил дольше благодаря тебе. Ты продлил ему жизнь. Но теперь нужно попрощаться». Не уверена, что он понял. За руку привела его на Желтый утес. Витя отрешенно глядел на море, а я сняла табличку, выкопала небольшую ямку и положила тетрадь. В пустую могилу Королева Кости. И присыпала землей.
– Кости?
– Так звали сына при рождении.
Я смотрел на узкую полоску света, которая падала через дверную щель на потолок. Она разрезала напополам длинные пальцы чудовища. Смотрел на полоску, пока она не расплылась в непонятное пятно.
Я почти спал, когда отдаленно стукнула входная дверь. Кто-то ушел. Открыл глаза, полоска света на потолке расширилась, почти поглотив черные трепещущие пальцы.
– Витя, ты спишь?
Я не ответил. Жена наклонилась ко мне и мягко, тепло поцеловала в лоб, как целовала перед сном Илью.
Вошел в квартиру и стоял в прихожей, как привидение. Затих и слушал. Почему-то боялся, что Илья выбежит ко мне и кинется обниматься. Он обрадуется, что я наконец вернулся с работы, что наконец попал на его день рождения. А ведь я пришел гораздо раньше и подглядывал, как вносили торт. Хотел увидеть лицо сына, когда окажется, что под маской волка не я, а Костя. Увидел лицо. И сбежал в подъезд курить.
Костя говорит: ему только восемь, он еще маленький, поэтому испугался. Слишком маленький, чтобы быть смелым.
Смотрю в зеркало, а лицо какое-то не мое. Виноватое. Мне жалко Илью. Это я подговорил Костю прикинуться мной. Думал, будет смешно. Это я испугал его.
В квартире тишина. Никто не понял, что я пришел. Я иду по коридору к темной комнате сына.
– Илья, – зову негромко.
Он открывает глаза.
– С днем рождения, сын. Извини, я задержался.
Я что-то еще говорил про работу, про конфеты, чтобы заглушить в себе нарастающее чувство вины. Болтал без умолку, а сын смотрел куда-то мимо, о чем-то молчал.
«Прости меня, – хотел сказать ему. – Ты не трус. Илья, ты не трус, просто маленький еще. Прости меня». А сам болтал о дурацких конфетах, обертках, глупых загадках.
– В субботу пойдем в парк аттракционов, хочешь? – предложил, когда у Ильи уже слипались глаза. Он сонно улыбнулся мне в ответ.
Открываю глаза. Уже светло. За дверью приглушенные голоса.
– Не шуми, Вика. Пусть папа поспит.
– Сейчас совсем уйду, не волнуйся! Пусть спит хоть весь день!
Хлопает дверь. Сначала мне кажется, что входная, но, наверное, в Викину комнату. Она постоянно там прячется в последнее время. Из-за меня. Из-за ненормального папы.
– Не обращай на нее внимания, – вполголоса советует жена, когда вхожу в кухню.
– Правильно! – кричит Вика из-за закрытой двери. – Не обращай внимания на дочь! Ведь у тебя есть сын!
– Вика! – не выдерживает жена. Рассердилась не на шутку. Хочет бежать к ней, разбираться.
– Не надо, – останавливаю ее. – Пусть.
Сам не знаю, что пусть. Но пусть.
Присаживаюсь на стул. Смотрю на стол.
– Вот такая жизнь будет, – кажется, произношу вслух. – Вот такая жизнь.
После обеда мы идем к Анне Ивановне. Жена ждет меня в приемной, пока я в кабинете. Я рисую цветными карандашами свою семью. На рисунке три человечка. Подписываю каждого: Вика, мама и Илья.
– А где же вы?
– Что?
– Себя вы не нарисовали.
Я дорисовываю.
Не трогаю тетрадь. Жена боится, что снова уплыву в фантазии, что начну представлять себя нашим сыном. Тетрадь лежит на столе, потрепанная, помученная сыростью и землей. Никто ее не убирает, но писать в ней нельзя. И я не трогаю, даже не открываю. Пусть жена не расстраивается.
Вечером долго гуляю. Брожу по улицам без разбору. Когда начинает темнеть, звонит телефон. Смотрю на дисплей, слушаю приглушенные гудки. Надо ответить.
– Витя, ты на прогулке?
Это жена. Пытается скрыть тревогу, но в голосе слышна высокая нервная нота.
– Скоро вернусь домой, – говорю ей. Пусть не волнуется.
Кладу трубку. Жду появления звезд, но их нет. Небо черное, затянуто одной большой тучей.
– Звезды радуют, только когда идешь домой, – говорю себе.
Не помню, откуда у меня эта мысль.
Иду домой.
Вбегаю в комнатушку и выпаливаю:
– У меня сын потерялся.
Навстречу мне поднимается грузный мужчина в бледно-зеленой футболке.
– Не волнуйтесь, присядьте. – Он показывает на табуретку прямо рядом с дверью.
– У меня сын потерялся в парке. Может, заблудился. Объявите в репродуктор.
– Присядьте, все объявим.
Мужчина медленно придвигает к себе микрофон, нажимает на нем кнопку.
– Как зовут?
– Королев Илья.
– Сколько лет?
– Восемь лет, светловолосый, глаза круглые, как будто испуганные, был в желтой курточке и серых штанах. – Решил сказать все сразу, а не по чайной ложке.
– Сделаем, – важно кивает мужчина.
Когда вечером, в сотый раз обежав парк, вернулся к будке с надписью «Администрация», возле нее стояли двое полицейских. Наконец-то.
– Когда пропал?
– Днем. Был в желтой курточке и серых штанах, светловолосый, глаза круглые, как будто испуганные.
– Бывает, сплошь и рядом. Сколько таких случаев через нас прошло: обиделся на родителей – не купили жвачку, не сводили на карусель, решил проучить, прячется где-нибудь за деревом. Знаете же, как бывает? Распишитесь в протоколе.
– Он зашел в лабиринт с каким-то парнем. И исчез. Могло произойти что угодно. Вдруг это похищение? Вдруг он сейчас с ним… вдруг его…
– Распишитесь в протоколе и не переживайте раньше времени. Почти всегда возвращаются. Побродят – и возвращаются. Нет-нет да и какая-нибудь сердобольная старушка приведет.
– Я не запомнил лица того парня. Но если постараюсь, думаю, вспомню для фоторобота, или как там у вас это называется…
– Распишитесь и не волнуйтесь.
Просыпаюсь от шума. Даже грохота. Поднимаюсь.
– Извини, Витя, не думала, что будет так громко. Хотела сюрприз тебе сделать, – неловко улыбается жена. За ее спиной, в комнате, пыхтят какие-то мужики в робах.
Оборачиваются на меня.
– Здравствуйте.
Жена сует им деньги, и они протискиваются мимо нас к выходу.
В комнате стоит пианино.
– Нравится?
– Да.
– Я по объявлению купила. Хотела, пока ты спишь, чтобы установили, но оказалось, что это очень шумно. Извини.
– Ничего.
– Сегодня к тебе придет учитель. Тоже по объявлению наняла. Преподаватель консерватории. А еще я купила ноты. Не знаю, правда, подойдут они или нет для обучения, я ведь не разбираюсь в нотах. Но надеюсь, пригодятся. Мне в магазине сказали, это классика.
Иоганн Себастьян Бах. Прелюдии и фуги.
– Спасибо.
– Ты выглядишь расстроенным. Не нравится пианино?
Я подхожу к инструменту, чтобы показать, что нравится. Открываю крышку. Белые и черные клавиши. Почему они разного цвета? Почему именно белые и черные? И почему жизнь сравнивают с зеброй, а не с клавишами пианино?
Ставлю ноты на подставку.
– Красиво смотрится, – говорит жена. – А скоро еще будем слушать красивую музыку в твоем исполнении!
Днем приходит учитель. Ему лет пятьдесят на вид, костюм серый, лицо строгое, на носу очки.
– Меня зовут Игорь Васильевич, – представляется. – Кто будет учиться? – вежливо спрашивает. Жена показывает на меня.
Я открываю ноты, которые мне купила жена. Бах.
– Нам это не понадобится, – резковато говорит Игорь Васильевич. – Слишком сложно. Вы ведь сказали, что навыка игры у вас совсем нет?
Мотаю головой. Он закрывает мои ноты и ставит на подставку поверх них пособие «Фортепиано, 1-й класс музыкальной школы».
– Начнем с азов. Выучим расположение нот на клавиатуре. Глядите, вот эта белая клавиша перед двумя черными называется «до».
– А я смогу сочинить фугу?
– Фуга – это сложно.
– Я смогу? Хоть когда-нибудь.
– Не думаю. Вы ведь занимаетесь для себя. В таком возрасте начинают изучать музыку только в виде хобби. А фуги пишут профессиональные композиторы.
– А если буду очень стараться?
– Никаких гарантий не могу дать. Вряд ли, конечно. Для сочинения фуги нужно не только уметь играть на фортепиано, но и знать основы полифонии, композицию, гармонию и массу других вещей. Нужно разбираться в фугах других композиторов.
– У меня есть сборник «Прелюдии и фуги Баха», – напоминаю. Тяну сборник за краешек – хочу вытащить его из-под пособия Игоря Васильевича.
– Не стоит. До этого еще очень далеко. Наберитесь терпения. – Он скованно улыбается, одними губами. – Лучше найдите на клавиатуре и сыграйте ноту «до». Посмотрим, запомнили ли вы.
Я нажимаю белую клавишу.
Вечером долго занимаюсь. Играю, как показал Игорь Васильевич: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. И в обратном порядке. Уже запомнил, где они находятся на клавиатуре, сразу запомнил, еще во время урока.
Открываю сборник «Прелюдии и фуги Баха». Пробую сыграть тему первой фуги. В фортепианных нотах всегда две строчки, одна для левой, другая для правой руки. Мелодия, я знаю, обычно пишется на верхней строчке. Но в фугах бывает, что и на нижней, – это я тоже знаю. Получается сыграть мелодию, но она выходит какая-то бесформенная. Я пока не знаю, что означают горизонтальные линии, объединяющие ноты вместе, и что за точки рядом с некоторыми. Я узнаю это на следующем уроке – так сказал Игорь Васильевич. Он придет снова через два дня.
А пока наигрываю тему фуги как умею.
– Занимаешься? Звучит красиво. – Жена заглядывает в комнату и улыбается мне. – Там Костя пришел. Иди пообщайся.
– Я… может, я еще поиграю?
– Конечно. – Она поспешно кивает. Еще какое-то время смотрит на меня – надеется, что передумаю? – а потом уходит, тихонько затворив дверь.
Играю тему раз за разом, не знаю, правильно ли, никогда не слышал эту фугу в записи, но играю. Мне нравится, как белая клавиша мягко уходит вниз, утопает в звуке и всплывает, утопает и всплывает. Звук едва различим – это мне тоже нравится, я специально нажимаю еле-еле, чтобы только самому слышать.
В который раз проигрывая мелодию, в середине темы различаю тихий щелчок дверного замка – Костя ушел.
Тот самый день. Суббота. День, когда ты исчез.
Тебе восемь. Ты видишь зеркала. Они переливаются, как ртуть, они гнутся, они мягкие.
Ты оглядываешься, но меня нет. В руке у тебя билет с красными цифрами – похож на трамвайный. Очередь движется, ты делаешь два маленьких шага, таких, что впереди остается место еще для одного мальчика. Меня все еще нет. Я сказал, что сейчас же вернусь. Тебя подталкивают в спину. Делаешь еще полшага. Впереди – стены зеркального лабиринта. Твое отражение перекатывается в них – от смешного до чудовищного и обратно. Стены уже можно потрогать. И рука билетерши совсем близко. Откуда-то справа пахнет пончиками и горячим маслом.
Слышишь свое имя и оглядываешься. Но меня нет. Слышишь имя снова, – оказывается, зовут другого мальчика, постарше. Он толстый и в веснушках. Рядом с тобой кто-то хихикает и закашливается от своего хихиканья. В зеркальной, извивающейся от ветра стене лабиринта ты видишь девочку – это она хихикала. Ее зубы растут, вытягиваются, превращаются почти что в костяной забор.
Костяной забор.
– Костя! – слышишь ты снова. И вдруг понимаешь, что это не твое имя. Почему ты думал, что позвали тебя? Ведь твое имя – другое. Оно…
Хочется плакать. Ты оборачиваешься в третий раз, но меня все еще нет.
Сколько-то минут назад я сказал тебе:
– Смотри: будешь вон за тем парнем. Понял? – и всунул билет в пальцы. Ты сжал его, чтобы не потерять, – почти смял. Я еще раз показал на высокого парня: – Вон тот. Тот. Видишь? ТОТ.
И несколько раз проткнул воздух пальцем. Ты кивнул.
– Встань за ним в очередь и стой. Куплю пива и вернусь. Я быстро.
Так я сказал.
Ты снова оглянулся, и в этот момент билетерша забрала твой билет – вытянула из влажных пальцев – и оторвала корешок. Она улыбнулась тебе желтыми зубами.
Билетерша легонько подтолкнула тебя ко входу в лабиринт, и тебе вновь захотелось плакать. Отчаянно тянуло вернуться, подождать меня. Но ты знал, что я тогда скажу. Или почти знал. Я, наверное, скажу, что ты струсил. И ты испугался, что я так скажу, даже почти спрошу:
– Струсил?
Свистящее и узкое, как щель между зубами, слово. И разочарование в глазах.
Ты шагнул в лабиринт с тем парнем, за которым я сказал тебе стоять в очереди.
Ты шагнул и увидел в стене лабиринта свое перекошенное лицо. Ты плачешь? Или это зеркало изогнулось? Стал трогать лицо и не мог понять. Взглянул в другое зеркало. Там ты смеялся. Ты поднес руку к губам, чтобы проверить, нащупать. Смотрел в зеркало и не мог нащупать губ.
За спиной твоей стоял тот парень и улыбался.
– Пойдем в кино? – спросила меня жена за завтраком.
– Да, давай.
– И Вику возьмем. Все-таки выходной. Можно всей семьей отдохнуть, развеяться.
– Конечно.
– Я никуда не пойду. – Вика появилась на кухне. Схватила с тарелки тост и скрылась в своей комнате.
Жена положила свою руку на мою и прошептала:
– Не волнуйся, она оттает. Обязательно. Ей нужно время.
– Конечно.
– Она переживает за тебя, хоть и не подает виду.
– Конечно.
Мы едим тосты. Тосты громко хрустят, когда их раскусываешь в полной тишине.
– Опять скажешь, что слишком много событий в фильме? – чересчур весело спрашивает жена.
– А я говорил?
– Да, раньше. Помнишь, ты рассуждал: в жизни же так не бывает, что каждую минуту что-то происходит? А представь, если бы фильмы снимали по сценарию жизни. Зрители бы заснули. – Она улыбается.
– Юрий Васильевич сказал, что я никогда не смогу сочинить фугу.
– Что?
– То есть Игорь Васильевич.
– Сможешь, – через паузу говорит жена. Глаза у нее делаются большими и грустными.
– Он сказал, что не смогу. Слишком много всего нужно знать, чтобы сочинить.
– Я найду тебе другого учителя. Ты сможешь, Витя.
Молчу. Через минуту говорю:
– Наверное, нет. Но это не важно.
– Правда?
– Хочу прогуляться один. Ты не обидишься?
Когда она уходит, я долго смотрю вслед. Пока не скрывается за поворотом улицы.
«28.02.2000. – 1.03.2008».
– Год твоего рождения и год твоей… оба високосные. В феврале двадцать девять дней. Это значит, что между двадцать восьмым февраля и первым марта в эти годы по три дня. А в другие годы – по два. Между датой твоего рождения и датой твоей… то исчезает, то появляется один день. Запасной. Дополнительный день, когда ты мог жить – и жил.
Я сижу рядом, скукожившись, прижав к себе колени. Ветер то усиливается, то спадает. Я замечаю, что лепестки с высохших цветов почти облетели. Пахнет смесью вишневого киселя и геркулесовой каши.
– Нужно заменить цветы на свежие, – говорю.
Поднимаюсь. Через парк, потом через дорогу, я помню, есть цветочный магазин. Купить шесть белых гвоздик.
Иду.
Ускоряюсь.
– Фуга – это бег, фуга – это бег, – шепчу себе под нос и перехожу на бег. Сочиняю фугу своими ногами – сочиняю бег.
Несусь через парк. Кажется, даже улыбаюсь. Щупаю губы и не понимаю, улыбаюсь ли на самом деле. Но кажется, да.
Бегу.
Не слышу сигналов. Их нет. Не слышу визга тормозов. Поздно.
Слышу странный, глухой звук удара. Какого-то мужчину сбила машина. Я вижу, как он летит, неказисто раскинув руки и ноги. Перевернулся в воздухе два раза и, изогнувшись, ударился головой об асфальт, а затем упал весь. Бултыхнувшись, как выброшенная на берег рыба, он остался лежать, к нему подбежали два парня, не знали, что делать, и просто нависли, упершись руками в колени. Две девушки прошли мимо, даже не заметив. Какой-то прохожий догадался позвонить в «скорую» – или он звонил по своим делам, не знаю, – стоял с телефоном в руке.
Я подумал, что уже видел все это. Когда-то, где-то. Или, может, прямо здесь и видел. Но когда? Кто еще так умирал на моих глазах?
Не стал ничего ждать, пошел домой. А дома сказал жене:
– На дороге, которую я перебегал, чтобы купить белые гвоздики для сына, кого-то сбила машина.
Но ничего этого не случилось. Не сказал жене: кого-то сбила машина, не пошел домой, не увидел, как мужчина ударяется головой об асфальт. А пока летел, пока переворачивался в воздухе, я думал: наконец-то, я почему-то думал: наконец-то, и еще я думал: я не успел купить тебе свежие гвоздики, а лепестки с тех, сухих, вскоре облетят, и всех нас – меня, тебя и лепестки – унесет ветер, мы исчезнем прямо в воздухе, как прозвучавшая музыка, как отзвук, как имитация звука, рассыпемся в пыль от старости, от затхлости, от горя, от солнца и моря, от воды – она соленая, как слезы, мы не вернемся, мы не поживем, потому что жить – это слабость после всего этого, потому что жить – это грубая дикая сила, потому что жить – это лишь имитация жизни, и мы, не разбирая дорог, упадем трухой куда попало; я улыбаюсь: нас спутают с осенними листьями, когда придет осень, я улыбаюсь: нас спутают со снегом, когда наступит зима, а летом мы – улыбаюсь – смешаемся с грязью, ведь грязь – это уставшая, упавшая душа любимого человека, лишенного жизни – убогой, глупой, вечной утробной боли…
А мимо проходят две девушки, ничего не заметив:
– Представляешь, Илья признался мне в любви!
– Илья? Какой? Это тот…
Во мне звучит музыкальная тема. Начинается с самой сложной, далекой и непонятной мне ноты – ре-бемоль. Она звучит так, как по тарелке стучит ложка в столовой твоего детского садика. Ты доедаешь рыбный суп со смесью радости и тревоги в душе. Радости, потому что рыбный суп дают на ужин, а после ужина тебя заберут отсюда. А тревоги… боишься, что не заберут. Или опоздают. И ты будешь сидеть в темном помещении, уже одетый. Станет жарко, но ты не снимешь шапку и шарф, потому что побоишься: тогда останешься здесь навсегда. В окно уже видны будут звезды, но ты-то знаешь, звезды радуют, только когда идешь домой.
Но я уже в дверях. Я всегда там. И вижу, как ты доедаешь рыбный суп…
Во мне звучит тема. Достигнув последнего звука, она медленно катится назад – обратно, к далекому, сложному и непонятному, первому своему звуку ре-бемоль.
Нас не спутают со снегом, когда придет зима. Нас не спутают с листьями, когда наступит осень. И летом не смешаемся мы с грязью. Мы еще поживем, ведь жить – это слабость, мы еще поживем, ведь жить – это сила, мы еще поживем, не рассыпемся в пыль от горя, от солнца и моря – только не в пыль, нет; не исчезнем мы в воздухе, как отзвук, как музыка, как имитация звука.
Я не слышу странного, глухого звука удара, не слышу визга тормозов, всего этого нет: я останавливаюсь перед светофором. Фуга – это бег, но в моей теме есть пауза.
Не могу поступить так с тобой, ведь…
Мимо проходят две девушки, ничего не заметив.
– Представляешь, Илья признался мне в любви!
– Илья? Какой? Это тот…
…я еще не купил тебе свежие белые гвоздики.