Два часа ночи. Лежу с открытыми глазами. Даже не разделся. Ворочаюсь на вымученном, мятом покрывале. В раме окна одинокая звезда на черном небе, крупная, как пуговица.
Сажусь на кровати.
– Лучше прогуляться, – говорю себе, хотя на дворе ночь. – Немного пройдусь, чтобы лучше спалось.
На улице огибаю углы домов – почему-то много углов, – шагаю по потрескивающему ледяной пленкой тротуару. Прохладно раздувает волосы, удивляюсь, что не надел шапку. Удивляюсь тому, как целенаправленно иду. Кажется, меня несет ветром и нет-нет да и размажет со всей силы об угол дома, но я уворачиваюсь от углов.
Становится темнее или меньше фонарей. Воздух ледяной, как будто мир открыл форточку нараспашку. Ноги несут меня все дальше от дома, я уже не уверен, в какой он стороне. Улицы сужаются, здания обступают с двух сторон в странном стремлении сойтись, соприкоснуться стенами и, наверное, задавить меня между собой. Окна не горят – ни одного светлого окна. Дома похожи на спичечные коробки. Хочу посмотреть название улицы, по которой иду, но табличек нет. Снова та безымянная. И снова я не знаю, как сюда попал, не знаю, как отсюда выбраться.
Почему-то хочется закурить, хотя не курю. Останавливаюсь, поднимаю взгляд – небо ровно черное, словно застеленное покрывалом, и даже той звезды, которую я видел из окна, нет. Вдалеке дымит труба – город курит сигарету. Но даже дым, падая в это черное небо, мгновенно растворяется, словно его и не было. И я благодарен себе, что не умею летать, я не растворюсь в черном.
Внизу, по краям тротуара, – белое. Через дорогу на белом что-то черное. Я бегу, я перебегаю дорогу, я бегу медленно, как в кино, я бегу почти на паузе. Как во сне. Когда наконец оказываюсь на другой стороне дороги, вижу, что в снегу лежит человек. Мужчина. Его лицо пурпурного цвета, и я не понимаю, то ли это от света фонаря, то ли по другой причине. Наклоняюсь и трясу его за рукав. Никакой реакции. Он мертв? Вглядываюсь в лицо, чтобы определить. Глаза закрыты. Кожа красная, на щеках почти фиолетовая, как будто обваренная в кипятке или, наоборот, подмороженная. Рот едва приоткрыт. Видны зубы верхней челюсти, ровный белый заборчик зубов. На мужчине нет шапки. Оглядываю его всего: куртка непонятного темного цвета – или синего, или зеленого, или черного, темные джинсы, ботинки. Руки раскинуты в стороны, как будто его толкнули, он пытался удержать равновесие, но не смог, упал. Что с ним случилось?
«Надо позвонить в „скорую“», – думаю. Сую руку в карман – в один, в другой, но телефона не нахожу. Оставил дома? Впопыхах не взял? Опять не получится позвонить в «скорую».
Я озираюсь: может, есть кто? Может, помогут? Улица пуста. Опять.
Что-то не так. Я не понимаю сразу, но явно что-то не так. Снова оглядываю мужчину. Лежит неподвижно. Смотрю на небо – черное. По сторонам – пусто, никого, только дома, напоминающие спичечные коробки. Окна темны. Что-то здесь не так. Опять.
– Опять, – повторяю вслух. Пробую слово губами, языком: опять. Вот оно, смутное ощущение тревоги. В одном-единственном слове – «опять». Почему я так сказал? Эта улица… я ее видел. Но когда? Я был здесь. Я видел мужчину. Он так же, как и теперь, лежал в снегу. У меня не было телефона, чтобы позвонить в «скорую».
Черт, все это уже было, но почему-то с трудом вспоминается.
Снова смотрю на мужчину в снегу. Не смогу ему помочь – все это уже было, и я знаю, что не смогу помочь. У меня снова нет с собой телефона. Смотрю на его лицо – жив ли он? Его лицо… это…
Пытаюсь приблизиться, чтобы взглянуть на лицо еще раз. Я же не отходил от него, – почему приходится так долго и муторно возвращаться, словно прорываться сквозь невидимую прочную пленку?
Иду, задыхаюсь так, словно бегу. Это же…
Я почти рядом. Почти дотрагиваюсь до его руки. Почти знаю, что он жив. Папа.
– Сигаретки не найдется?
Оборачиваюсь. Трое парней глядят на меня, как один.
– Там папа.
– Где? – улыбается тот, что посередине. Я вижу его узкие желтые зубы. Два других, по бокам, взирают голубыми неподвижными, словно кукольные, глазами. Стоят истуканами, две вытянутые глыбы.
Я отворачиваюсь от них. В снегу – папа. У него красное лицо. У меня нет телефона, чтобы вызвать «скорую». Он пропал девять лет назад. Он лежал здесь все это время? На несуществующей улице? Поэтому никто не мог его найти? А я всякий раз здесь оказываюсь без телефона. Я не могу его спасти. Я не могу вызвать «скорую». Папа неподвижен.
– Ты не слышал вопроса? – Голос упирается мне в затылок, пока я смотрю на папу. Оборачиваюсь. Совсем близко три лица. Среднее улыбается, несмотря на угрожающие нотки в голосе. – Сигаретки не найдется?
– Не курю, – хриплю ему прямо в лицо. От него исходит затхлый, как из запертого ящика, запах. Будто он выкурил старый сапог.
– Не куришь – и правильно, – говорит он. – Курение убивает. Не всегда курение, но убивает, это точно.
Я вижу, как движется красный язык за желтым частоколом нечищеных зубов.
– Папе плохо, – выдавливаю из себя. – Помогите.
– Он мертв.
– Нет.
– Он убит горем.
– Нет! – выкрикиваю. От моего крика у парня, что стоит посередине, изо рта течет кровь – ровной ниткой. Или я ударил его?
– Ты ударил меня? – Он размазывает нитку по подбородку. Лицо его приближается. Нижняя челюсть, окрашенная кровью, ходит ходуном, я слышу скрип его зубов.
Мне больно. Не понимаю, где болит. Просто больно – везде. От его взгляда, от движения его челюсти, от скрипа зубов. Он не бьет меня. Он смотрит. И молчит. Почти падаю. Почти вижу, как папа открывает глаза. Оседаю, медленно оседаю в снег. Папа раскрыл глаза и смотрит в черное небо. Словно проснулся.
Живот скрутило, к горлу приливает что-то внутреннее, разъедающее, кисло-горькое.
– Папа, – зову, но и сам не слышу.
Ухом приземляюсь на снег. Изо рта течет, но уже нет сил посмотреть что. Перед глазами делается мутно, расплываются чьи-то ноги – той троицы, они уходят, понимаю я, можно подняться, нужно подняться, но утробная боль…
Вскакиваю с кровати. Так резко, что, проснувшись, обнаруживаю себя уже на ногах. Это сон. Всего лишь сон. Щупаю лицо – нет ли крови. Все в порядке. Все хорошо. Я в одежде – значит уснул сразу после того, как мама ушла. Вспоминаю: номер, с которого звонили мне, не папин. Не папин. Это был кто-то другой, это был шутник, вбивший свой номер в мой телефон.
– Надо проветриться, – решаю. На этот раз кладу телефон в карман. – На этот раз? – одергиваю сам себя. – То был сон. Поход на странную улицу с безликими домами – всего лишь сон.
На воздухе мне становится легче. Делаю несколько глубоких вдохов, задерживаю дыхание в момент, когда грудная клетка готова разорваться. Затем медленно выдыхаю. Вижу трубу, похожую на сигарету. Из нее поднимается вверх тонкая струйка дыма. Небо черное, как было во сне.
– Надо пройтись, – говорю сам себе, и ноги слушаются.
Переставляю ноги все скорей и скорей, но кажется, что ничего не меняется. С трудом движутся мимо меня дома, перекрестки, магазины, фонарные столбы и скамейки. Я опять забыл надеть шапку. Я опять куда-то иду. Не опять, – поправляю себя. – То был сон.
Ускоряюсь, но это не помогает. Уже почти бегу, но еле двигаюсь.
– Мне снился мужчина в снегу, но… до этого ведь я видел его наяву. Того мужчину. А вдруг это и в самом деле…
Задыхаюсь от бега.
– …папа?
Несусь со всех ног, не разбирая дороги, по наитию, но с уверенностью, что окажусь там, где надо.
– Папа, – шепчу, как будто это может помочь.
Спичечные коробки начинают смыкаться вокруг меня, тогда останавливаюсь. Вдалеке трое. Они стоят полукругом и, кажется, разговаривают. Руками и ногами делают движения, напоминающие разминку перед борьбой. Через дорогу вижу что-то черное в снегу. Перебегаю, приближаюсь, бухаюсь на колени прямо в снег, тяну руку к запястью – то ли пощупать пульс, то ли тряхануть за рукав, чтобы привести в чувство. Смотрю на лицо, это его лицо, папино лицо. Я трясу за рукав, хватаю запястье, пытаюсь нащупать пульс, снова трясу за рукав, хлопаю по плечу, по щеке – не сильно, чтобы не больно, шепчу не переставая:
– Папа, папа, очнись, я нашел тебя, папа, тебя не было девять лет, но я нашел, кто же знал, что искать нужно здесь, на несуществующей улице, папа, очнись, три парня сейчас придут, очнись раньше, чем это случится, папа, спаси меня, папа, вернись и спаси меня, папа…
У меня телефон. В кармане. Достаю. Слышу голоса рядом: трое приближаются к нам с папой. Но я успею. Набираю номер «скорой помощи».
– Алло, приезжайте, у меня папа нашелся, его не было девять лет, и теперь он лежит в снегу, скорее приезжайте.
– Адрес?
Озираюсь. Табличек нет.
– Приезжайте без адреса, – выпаливаю.
– Что за шутки, мальчик?
И кладут трубку. Решили, что шучу. Назвали меня мальчиком. Три парня уже совсем рядом. Папа в снегу. Его лицо пурпурное, то ли от света фонаря, то ли по другой причине.
– Папа, проснись, папа, вставай, папа, спаси, – шепчу.
Они подходят. Хочу спрятаться, но некуда. Они видят меня.
– Папа! – кричу.
Раздается телефонный звонок.
«Вызывает Папа». Нажимаю «ответить».
– Сынок, ты где? – слышу.
– Папа, я здесь, рядом! – кричу в трубку.
– Илья, мы потеряли тебя, ты где?
– Здесь!
– Сынок, найдись, пожалуйста. Мы, я и мама, очень ждем тебя.
– Я здесь! – кричу и смотрю на папу в снегу. Почему-то он далеко. Снова далеко, я не вижу лица. Почему? Я не двигался с места.
Три парня приближаются, но медленно, как во сне, идут и идут, но никак не дойдут.
– Илья, вернись.
– Папа, спаси.
– Илья, Илья, Илья… – словно заело. Имя повторяется одинаково, как в записи. Я смотрю на трубку. Она большая и тяжелая в моей детской руке… Детской?
Телефон выскальзывает и падает. Утопает в черной необъятной дыре, как в пасти чудовища. Это лужа. Надо достать телефон. Сую руку в воду, но не могу нащупать дно. В луже рука уже по локоть, но телефона нет, и дна нет, лужа как море, глубокая и черная, лужа как небо без звезд, а я маленький, мне снова восемь.
Смотрю на черное пятно на белом снегу там, далеко. Оно неподвижно, оно – это папа. Рядом с ним стоят трое парней. Что они задумали? Один оборачивается – тот, что посередине, – и улыбается мне. Он видит меня. Он идет ко мне. Моя рука в луже по локоть. Почему-то не получается ее вытащить. Сейчас он перейдет дорогу, приблизится, я увижу его зубы совсем рядом, он что-то скажет мне, я не помню что, я не хочу помнить, мне неоткуда помнить, разве я встречал его раньше?
– Папа, спаси меня, – шепчу и гляжу на черное пятно в снегу.
– Папа не спасет, – с сожалением качает головой парень. Он уже здесь. От него исходит затхлый запах.
– Когда же я наконец проснусь? – спрашиваю у него. И повторяю вопрос. Раз за разом, повторяю и повторяю, повторяю и повторяю…
– Когда же я наконец проснусь? – И просыпаюсь от звука своего голоса.
Сажусь на кровати. Обхватываю колени руками. Меня трясет то ли от холода, то ли по другой причине. Замечаю, что приоткрыта форточка, хочу подняться и закрыть, но не поднимаюсь и не закрываю. Так и продолжаю сидеть скрючившись.
– Я не сплю? На этот раз не сплю? – шепчу. Вижу часы: четыре утра. Утыкаюсь в одеяло лицом. Оно теплеет от моего дыхания, становится почти горячим.
Наконец разгибаюсь. Набираюсь смелости зайти в ванную и умыться ледяной водой. Вода разбудит, если я все еще сплю. Плещу на лицо, на затылок, пальцы с трудом сгибаются, побелели. Скидываю тапки, чтобы ощутить ступнями холод кафельной плитки. Щипаю себе руки до боли. Вода льется и льется, долго смотрю на прозрачную, изменчивую струю.
Не сплю.
И папы нет. Напоминаю себе: он мне приснился. Он не смотрел в черное небо – это только сон. Он не звонил мне и не просил вернуться, не просил найтись, не говорил, что они – он и мама – очень ждут меня.
Я не видел папу лежащим в снегу. Но вдруг все так и было? Вдруг папе стало плохо, он упал в снег и лежал на забытой всеми улице, где никто не найдет, никто не поможет?
Вернулся в постель. Залез под одеяло и долго не мог согреться. Дрожали челюсти, зубы стучали друг о друга, не получалось сомкнуть плотно, чтобы перестали.
После тяжелой ночи, серым убогим утром вновь набрал номер, подписанный «Папа». Выяснить наконец, кто так пошутил. Узнать – и закрыть тему пропавшего и вернувшегося папы раз и навсегда.
Недоступен.
– Да что с тобой такое сегодня? – кричит Ирина Павловна. – Играешь еще хуже, чем обычно! Кто будет слушать голоса в фуге? Я? Они звучат одновременно, но они равноправны! Каждый важен!
Молчу в ответ. Я пытаюсь. Я стараюсь, черт возьми!
– Что ты сказал? – оторопело пялит на меня круглые глаза Ирина Павловна.
Оказывается, я произнес это вслух.
– Пусть я средний исполнитель, но я делаю все, что в моих силах. Лучше быть средним, чем не быть…
Я не договариваю, но так даже больше смысла.
– Всегда надо стремиться к лучшему! – раздраженно восклицает Ирина Павловна.
– Не всегда, – говорю я тихо. Не хочу препираться. Меня устраивает, когда я просто играю – не важно, средне или совсем плохо. Дайте мне просто играть! Это единственное, что спасает от внутренней пустоты. Игра на фортепиано глушит пустоту. Не заполняет, но глушит. На время. Пока играешь. Дайте же мне, черт возьми, просто играть!
– Играй! – вскрикивает Ирина Павловна обиженно и вылетает из кабинета. Значит, последнюю фразу я тоже произнес вслух.
И я играю. Полчаса играю, час. Ирина Павловна возвращается.
– Уходи, Королев. Сейчас следующий ученик придет, – унылым голосом сообщает она.
Я поднимаюсь со стула, собираю ноты.
– Не хочешь извиниться за свой тон? – спрашивает.
Я молча выхожу из кабинета.
Толкаю дверь, заглядываю внутрь.
– О, какой человек пришел! – Юрий Васильевич шаркает мне навстречу, улыбается. Я захожу. Он, как всегда, берет стул и приставляет к пианино. Мы усаживаемся плечом к плечу, и впервые за это утро мне становится чуть легче. Словно я тащил на спине два тяжеленных мешка, а теперь остался только один – вот так легче. Ненамного, но ощутимо.
– Полифония – это жизнь, – говорит Юрий Васильевич. Наверное, он замечает, что я не расположен разбирать фугу, не расположен задавать вопросы, как я обычно задаю. В общем, ни к чему не расположен.
– Пробовал в людном месте услышать сразу все звуки, какие там есть?
Я мотаю головой.
– А это интересно, попробуй. Из вроде бы разрозненных шумов складывается своеобразная музыка. Даже начинаешь распознавать отдельные темы. Например, разговор двух подруг звучит так: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Если не вслушиваться в слова. И вот эта тема проходит то справа от тебя, то слева, то сзади – в разных голосах. Имитируется. А на фоне этого бу-бу-бу появляется вдруг стук каблуков – противосложение.
Я задумался над этой мыслью.
– Полифония повсюду. Сама жизнь полифонична. Птица, например, не будет ждать, пока проедет ритмично стучащий трамвай, чтобы завести свою трель. Люди на улицах разговаривают одновременно. Да и множество шумов – транспорт, грозовые перекаты, смех и крики прохожих, мяуканье кошки – наслаиваются друг на друга, гармонируют или диссонируют. Одним словом, звучат.
– То есть жизнь – это большая фуга? – заговорил я, глядя на черно-белые клавиши. Жизнь часто сравнивают еще и с зеброй – почему не с клавишами фортепиано тогда?
– Да, жизнь похожа на фугу. Только голоса в ней появляются, не спрашиваясь, по воле случая.
– Слово «фуга» переводится как «бег». Это бег людей? От себя? От других? От боли?
– Можно и так, – кивнул Юрий Васильевич. – От себя и от других – это, по сути, и есть от боли. А от боли бегут, только если очень боятся ее.
– Разве можно не бояться боли?
– У некоторых получается. Мелодия боли всегда диссонирует с нашей собственной. Это пугает. Но можно ведь подобрать мелодию, которая будет гармонировать, да?
– Не знаю.
– Именно этим занимаются композиторы.
– Я думал, они сочиняют музыку.
– Они подбирают для своей боли подходящую мелодию. Творчество – лучшее лекарство.
Я ничего не ответил. Юрий Васильевич тоже помолчал немного. Он смотрел на меня сбоку, как будто оценивая или наблюдая.
– Вот и ты займись сочинением своей мелодии. Которая ляжет в основу фуги.
– Я уже сочинил тему.
– Вот как? Покажешь?
Отрицательно мотнул головой:
– Покажу, когда сочиню фугу полностью. Только так.
– Понимаю, – кивнул Юрий Васильевич.
– Хочу написать стреттную фугу. А стретты в жизни бывают?
– Конечно.
– И что они означают?
– А как думаешь ты сам? – Юрий Васильевич с интересом посмотрел на меня.
– Ну, я думаю, поскольку стретта – это когда тема в одном голосе настигает тему в другом. Стретта похожа на… встречу двойников.
– Пожалуй, – задумчиво проговорил Юрий Васильевич. – Пожалуй, похожа. Только в жизни двойника так просто не встретишь. Да и не к добру эта встреча.
Я решительно встал с места.
– Сейчас же пойду сочинять.
– Вот и молодец. – Юрий Васильевич тоже поднялся, держась за спинку стула трясущейся рукой. – Подожди, Илья, минутку. – Он стал копаться в своей сумке советских времен. Зашелестел пакет. Юрий Васильевич выудил несколько конфет и пару маленьких круглых печений.
– У меня сын умер одиннадцать лет назад. Помяни. – Он протянул мне горсть.
Комната крутанулась вокруг моей головы, перехватило дыхание. Взялся за край учительского стола, чтобы не потерять равновесия. Надо что-то сказать. Боже, я не знал, что у него умер сын. Что у него вообще был сын. Это же просто Юрий Васильевич, учитель. А у него, оказывается…
Подставил ладони ковшиком. Юрий Васильевич ссыпал мне конфеты.
– Это… мне жаль.
– Да, – сказал он в ответ.
И я очень быстро вышел за дверь. На автомате добрался до первого этажа, взял ключ от какого-то кабинета, снова поднялся, отпер дверь, зашел. Выдохнул.
Значит, композиторы подбирают для своей боли подходящую мелодию? Мне захотелось сочинить такую фугу, чтобы хватило не только мне, но и Юрию Васильевичу с его болью. Возможно ли это?
Раскрыл нотную тетрадь на странице, где была записана тема.
Сочиню фугу сегодня же. Полностью.
Когда я закончил, стемнело. Это, конечно, пока черновик. Кое-что придется исправить, а кое-что и выкинуть. Но факт: я сделал это. Сочинил свою фугу. Трехголосную, со стреттами и ракоходом. И даже с кодой.
Оглядел три страницы моей фуги с неведомым ранее чувством.
«Полифония – это жизнь», – сказал Юрий Васильевич. Да, пожалуй. А эта фуга – неаккуратная, со множеством перечеркнутых и заново выписанных нот – моя жизнь. Здесь есть отец. Тема в басовом голосе. Есть я – в теноровом. Сначала у меня звучит отец – ведь он был до меня. А только потом я, сразу после него. Интермедия – это Вика и мама вместе. Начинается она эмоционально, с широкого скачка – мама, а продолжается хладнокровным поступенным движением мелодии вниз – Вика. Я еще не забыл ее вчерашний взгляд, направленный куда-то мимо, и ровный, как у робота, голос.
Дальше следуют стретты. Они наползают одна на другую. Не успевает тема дозвучать в одном голосе – появляется в другом. Как отражение в зеркале. Не в обычном, а как в парке аттракционов. Где глаза расплываются, а зубы выпячиваются. У моей темы тоже выпячиваются зубы.
Зазвонил телефон, и я аж подпрыгнул. Отвык от него.
– Привет, ты где?
– Гена, я в консерватории. Сочинил фугу!
– Всю? Ну, то есть я хочу сказать, полностью? От начала и до конца?
– Да.
– Ну ты крут!
– Спасибо, Гена, – улыбаюсь я. В трубке какая-то заминка, шелест, а затем тишина.
– Гена?
– А я звоню, – говорит он, а голос, как из подземелья, далекий, – звоню сказать, что уезжаю.
– Что? Куда?
– Да так. По родственным делам надо. В общем, дядя умер.
– Боже… мне жаль, – говорю во второй раз за день.
– Мы едем вместе с мамой. Ну, у меня просьба. Илья, может, ты не откажешь поливать цветы, пока нас не будет?
– Конечно.
– Сможешь?
– Да.
– Тогда давай я ключ тебе занесу? От квартиры. Мы уже завтра уезжаем.
– Надолго?
– На неделю, наверное.
Гены не будет на мой день рождения. Жаль.
– Я сам зайду к тебе, жди через полчаса, – сказал я.
В голове звучала фуга, пока шел. Стретты следовали друг за другом, одинаковые дома по обеим сторонам улицы тоже следовали друг за другом. Мне было весело. Без причины. Или потому, что наконец сочинил свою фугу – вот так легко, за один присест.
Гена показал мне цветы в комнате и на кухне.
– Вот этот вообще через день поливать надо, а то засохнет. Мама его очень любит, – показал Гена на растение с маленькими ярко-зелеными листиками. – Извини, попросить больше некого.
Гена покраснел.
– Мне не сложно, – сказал я, разглядывая растение, которое поливать через день. Попытался запомнить его внешний вид. Я с растениями не очень дружу. – Давай-ка поставим его отдельно, – предложил я и сдвинул горшок к левому краю окна.
– Вот, а остальные два раза в неделю. Ну, то есть после того, как мы уедем, надо будет прийти во вторник и в пятницу, полить. Просто мама очень беспокоится о цветах, как они тут без нас, – снова замялся Гена.
Когда инструктаж был окончен, я сыграл ему фугу.
– Круто, – сказал Гена. – А я свою никак не закончу.
Он раскрыл потрепанную нотную тетрадь и ткнул пальцем в строчку.
– Застопорился на начале среднего раздела.
– Давай посмотрим. – Стал наигрывать Генину фугу. Сегодня я был расположен помочь ему с чем угодно – хоть с цветами, хоть с фугой. Ощущал легкость, так не похожую на обычное мое состояние в последние дни.
Моя комната как будто дышит. Ветер трогает внешний подоконник, и он гудит, как огромный вдох. А внутри – душно. Как будто комната поглотила весь воздух. Легкости я больше не ощущал. И окно не открыл, чтобы впустить воздух. Передо мной на столе лежали сладости, которые дал мне Юрий Васильевич – помянуть сына. Я их принес в пакете вместе с нотами. И выложил на стол.
Конфета.
Снова конфета фабрики, где работал отец.
Я сел на кровать.
Я не сомневался, что внутри загадка. Не надеялся больше увидеть пустой фантик. Это не совпадение, как я думал раньше. Не может быть совпадением.
Надо развернуть.
Быстро разворачиваю, чтобы не успеть передумать.
«Лабиринты жизни
Заберут тебя.
Кто из нас исчезнет?
Ты иль я».
– Бессмыслица какая-то, – проговорил я вполголоса. Смял фантик. – Дурацкие шутки. Кто за этим стоит? Я выясню. Что ему надо от меня? Кому я нужен, пианист-неудачник? Чей номер у меня в телефоне? Это просто шутки. Злые шутки. Зачем? Ведь хорошее настроение было. Я фугу сочинил. За один день. Всего один день, и фуга готова. Не такой уж я неудачник.
Приговаривал, а самому не давало покоя одно слово. Одно единственное. Старался заглушить его, но не получалось.
«Лабиринты».
Мои сны и то, что случилось со мной, когда мне было восемь, связано с зеркальным лабиринтом. Но как он может «забрать» меня? Он же разбит. Я видел осколки. Я ходил по осколкам. Лабиринта больше нет.
Или это случилось тогда, одиннадцать лет назад?
«Одиннадцать лет назад у меня умер сын – помяни».
Со мной ничего не случилось. Папа потерял меня из виду, а потом нашел. Парень, который был со мной в лабиринте, подсказал, где меня искать. У будки со сладостями. Я был там. Папа нашел меня.
«Я нашел тебя, Костя».
Нет!
«Одиннадцать лет назад у меня…»
Не надо.
Голова закружилась или комната – я не разобрал.
Стискивал виски ладонями – не помогало.
«Здесь что-то не так», – билась мысль. Опять это ощущение, словно меня истязают, а я не могу сопротивляться.
– Это розыгрыш. Это шутка, – повторял я вслух. – Глупый розыгрыш.
Повторял, пока не начал захлебываться этими словами – «шутка» и «розыгрыш».
Набрал номер того, кто подписан «Папа».
Недоступен.
– Нельзя поддаваться. Я не испугаюсь. Я узнаю имя шутника. Я поговорю с ним по-мужски. Я все выясню. Я не трус.
«Кто из нас исчезнет? Ты, Илья».
Лег на кровать, не раздеваясь. Смотрел на противоположную стену, а не на потолок. Не хотел видеть черные лапы теней деревьев.
– Совсем не спал.
– Волновался перед зачетом?
– Нет, другое. Не знаю, что со мной.
– Играть можешь?
– Могу, наверное.
Мы с Валерией стояли в коридоре. Я в костюме, она в черном платье. Через десять минут у нас зачет-концерт по классу ансамбля. Рахманинов. У меня тряслись руки, но не от волнения перед зачетом.
– А что случилось-то? Заболел?
– Нет.
Разве я мог объяснить? И сам не понимал. Я окончательно запутался. Ничего страшного ведь не происходит – бессмысленные загадки в фантиках да незнакомый номер в телефоне. Почему же мне так плохо?
– Объявляют! – Валерия одернула платье.
Выйдя на сцену, мы поклонились. Валерия положила на плечо скрипку, я уселся поудобнее. Чтобы заметить ее знак, что можно начинать, развернулся вполоборота.
И увидел его.
Тот сидел в третьем ряду, возвышаясь среди других зрителей – студентов фортепианного отделения и педагогов – и улыбался. Мне улыбался.
Я сглотнул.
«Он здесь ни при чем, – уверял меня внутренний голос. – Пришел послушать концерт, и только». Пальцы затряслись еще отчетливей, чем когда мы стояли в коридоре.
«Просто играй. Сосредоточься на Рахманинове».
– Илья, – позвали шепотом. Я судорожно обернулся. Валерия. Это она – устала ждать, когда я замечу ее знак, что можно начинать. Пауза затянулась.
Я кивнул. И в следующую секунду мы заиграли. Старался думать только о музыке. Эти минуты нужно прожить в Рахманинове, не отвлекаясь ни на что иное.
Временами я ускорял темп, но спохватывался. Несколько раз промахнулся мимо нужной клавиши.
Когда мы поднялись для прощального поклона, заметил каменное лицо Валерии. Она рассчитывала, что мы сыграем лучше.
Тот сидел в первом ряду и улыбался мне. Что? Он ведь был в третьем, когда мы начали выступление!
Очевидно, я замешкался, потому что Валерия схватила меня за руку и потащила со сцены.
– Ты что, Королев! – набросилась на меня, как только мы оказались в коридоре. Впервые назвала меня по фамилии. – Не слушал мою партию вообще? Нам же четверки в лучшем случае влепят!
Мои мысли были далеки от оценки за зачет.
– Заметила высокого светловолосого парня в первом ряду? – спросил я.
– Заметила высокого светловолосого парня на сцене! И играл он сегодня хуже, чем на репетициях!
– Он улыбался мне из зрительного зала.
– Королев, мне снизят оценку из-за тебя!
– Прости.
Она нахмурилась и отвернулась. Мы топтались в коридоре. Теперь, после того как программа зачета сыграна, нам оставалось только ждать. После концерта педагоги посовещаются и вынесут свой вердикт по поводу оценки. Я смотрел на дверь. Хотелось приоткрыть и взглянуть на Тота. И как он только перебрался с третьего ряда на первый? Во время выступления запрещено передвигаться по залу. На него бы шикнули. Или он все-таки пренебрег запретом? А главное – зачем? Взглянуть на меня поближе? Меня передернуло.
«Сыграем в четыре руки?»
Нет! Это необязательно он звонил. Звонить мог кто угодно!
– Если мне снизят оценку из-за тебя, на день рождения к тебе не приду, – заявила Валерия. Я опешил.
– Что за детский сад? Забери тогда свои игрушки из моей песочницы.
Она досадливо свела брови, но в следующее мгновение против воли улыбнулась.
– Ты прав, Илья. Это никак не связано. Извини.
– Да ничего. – Я мигом присмирел.
– Конечно приду. Я просто на нервах вся. Каждый раз так сдаю – психую из-за результата. У тебя не так?
– Мне безразличны оценки.
– Везет тебе.
– Просто люблю играть на пианино.
– Мне бы так. Я не могу просто играть. Мне надо попасть в оркестр, когда закончу.
– В первые скрипки?
Валерия смущенно потупилась, не ответила.
– Думаю, у тебя все шансы, – сказал я.
– Спасибо. Надеюсь, говоришь это не из вежливости. И еще, Илья… извини еще и за то, как я высказалась о тебе на уроке психологии. Я не должна была так говорить.
– Не надо об этом.
– Почему?
– Потому что ты права.
Просто день откровений.
– Выпьем кофе после того, как нам объявят оценки?
– Отпразднуем?
– Или оплачем, – улыбнулась Валерия.
Зрители начали выходить из зала. Я всматривался в каждого, как будто Тот мог переодеться в другого человека или еще что-то в этом роде. Через несколько минут поток иссяк. Я заглянул в зал.
– Молодой человек, закройте дверь с той стороны, пожалуйста, – сказала секретарь нашей кафедры, женщина средних лет со сложным именем, которое я никак не мог запомнить. Инесса как-то там. В зале остались только педагоги. Они уже терлись возле кресел первого ряда – готовились обсуждать.
Как?
– Закрой дверь, Илья, а то секретарь сейчас выскочит и наорет на нас, – усмехнулась Валерия и, не дожидаясь, пока я сделаю, закрыла сама. – С тобой все нормально?
Как он вышел из зала?
– Ты видела того парня, про которого я говорил? Высокий светловолосый. Видела, как он выходил из зала?
– Похожий на тебя? – улыбнулась Валерия.
– Д-да.
– Он у тебя за спиной.
Я сглотнул. Представил, как он стоит прямо за моей спиной. И дышит мне в затылок. Даже почти почувствовал его дыхание на своей шее. Начал медленно оборачиваться. Как в кино, подумал я, и на миг увидел себя со стороны. Картинка мелькнула буквально на долю секунды. Я смотрел на себя сверху и немного сбоку: как оборачиваюсь, а за моей спиной…
Никого.
– Да я пошутила, – рассмеялась Валерия. – Не видела такого. Ни в зале, ни сейчас. Твой родственник?
Я ничего не ответил.
В этот раз я положил сахар в кофе.
– Вот видишь, тебе не снизили оценку. Они же профессионалы: сразу заметили, кто портачит, и четверку получил только я. Придется теперь идти на мой день рождения.
– Я же извинилась.
– Да ладно. Это я так.
Мы помолчали немного. Я помешал сахар в кофе, чтобы добавить звуков.
– Кстати, я фугу сочинил. Полностью.
– Да ты что? – Валерия изумилась.
– Теперь могу помочь тебе – опыт имеется. Если у тебя есть время и желание, можем прямо сейчас.
– Наверное, не стоит рисковать.
– Рисковать?
– Даша идет к нам. И похоже, она рассержена.
Я обернулся. Действительно, Даша шла. Да, она рассержена. Лишь бы сцену ревности не устроила.
– Можно тебя на пару слов? – процедила Даша, оказавшись возле нашего столика.
– Присоединяйся к нам. Мы празднуем успешно сданный зачет по ансамблю. – Я выдвинул для нее стул рядом с собой.
– Пьем праздничный кофе, – с улыбкой сказала Валерия.
Даша гневно глянула на меня, затем на Валерию и снова на меня.
– Не люблю кофе! Как закончишь, дай знать, у меня к тебе разговор!
И унеслась из буфета, громко цокая каблуками.
– Ревнует, – подытожила Валерия. – Влетит тебе теперь.
– Не влетит, – отрезал я. Не собираюсь обсуждать эту тему с Валерией, вот уж дудки.
Я глотнул кофе. Вкусом он напоминал заваренный кипятком ботинок.
– Пойдешь за ней?
– Позже. Мы, кажется, говорили о фуге? – Я раздраженно помешал давно растаявший сахар.
– Мне нравятся фуги Хиндемита. Ты знаешь, что у него есть зеркальные фуги?
– Зеркальные? – Меня передернуло от этого слова.
– Мелодия доходит до середины, а потом начинается обратное движение – от последнего звука к первому. Как будто посередине стоит зеркало – оно отражает мелодию. Тоже хочу такую фугу написать. Потому что в два раза меньше сочинять: написал половину, а потом отразил, и все, фуга готова. – Валерия улыбнулась.
– Хитро.
Я поворачивал свою кружку и наблюдал за тем, как ползет по черной поверхности кофе белый круглый блик от лампы. Валерия заметила это и истолковала по-своему.
– Ты расстроен? Из-за четверки?
– Нет, конечно.
– А что тогда?
– Получается, одна половина фуги настоящая, а вторая – всего лишь отражение. А слушатели принимают ее за целую.
– Ну и что?
– Это как если бы одну половину жизни я прожил, а вторую думал, что живу. А на самом деле – нет. На самом деле, может, это игра чьего-то разума. Не жизнь, а имитация.
– Ты странный.
– Разве?
– Мне такая мысль и в голову бы не пришла.
– А меня такие посещают часто. Некоторые прописаны в моей голове, как в квартире.
– Например? – Валерия улыбнулась шутке.
– Например: если бы я не существовал, все, что делаю я, делал бы кто-то другой. Не менее успешно, а может, даже лучше.
– Не говори так.
– Это правда. Я учусь на пианиста, зная, что никогда не буду настоящим пианистом. Не тот уровень дарования, как говорит Ирина Павловна. Да и рука небольшая, растяжка так себе. Но я продолжаю. Потому что хочу играть. Вот и все. Остальное не имеет смысла. Я не оставлю след в истории и прекрасно это понимаю.
– Ты пессимист.
– Подобные мысли отрезвляют. Если убрать никчемные стремления, вроде потуг стать известным пианистом, не остается ничего. Пустота. Ее не преодолеть. Я пробовал.
Валерия молчала. Теперь мы оба смотрели на белый блик, плавающий в моем кофе.
– Пустота? – сказала она наконец.
– Да.
– Илья.
– Что?
– Я должна тебе кое-что вернуть. То, что забрала.
– Что? Ты у меня ничего не заби…
Почувствовал ее губы, и меня начало вращать и покачивать. Стены поехали. Я закрыл глаза, потому что не смог иначе. Пустота, о которой я только что говорил, начала приобретать облик – неизведанный, сладкий и далекий. И вдруг все оборвалось. Я словно упал с большой высоты и расшиб себе что-то, но не тело. Нечто более хрупкое.
Валерия уже поднялась, в руке держала свою сумку и что-то говорила мне.
– Двадцать восьмого февраля? – дошло до меня. Наверное, она повторила это несколько раз, чтобы я наконец услышал.
– Да.
– Я приду.
Валерия улыбнулась и растаяла в воздухе. Не успел заметить, как она покинула буфет.
Вышел на крыльцо консерватории, но Даши там не было. Попробовал позвонить – гудки идут, но не отвечает. Видела наш поцелуй? Надеюсь, что нет.
«Не нашел тебя», – отправил Даше сообщение. Натянул шапку и отправился в сторону дома.
Когда вошел в подъезд, почувствовал запах духов и какого-то гнилья. Соседи выставили мусор в мешках. Сверху доносились приглушенные голоса – женский и мужской. Я поднялся на третий этаж. Рядом с нашей квартирой стояли мама и дядя Костя.
– Привет, Илья, – первым поздоровался дядя Костя.
А я уставился на длинную светлую юбку в пол, неказисто торчащую из-под маминой короткой осенней куртки.
Дядя Костя протянул руку для пожатия, я посмотрел на нее как на нечто неведомое и не пожал. Он опустил руку, нахмурился, повернулся к маме:
– Ладно, пойду. Удачи.
Вышло прохладно. Мама ничего не ответила, я стоял истуканом посреди лестничной площадки. Дядя Костя ушел.
– Привет, Илюша, – тихо сказала мама и вставила ключ в замочную скважину.
Мы зашли в прихожую. Во мне соседствовали розовый туман, который еще не развеялся после поцелуя, и бетонная неприязнь к дяде Косте. Я хотел выговорить матери, но не получилось – продолжал молчать. Так же молча удалился в свою комнату. Слышал мамин вздох, когда затворял за собой дверь.
Утром перед парами зашел к Гене. Было непривычно открывать чужую дверь. Почувствовал себя вором.
В комнате Гены в отсутствие самого Гены было странно. Предметы выделялись. Раньше, когда я бывал у него в гостях, все мое внимание принадлежало Гене, мы разговаривали, сочиняли фугу или просто молчали. А теперь его нет, и предметы вступили в права. Теперь они стали заметны. Они как будто радовались, что никто их не перебивает.
Я нашел банки с водой на кухне – их мне заранее показал Гена. Банки без крышек – чтобы хлорка выветрилась, прежде чем вода попадет в грунт. Взял одну и направился обратно в Генину комнату.
Вот привередливый цветок, который требует полива раз в два дня. Плеснул ему, сколько счел нужным. Оказалось – много. Вода полилась через край блюдца, на котором стоял горшок. Принес тряпку из ванной – вытер. Теперь не должен засохнуть. По крайней мере, до послезавтра не успеет.
В консерваторию я прибыл на пятнадцать минут раньше, чем нужно. Поднялся на третий этаж, постучал в тридцать шестой кабинет.
– Какой человек пришел! – по обыкновению воскликнул Юрий Васильевич и прошаркал два шага мне навстречу.
– Здравствуйте, Юрий Васильевич. Я фугу принес.
– Так-так, посмотрим.
Он приставил к пианино второй стул, и мы уселись.
Я заиграл. Я переводил тему из голоса в голос и слышал каждый из них. Я упивался своей игрой. Все получалось, все сходилось, звучало гармонично. Я радовался так, как давно уже не радовался.
Когда сыграл последний аккорд, не снял руки с клавиатуры, а дослушал, подождал, пока последний отзвук погаснет. Тогда только торжествующее посмотрел на Юрия Васильевича. Предвкушал его реакцию. Он обязательно похвалит. Фуга хороша не только с композиторской точки зрения. Я писал ее как пианист, и играется она удобно.
– Эту фугу я уже слышал, – сказал Юрий Васильевич. Мои мысли еще немного повисели в заоблачной дали – по инерции – и разом рухнули.
– Что?
Юрий Васильевич поднялся со стула и прошаркал к своему столу. Начал копаться в сумке. Выудил оттуда листы в файле. На листах были отпечатаны ноты. Юрий Васильевич протянул их мне.
– Новый студент. В этом семестре перевелся. А фугу сдал одним из первых. Вчера.
Я взял ноты. С минуту разглядывал их, пытаясь сосредоточиться. Когда у меня получилось собрать внимание в пучок, я увидел: это моя фуга. Аккуратно набранная в нотном редакторе и распечатанная. Но моя.
– Как? – только и спросил я.
– Ты уверен… Илья, видишь ли, он сдал первым. Ты уверен, что…
– Это я написал! – вскрикнул я. – Вчера. Я только вчера ее написал!
– Илья, я тебя ни в чем не обвиняю.
– Это моя музыка.
– Ты показывал кому-то? Давал ноты?
– Гене сыграл. Но не давал ноты. И Гена мой друг, он не стал бы… Хотя у него с фугой не ладилось… Нет, он ни за что не стал бы так поступать!
– Я не знаю, что и думать, Илья. И что делать, не знаю. Два студента не имеют права сдавать одну и ту же фугу.
– Это я написал! Я!
– Он принес мне ее вчера.
– Когда именно?
– Днем.
Закрыл глаза. Плотно закрыл глаза. Это сон? Открою глаза и проснусь?
Нет, это не сон.
Фугу я дописал вечером. Я точно помню. Когда уходил из консерватории, было уже темно. А кто-то сдал мою фугу днем. Фугу, которую я закончил писать вечером.
– Как его зовут? – чужим голосом проговорил я.
– Ой, он не подписал листок. Но имя говорил. Погоди, дай-ка вспомнить… Погоди-ка. Ммм. Кажется, он назвался Костей.
– Как?
– Костя. Послушай, Илья, я знаю, какой ты. Ты сознательный юноша, ответственный, врать не будешь. Поэтому давай сюда свою фугу. Я зачту.
Юрий Васильевич вытащил у меня из рук ноты.
– Костя? – запоздало переспросил я.
– Кажется, да. Вы знакомы?
– Кажется, да.
«Сыграем в четыре руки?» Ах ты, сволочь!
– Не переживай, Илья. В моей практике это не единственный случай, когда несколько человек приносили одинаковые фуги. Всегда есть тот, кто сочиняет фуги за деньги. Вот он и продавал одну и ту же нескольким студентам одновременно, не разбираясь, учатся ли они у разных педагогов или у одного. Так бывает, Илья. Но я уверен, что это не твой случай.
– До свидания, Юрий Васильевич.
Я выскочил за дверь. У меня тряслись руки – на этот раз от негодования. Я вытащил из кармана телефон и нашел в недавних вызовах нужный номер.
– Ты мне ответишь, Тот. И на звонок ответишь, и за фугу ответишь.
Нажал на кнопку вызова.
Тишина. Даже никаких гудков. Я поднес трубку к уху и прислушался. Посмотрел, идет ли время звонка. Девять секунд, десять, одиннадцать. Неожиданно зазвучал голос, ровный, автоматичный, как мертвый. Тот же самый голос, что и в прошлый раз.
– Ты всего лишь отражение, Костя. Отражение в разбитом зеркале.
Гудки.