Сморщенная рука билетерши. Она выдергивает у меня билет. Улыбается. Ее зубы – желтые и как будто искусственно состаренные. Кто-то сзади толкает меня к зеркалам, но я не хочу.
– Папа, – шепчу я. Оборачиваюсь, но папы все нет.
Я почти в лабиринте. Хочется плакать, сдерживаюсь изо всех сил. Если папа придет сейчас и увидит, что я плачу, он разочаруется во мне. Оборачиваюсь.
Папа придет. Обязательно придет. Он обещал, что скоро вернется.
Втягиваю губы и зажимаю их зубами. Это всегда помогает сдержать слезы.
Иду по лабиринту. Куда бы ни шел, везде я. Меня много. Я разный. Справа у меня огромные глаза, а слева – чудовищная улыбка. Она больше моего лица. Трогаю губы – не понимаю, улыбаюсь или нет.
Рядом еще лицо – я взрослый. Высокий. В зеркале я, взрослый, кладу себе, маленькому, руку на плечо. Нет, это не я. Взрослый – не я. Кто-то другой. Его лицо…
Чувствую на плече руку – она давит. Медленно оборачиваюсь. В вогнутом зеркале вижу, как оборачиваюсь – рот у меня открыт, черный круглый рот, как будто кричащий, но без звука. Я оборачиваюсь целую вечность.
На плече рука. Она – того человека, что зашел за мной следом.
– Стой в очереди вон за тем парнем, – сказал мне папа, прежде чем уйти. – Видишь? Вон тот. Тот.
Черный рот в отражении искажается, раздувается до страшной дыры.
Нестерпимо воняет горячим маслом, пончиками и гнилой листвой. Запах забивает нос, щекочет горло, пробегает ледяными мурашками по спине.
Парень сжимает мое плечо и улыбается:
– Сыграем в четыре руки?
– Папа! – в панике кричу я. Оглядываюсь. Я у будки со сладостями. Папа откуда-то издалека бежит ко мне.
Стремительно приближается и подхватывает меня. Кружит, как в фильме с хеппи-эндом. Глаза – счастливые. Он плачет и смеется одновременно.
– Я нашел тебя.
Крепко обнимает меня. Не помню, чтобы он когда-нибудь так меня обнимал.
– Я нашел тебя, Костя.
Кости брошены, Костя брошен.
Просыпаюсь от громкого хрипа в горле. Подушка мокрая. Трогаю ее, как будто не верю, что мокрая. Слезы продолжают бежать по щекам. Звук, от которого я проснулся, – не хрип. А всхлип. Несчастье ползет по гортани вверх, чтобы вырваться новым всхлипом, но я глушу его.
На одеяле лежит моя левая рука. Касаюсь ее правой, – как чужая или мертвая – бесчувственна. Разминаю. Начинает неприятно покалывать.
На часах половина шестого.
Подхожу к окну и долго стою возле. Разглядываю еще темное небо, ветки, фонари, двор. Реальность: когда вглядываешься в нее, сны отступают.
Пытаюсь осмыслить происходящее. Не в первый раз мне снится Тот. Тот самый Тот. Который попадается мне то на улице, то в консерватории. Случайный парень. Он здесь ни при чем, но мне снится, что, когда мне восемь лет, он входит вместе со мной в лабиринт. Мне страшно, а он улыбается.
Что это, шутки подсознания? Зачем оно подсовывает мне в сон лицо реального парня, который не мог быть участником событий моего детства? Ему самому тогда было примерно столько же лет, сколько мне.
Не хочу об этом думать. Когда вспоминаю тот день, возникает ощущение, что меня мучают, истязают. Мне как-то утробно больно – так, что не дотянешься до болящего места, не дотронешься, вообще ничего не сделаешь.
– Папа назвал меня Костей во сне, – неожиданно для себя говорю я вслух и пугаюсь своего голоса – безнадежного, почти убитого, глухого, как из-под толщи воды. – А потом какой-то папа звонил мне.
Не буду думать.
– Где ты был и с кем? – налетела на меня Даша, как только я вошел в консерваторию. Караулила, похоже. Разозлилась: рот кривой, как в мультиках рисуют – волнистой линией. Не знал, что так бывает в действительности.
– Извини, я совсем забыл, – сказал я и понял, что зря.
– Забыл про меня?!
– Нет, я просто… фугу сочинял и завис на этом. А потом поздно было к тебе идти.
– Я звонила тебе домой! Где это ты сочинял свою фугу?!
– Здесь. Взял свободный класс.
– Чем докажешь?
Я достал из пакета нотную тетрадь, открыл, развернул к Даше, чтобы она видела.
– Может, ты ее раньше сочинил, а вчера с кем-то встречался? – Даша сузила глаза.
– Давай в кино сегодня?
– Не уходи от ответа!
– Мы с Геной сдали мой телефон в ремонт, а потом я вернулся сюда. В кино пойдем?
– Тебе придется очень постараться, чтобы я тебя простила, – сказала Даша, но по лицу я понял, что предложение пойти в кино смягчило ее. – Сеанс выбираю я, а после мы идем в общагу: Светка еще не вернулась. Будешь извиняться в поте лица. – Даша хихикнула.
– Ладно, – сказал я тихо. Увидел, как вошла в консерваторию Валерия. Она посмотрела сначала на Дашу, затем на меня и как-то странно, очень коротко улыбнулась мне. Я кивнул в ответ так, чтобы Даша не заметила.
Ансамбль был третьей парой. Перед тем как зайти в кабинет, я разложил тетрадь на подоконнике и заново записал начало своей фуги красивым разборчивым почерком. Покажу Валерии.
– Привет, – сказала она, почти не посмотрев на меня.
– Привет. Извини, я вчера…
– Сыграем несколько раз подряд без остановок, ладно? Скоро на зачете играть.
– Конечно.
Я устроился за роялем. Играл лучше, чем обычно. Наверное, потому, что не дрожали пальцы. Сегодня я не робел перед Валерией. И даже смотрел на нее. Она играла самозабвенно, не отвлекаясь и не прерываясь, как и обещала. Когда между третьим и четвертым прогоном мы сделали паузу, чтобы Валерия подтянула струны, я сказал:
– Извини, что сбежал вчера.
– Дай мне ноту соль.
Я нажал клавишу.
– У тебя же абсолютный слух.
Она ничего не ответила на это.
– Злишься на меня? Я извинился.
– Не злюсь.
– Вчера сочинил тему для фуги.
– Все, я готова. – Она положила скрипку на плечо.
– Я тебе ее сыграю, – совсем уж осмелел я, поднялся, прошествовал до своего пакета, достал тетрадь, расположил ее на подставке для нот. Сыграл. – Ну как?
Валерия смотрела на меня прямым взглядом.
– У тебя же Даша есть. Я-то при чем?
– Вчера ты предложила сочинять фугу вместе.
– Сочиню сама.
– Это какая-то игра? С неизвестными мне правилами? – Меня обескуражила резкая перемена в поведении Валерии. – Вчера ты вела себя по-другому.
– А сегодня так.
Ладно. Открыл Рахманинова и сразу заиграл. Валерия не успела вступить вовремя.
– Еще раз, – попросила она.
Я остановился и через мгновение заиграл снова. Валерия не успела.
– Илья, еще раз. И посмотри на меня перед тем, как играть. Тема у меня, будь добр подстроиться. – Валерия нервничала, и я заиграл без изменений, чтобы ее позлить.
– Ты специально? Играли же нормально до этого!
– Тема не только у тебя. У фортепиано в басовом голосе мелодическая линия. Так что подстраивайся под меня тоже.
– Скрипка всегда солирует.
– Не всегда.
– В дуэте с фортепиано – всегда.
– В этом произведении полифоническая ткань. У меня тоже есть тема, но ты ее не слушаешь, водишь своим смычком вверх-вниз и довольна.
Валерия опустила скрипку. На миг мне показалось, что она сейчас ударит меня этой скрипкой по физиономии.
– Я лишь хочу, – проговорила она, собрав все терпение, какое у нее было, – чтобы мы одновременно вступили.
– Чтобы сыграть хорошо, одновременно вступить недостаточно.
– По-твоему, до этого момента мы играли плохо?
– Не плохо, а посредственно.
– Почему молчал?
Я не знал, что ответить. До меня дошло, что мы ссоримся. Я и Валерия. А причина мне неизвестна.
– Я скажу, почему ты молчал.
Я поднялся, надоело смотреть на нее снизу вверх.
– Почему же?
– Потому что тебе дела нет, посредственно мы играем или нет! И остальное побоку. Тебя куда толкни, туда ты и идешь.
У меня перехватило дыхание.
– Так хорошо меня знаешь, да? – спросил.
– Нет, но это вижу.
– А не все ли равно тебе?
– Ты как отражение в зеркале.
– Какой я – тебе есть разница?
– Только отражение, без самого человека.
– Что на тебя нашло? Чего ты на меня взъелась? За вчерашнее я извинился.
– Давай закончим на сегодня репетицию.
– Ответь.
– Ничего путного мы в таком настроении не сыграем.
– Не меняй тему.
– Успокоимся, ладно? – Она смотрела на меня немного снизу, потому как я выше. Брови сдвинуты – предложила успокоиться, а сама далека от этого.
– Ладно, – согласился я, резко наклонился к ее лицу и почти поцеловал. Она увернулась, мои губы, размякшие, как будто резиновые, скользнули по ее щеке, задели висок. Остались неприятные мурашки на губах и тонна неловкости где-то в горле. Я сглотнул, но тонна не проглотилась. Отвернулся от Валерии. Собрал свои ноты, тетрадь с фугой. Чувствовал, как горят глаза. Нельзя поворачиваться к ней, а то подумает, что сейчас расплачусь. Открыл Рахманинова. Полистал. Закрыл.
Не глядя на Валерию, взял свой пакет и вышел.
Фильм я смотрел с преувеличенным интересом, хоть и не люблю ужастики. Грубо одергивал себя, когда мысли скатывались в воспоминания о неудачном поцелуе, и сосредотачивал внимание на экране. Старался сконцентрироваться на героях, ломящихся в подозрительные мрачные двери, из которых только что выглядывали призраки. Никогда не понимал, что движет такими героями. А в конце фильма недоумевал, как могут те из них, что выжили, после всех произошедших с ними кошмаров, мило беседовать и улыбаться, строить планы на будущее. Разве так бывает?
Размышлял об этом, пока мы шли к общежитию, а Даша что-то рассказывала. Только после того, как она в третий раз повторила вопрос, я выполз из своих мыслей:
– А, что?
– Говорю: день рождения как будешь справлять?
– Что? День рождения? Не знаю.
– А у меня есть идея!
– Какая? – из вежливости спросил я. Справлять все равно не собираюсь.
– В общаге! Соберемся в моей комнате с друзьями.
– У меня только Гена друг.
– Я найду тебе друзей, не бойся. И постройней, чем твой Гена, и повеселей. – Она хохотнула.
Мы как раз подходили к ее корпусу.
– Смотри, какие звезды! – воскликнула Даша и запрокинула голову. Странно, раньше на звезды она не обращала внимания. Я тоже поднял взгляд. Шел мелкий снег, и его крупинки перемешивались со звездами и в фонарном свете даже блестели, почти как они. Когда мы с папой возвращались из детского сада, я видел такие же.
– А-ух! – вскрикнула Даша и сильно дернула меня за рукав вниз. Она поскользнулась и уже лежала в снегу, раскинув ноги под странным углом. Я еще подумал, не сломала ли она их? А Даша расхохоталась.
Все это показалось мне ужасно глупым и совсем не смешным – то, как она лежала, будто бы пьяная в стельку.
– Ты серьезен, как перекормленный профессор, – сквозь хохот проговорила она.
– Вставай. – Я потянул ее за рукав, а она в ответ потянула меня. Чуть не упал, успел остановить поехавшую по льду ногу.
– Давай займемся любовью прямо здесь, – громко сказала Даша, все еще хохоча, и дернула меня за штанину, чтобы я все-таки упал.
– Поднимайся, так и замерзнуть недолго.
– Вот зануда… Ой, я расцарапала о лед руку.
Она показала мне ладонь всю в крови и вновь рассмеялась. Приложила ладонь к белому снегу – получился отчетливый красный отпечаток, от которого вдруг повеяло паникой. А Даша захихикала:
– Прямо как в сегодняшнем фильме.
– Вставай.
Наконец она неловко поднялась, опираясь руками о грязный, мокрый бордюр.
Мы зашли в общежитие, поднялись на второй этаж, в ее комнату. Я включил свет, Даша выключила. Приблизилась ко мне, поцеловала в шею.
– Промой рану вначале, – сказал я ей в волосы.
– Боишься испачкаться? – Она улыбнулась, зубы блеснули. Даша провела по моей щеке, по подбородку, по шее окровавленной ладонью. – Что скажут твои родители, когда вернешься весь в пятнах крови?
Так и сказала: «твои родители», хоть и знает, что отца у меня нет.
– Что ответишь им?
Даша поцеловала меня в нижнюю губу.
– Скажи им, что убил свою девушку и оставил ее лежать в снегу.
– Не смешно.
– Ты скучный сегодня. Развеселить тебя?
– А ты как пьяная сегодня.
– Может, я и есть пьяная? Дыхнуть?
От нее опять пахло завядшими цветами. Умершими тюльпанами, а на руке – кровавый след раздавленных лепестков.
– Может, я влюбилась.
– В кого?
– Не знаю. Например, в высокого светловолосого парня со странной улыбкой.
Тот.
– В кого? – У меня пересохло во рту.
– Догадайся. В тебя, в кого же еще!
Даша захохотала, запрокинув голову так, что я видел все ее зубы. Она хохотала чересчур громко, неестественно, как будто этим шумом пыталась прикрыть свое признание. Раньше она не говорила, что любит меня. И я ей не говорил таких слов.
Перестала хохотать, и я почувствовал ее частое дыхание на своей шее. Рывками она стянула с меня куртку, расстегнула пряжку на брюках.
После я еще долго пялился в потолок. Даше хотелось, чтобы я побыл с ней, поговорил. Запыхавшись, она что-то торопливо рассказывала, а я пялился в потолок. С трещинами, пожелтевший по краям. Кажется, мне уже приходила эта мысль, что комнату топили соседи сверху и теперь эта комната – утопленник. Мне всегда приходит эта мысль в голову, когда мы с Дашей лежим на ее кровати. Она голая, а я в одной рубашке. Это глупо. Не понимаю, зачем она меня здесь держит. Не понимаю, как она спит в этой комнате. Как здесь вообще можно заснуть, лицом к лицу с затопленным потолком?
В окно видна одна звезда – она как дырка в черноте.
– Пойду, – сказал я и поднялся. Натянул джинсы, а Даша присела на кровати и наблюдала за тем, как я одеваюсь.
– Я устрою тебе сюрприз в день рождения.
– Хорошо, я не против.
– Будешь удивлен.
– До завтра.
Когда вошел в свой двор, заметил фигуру, отделившуюся от двери нашего подъезда, как тень в старой сказке. Хотел сделать вид, что мне не сюда – повернуть на тропинку, ведущую к арке, отделяющей наш дом от соседнего. Но узнал незнакомца, не свернул.
– Привет, Илья, – проговорил он глухо и остановился. Выглядел он скованным. Засунул руки в карманы. Улыбнулся.
– Здравствуйте, дядя Костя. Мимо шли?
– Да, – кивнул он с готовностью.
– Это часто с вами происходит в последнее время.
– Ты меня в чем-то упрекаешь, Илья?
– Нет, разве я могу?
– Что у тебя с лицом? – вдруг озабоченно сказал он, и мне почудился в этом вопросе дешевый способ отвлечь внимание. Дядя Костя поднес руку к моей щеке, но не коснулся. – У тебя кровь. Подрался?
Я смутился. Дашина кровь. Ха-ха, подрался. Да уж.
– Нет. Это, хм… недоразумение просто.
Дядя Костя достал из кармана платок и протянул мне.
– Вытрись, а то мать напугаешь.
– Может, для этого и измазался, – проговорил я с какой-то сладкой мстительностью. По тому, как он это сказал: «мать напугаешь», я вдруг понял, что он идет от нее.
Я лишь оттолкнул его протянутую руку с платком и направился к подъезду.
– Илья!
Дверь за мной стукнула домофонным магнитом.
Мама была на кухне. Еще не успела переодеться в домашнее: в яркой блузке и не самой длинной, можно и подлиннее, юбке ставила чайник на огонь.
– Ты с ним встречаешься? – спросил я сразу же, как вошел.
Мама обернулась.
– Что? – Увидев мое лицо, она побледнела. – Что случилось, Илюша? У тебя кровь!
– Это не моя.
– Боже, а чья? – Мамино лицо побелело.
– Моей девушки. Я ранил ее ножом и бросил умирать в снегу.
– Илюша, зачем ты… Какой же ты… Так нельзя говорить!
– Ты встречаешься с ним?
Краем глаза я заметил, что Вика тут как тут, заняла позицию в дверях, чтобы не упустить ни одной детали разборки. Ну и плевать на нее.
– С кем?
– А много вариантов?
– Илюша, не надо так со мной разговаривать.
Мама протянула руку, чтобы дотронуться до моей кровавой щеки, но я увернулся.
– Спишь с ним?
– Не собираюсь перед тобой отчитываться.
– А ты соберись!
– Илья, ты как отец. Он постоянно меня ревновал.
– Замолчи! Не говори об отце!
– Да что с тобой?
– Со мной?! Всего лишь хочу, чтобы твой любовник и мой отец не упоминались в одном предложении!
– Костя мне не любовник. Мы сходили в театр, только и всего, – устало проговорила мама. – Илюша, давай ты перестанешь кричать, присядешь, мы выпьем чаю и спокойно поговорим.
– К черту!
Не помня себя, я ринулся в коридор, чуть не сшиб Вику, которая все еще топталась у порога кухни. Очнулся на улице.
– Илья, вернись! – крикнула мама из окна.
Не хотелось уходить в ночь, но из вредности я все же зашагал к арке, не оборачиваясь. Решил: переночую у Дашки, пусть мама поволнуется.
Небо отхаркивало мокрый липкий снег, под ногами неприятно чавкало. Я шел быстро, шел вечность. Когда должен был начаться переулок, который ведет к общежитию, он не начался. Я остановился. Осмотрелся вокруг.
Дома напоминали выпотрошенные спичечные коробки, одинаковые, выстроенные в ряд. Я их не узнавал. Окна все погашены, хотя в такое время два-три обычно горят. Я не узнавал улицу. На доме значилось «Парковая, 10». Я впервые видел такое название. Побродил в раздумьях вдоль улицы. На пересечении с каким-то переулком заметил телефонную будку. Направился к ней. Дашин номер сотового наизусть я не помнил. Звонить в общагу? Поздно. Комендантша отчитает – все, чего добьюсь. Возвращаться домой тоже не собирался. Пусть мама крепко подумает, встречаться ей с дядей Костей или нет, пока будет обзванивать больницы и морги в поисках меня.
С минуту решал, кому бы позвонить. Затем бросил монету в допотопный автомат и набрал номер.
– Илья? Что-то случилось? У меня мама спит уже.
– Можно у тебя переночевать?
– Можно, – ответил без раздумий и расспросов. В этом весь Гена.
Я положил трубку, выбрался из будки и пошагал к трамвайной остановке от Парковой. Что это за улица и как я мог не знать о ее существовании?
– А что у тебя?.. – начал Гена.
– Поссорился с мамой.
– Может, лучше предупредить, чтобы не волновалась. Моя бы уже…
– Если ты против, чтобы я у тебя перекантовался, так и скажи – уйду.
– Нет-нет, я не против.
Гена встал на скрипучий стул и потянулся к верхней антресоли. Вытащил полосатый матрас. Пока он корячился, спускался, со скрученным матрасом в руках напоминая улитку, я думал об улице с безликими домами.
– Послушай, Гена, я тут забрел в какое-то странное место. Какая-то странная улица, Парковая, кажется. Темные окна – как будто заброшено все. Не знаешь, что за улица такая?
– Давай карту города посмотрим. – Гена взял с тумбочки смартфон и принялся тыкать пальцем в дисплей, потом передал телефон мне. – Вот Парковая. Рядом с парком.
– С парком? – Я посмотрел на Гену и осознал, прежде чем он произнес:
– Парк аттракционов. Там по периметру лесопосадки, а внутри – аттракционы. Судя по карте. Сам я там не был.
– А я был.
Облизываю пересохшие губы. Зеркальный лабиринт. Судорожно ощупываю карман джинсов. Обертка на месте. Вынимаю, разворачиваю. «Кости брошены, разбиты зеркала. Навсегда исчезнет кто-то: ты иль я?» Машинально в голове исправляю на «ты, Илья». Но сейчас меня волнует другая строчка. «Разбиты зеркала».
– Пойдем в парк?
– Сейчас?
Я задумываюсь. В Генином окне до черноты темно, – должно быть, дерево собой закрывает небо.
– Завтра.
– Хорошо, после пар сходим.
Я ложусь на матрас, Гена выключает свет. Матрас жестковат, с комками.
– Завтра первой парой психология, – после длительной паузы говорит Гена.
– Ну и что?
– Да ничего, – многозначительно тянет он.
Я смотрю в потолок. На нем черные узоры, как в моей комнате. Тени цветов в горшках на подоконнике. Выглядит так, будто множество пауков вытянули свои лапы и застыли.
– Анну Ивановну увижу, – говорит Гена.
Я молчу.
– Говорят, что Анна Ивановна вовсе не психолог, а психотерапевт. Ну, или психиатр, что-то такое. И помимо консерватории работает еще и в психушке. Как ты считаешь, она красивая? – предпринимает третью попытку Гена и даже свешивает лицо ко мне.
– Не знаю. Не очень.
– Конечно. Для тебя Лера красивая. – Кажется, он разочарован моим ответом. – Если бы Лера предложила тебе встречаться, ты бы бросил Дашу?
– Она не предложит.
– Откуда ты знаешь, может, предложит?
– Нет.
– Колись, между вами что-то произошло? – Гена чуть не падает с кровати в попытке заглянуть мне в лицо.
– Спокойной ночи. – Я отворачиваюсь. И зачем он приплел к разговору Валерию? Теперь я вспомнил наш неудавшийся поцелуй. Завтра увижу ее на психологии. Как смотреть в глаза?
На пару по психологии мы с Геной опоздали. Ему приспичило сделать вид, что я зашел за ним и какое-то время ушло на то, чтобы дождаться, когда его мама закроется в ванной. После этого я вышел в подъезд, позвонил в дверь и вновь зашел. Когда Генина мама появилась на кухне, я уже сидел за столом вместе с Геной. Мне кажется, она даже не заметила маневра. Хватило бы той фразы, которую Гена сказал ей:
– Илья зашел за мной. Вместе в консерваторию пойдем.
Поэтому, когда мы с ним со звонком заглянули в кабинет психологии, все – и студенты, и Анна Ивановна – уже были внутри. И места, на которые я рассчитывал, чтобы спрятаться от Валерии, – на последнем ряду – были заняты. Зато свободна парта прямо за спиной Валерии и ее соседки. Просто отлично.
Первые минут пятнадцать я пялился на ее затылок и не слушал преподавателя. Собранные в хвост волосы открывали тонкую бледную шею. Не знаю, чувствовала ли она, что за ней сижу именно я, или нет. А я не мог оторвать взгляд от ее кожи, до этого не видел ее так близко. Разве что когда пытался поцеловать.
– …витаете в облаках?
Я не сразу понял, что обращаются ко мне.
– А?
На меня обернулись почти все. Что за люди? Надо же быть такими любопытными. Валерия не обернулась.
– Что вы сказали, я упустил? – спросил я Анну Ивановну, мысленно обругав ее за то, что привлекла ко мне столько внимания.
– Хотела персонально у вас узнать: поняли ли вы инструкцию?
Какую еще инструкцию? Чего она привязывается «персонально» ко мне? Уже не в первый раз.
– Да.
– И что нужно сделать?
Она меня злит. И чем она так нравится Гене? Противная какая-то.
Гена тянет руку, чтобы спасти меня, но Анна Ивановна даже не глядит на него.
– Вы не слушали?
– Слушал.
– Тогда расскажите нам инструкцию.
Когда кончится эта пытка?
– Инструкцию? Ну, вынуть пылесос из коробки, включить штепсель в розетку, нажать кнопку с надписью «вкл.»…
– После пары зайдите ко мне.
Анна Ивановна сердито отворачивается. Справа от меня кто-то сдавленно смеется.
– Ты чего? – шепчет Гена.
– Да надоела, каждый урок заговаривает именно со мной, зазывает в свой кабинет, как будто я тут самый псих. Терпеть не могу психологов.
И сам не пойму, с чего так горячусь. Хочется сбежать с этой пары ко всем чертям, но сдерживаюсь.
На наш стол опустилось два листочка. Оказывается, нужно нарисовать автопортрет и сдать листок. Анна Ивановна перемешает рисунки и раздаст в свободном порядке. Каждый получит чей-то портрет и должен будет не только определить чей, но и рассказать о чертах характера, которые он увидит в рисунке.
– Как можно по рисунку характер определить? – шепчет Гена.
– Скоро узнаем.
Через полчаса я отдаю свой листок и получаю какую-то краснолицую девочку с двумя коричневыми косичками. Оглядываю кабинет. Вроде никого похожего. Как я угадаю по этой каляке, кто ее автор? И уж тем более какой у автора характер? Показываю Гене рисунок, он в ответ показывает мне доставшийся ему. У Гены мальчик с черными волосами и синими глазами.
– Похож на парня со второго ряда. Вон, посмотри, – показываю ему.
– Да, наверное. А твоя ни на кого не похожа.
– Вот именно.
В этот момент замечаю рисунок в руках у Валерии. Из-за ее плеча мне видна только половина, но этого достаточно. Мой рисунок. Но… Черт, лицо на нем не мое, а скорее…
Валерия оборачивается, коротко глядит мне в глаза, намекая, что узнала, чей это рисунок, и отворачивается. А когда Анна Ивановна спрашивает, не хочет ли кто-нибудь выступить первым, вдруг у кого-то есть такое желание, рука Валерии резво вскидывается вверх на середине фразы «есть такое желание».
Валерия поднимается с места и говорит:
– Психологический анализ данного портрета показывает, что его автор…
Я смотрю на листок, подрагивающий в ее руке. Это же Тот. Я нарисовал Тота. Но я пытался изобразить себя! Как так вышло?
– …что его автор – робкий, неуверенный в себе юноша, не способный сделать выбор, когда дело касается личных отношений. Возможно, он боязлив и в других сферах жизни.
– Как вы это поняли по рисунку? – интересуется Анна Ивановна.
Она поняла это без всякого рисунка, мысленно отвечаю я. Чувствую, как кровь приливает к лицу.
– Линии слабые, прерывистые, – говорит Валерия. – В учебнике по психологии, в разделе «Проективные методики», сказано, что это признак нерешительности.
Анна Ивановна удовлетворенно кивает. Я готов выхватить рисунок и порвать в клочья. Вижу, с каким интересом глядит на него Даша. Сейчас Анна Ивановна задаст главный вопрос и…
– Как вы думаете, чей это автопортрет?
Черт.
Валерия медлит. Она стоит боком ко мне. Выжидательно пялюсь на ее лицо, поэтому замечаю, как она быстро скашивает взгляд на меня, прежде чем ответить.
– Я не знаю. Не определила.
Анна Ивановна смотрит на нее с сомнением, затем смотрит на меня – уже без всяких сомнений. Думаю, щеки у меня красные, как у Деда Мороза. Сейчас скажет же…
– Это все, что мне удалось определить по рисунку, – быстро говорит Валерия, не дав Анне Ивановне вставить слово, и опускается на стул.
– Что ж, – медленно проговаривает та, – для первого раза неплохо.
Я выдыхаю. Валерия не выдала меня.
Лицо Тота ложится на парту рядом с ее рукой. И превращается в мое лицо. Теперь человек с рисунка похож на меня, но пару минут назад…
– Илья Королев нам расскажет про тот рисунок, что достался ему, – слышу я голос Анны Ивановны. Видно, она решила сегодня оторваться на мне по полной.
Поднимаюсь с места, протягиваю рисунок Анне Ивановне:
– Я ничего не понял: ни кто это, ни какой у нее характер. Мне тонкие прерывистые, толстые сплошные, среднего нажима и так далее линии ни о чем не говорят, – произношу я, а сам смотрю на Валерию. А Валерия, развернувшись на стуле, смотрит на меня. – И вообще, линии не умеют говорить.
Сажусь.
Валерия еще мгновение задерживает на мне взгляд, а затем отворачивается. До меня вдруг разом доходит, что она неравнодушна ко мне. Только непонятно, в положительном или отрицательном смысле.
– Извините, – слышится из приоткрытой двери.
Анна Ивановна наполовину высовывается в коридор. Перекидывается несколькими неразборчивыми фразами с невидимым нам человеком и снова появляется перед нами. Смотрит на меня. Опять. И говорит:
– Илья Королев, вас просят выйти на несколько минут.
Выхожу. В коридоре мама. У нее заплаканное лицо, красные щеки. И верхние веки набухшие, плотные, опускающиеся на глаза – я такие видел у незнакомой женщины на похоронах моего дедушки.
– Мама? – только и выговариваю я.
– Позвонила в консерваторию, сказали, что ты на уроке. Решила все-таки прийти проверить, – говорит она ровным голосом. Верхние веки на четверть обрезают радужку глаз.
– Давай уйдем на лестницу. – Я тяну ее за рукав. У меня ком в горле.
– Вика сказала, ты просто дуришь.
– По себе судит.
– А я звонила в больницы.
– Мама…
– Вдруг что-то случилось, упал в снег и лежишь. И никто ведь не поможет. – Она начинает плакать. – Или сбила машина.
– Перестань. – Я снова тяну ее за рукав, как маленький. Хочется обнять, но не могу. Для этого придется преодолеть какой-то барьер, который я не знаю, как преодолеть.
– Или… похитили.
– Боже, да кому я нужен?
– Когда тебе было восемь лет, тебя похитили.
– Да, – соглашаюсь я.
Что? Что она сказала?
– Я тогда потерялся, мам. В зеркальном лабиринте.
– Илюша, я так испугалась за тебя… – Мама прикрыла рот ладонью, чтобы сдержать рыдания.
– Со мной все в порядке, видишь же.
– …когда отец вернулся без тебя…
– Когда? Мама, я же здесь… Мам?
– …из парка аттракционов.
Стена поехала. Крутанулись лестничные перила, на миг мне почудилось, что мы с мамой на карусели. Но в следующую секунду голова встала на место. Реальность остановилась.
– Не хочу, чтобы это повторилось. – Мама закрыла руками лицо и плакала. – Костя…
– Мама, я не Костя, – не своим голосом сказал я.
– Костя… то есть дядя Костя заходил. Он тоже переживает за тебя.
– Не надо.
– Илюша, пойми, он не сделал ничего плохого. Мы просто сходили в театр. Я не хочу, чтобы повторилось…
– Ладно, перестань.
– Чтобы тебя снова похити…
– Прекрати! Меня не похищали. Папа нашел меня. Я был у будки со сладкой ватой. А потом вы купили мне телефон, чтобы я больше не терялся, чтобы был на связи.
Мама прерывисто вдохнула.
– Пойду домой. На сегодня отгул взяла. Думала, искать тебя придется. Бегать по парку аттракционов, по улицам, по больницам. Пойду домой, посплю. Но разговор на этом не закончен, Илья. Вечером продолжим, – сказала мама строгим голосом. Но вид не вязался с голосом – тоскливый и безнадежный.
– Мама, я нашелся.
– Увидимся вечером, – кивнула мама автоматически.
– Я здесь, мама.
Она посмотрела на меня, как в густом тумане, когда на метр впереди ничего не видно, развернулась и пошла по лестнице вниз.
Прозвенел звонок, и я зашел в кабинет за вещами. Все куда-то делись, Анна Ивановна разравнивала стопку с рисунками. Она взглянула в мою сторону:
– Илья, вам нужно зайти ко мне. Это важно.
– Не могу. Слишком занят – много задают.
– Это касается вашего психического состояния. Оно нестабильно.
– И ладно.
– Илья, такими вещами не шутят. Вам снятся кошмары?
– Вы это поняли по рисунку?
– Да или нет?
– Нет.
– Резкие смены настроения? Вдруг страх накатывает, а в следующий момент уже вроде как все в порядке. Случается с вами такое?
– Не случается.
– Поймите, Илья, травмирующие воспоминания вытесняются из сознания. Так психика защищается от их разрушительного воздействия. Например, на ваших глазах кого-то сбила машина. Вам страшно. Но страх – штука неприятная, и вы засовываете его в самый дальний угол своей памяти, чтобы никогда не доставать. Или что-то произошло с вашим ребенком…
– У меня нет ребенка.
– …и психика играет с вами злую шутку – подменяет одно событие другим. Чтобы не травмировать…
– До свидания, Анна Ивановна.
И чего пристала? Лучше бы поговорила с моей мамой. Этот ее бессмысленный, безнадежный взгляд. Как будто я ушел вчера и действительно пропал. Как будто она смотрела не на меня, а в пустоту. Ничего, это от бессонной ночи. Пройдет. Все пройдет. Зря я ушел вчера. Зря.
– Хочешь мне что-то сказать? – с вызовом спросила Валерия.
Посмотрел в расписании ее кабинет, и вот я здесь. Она права, собирался ей кое-что сказать.
– Если хочешь, говори. А нет – так не отвлекай меня.
Я приблизился к ней.
– Я, значит, робкий и неуверенный?
– Да.
– И боязливый?
– Да.
Что говорить дальше, я не знал. Думал, Валерия станет оправдываться или рассердится, в любом случае скажет больше одного слова. А она воззрилась на меня и чего-то ждет. Вспомнил свою неудачную попытку поцеловать. Снова оцепенел, как первоклашка.
– Придешь ко мне на день рождения? – выпалил я. Это не то, что я от себя ожидал. И почему, когда рядом Валерия, моя крыша неумолимо едет?
– Когда? – растерялась она. Кажется, тоже ожидала от меня чего-то другого.
Я отступаю на шаг назад. Она права, я робкий и неуверенный.
– Через несколько дней, – говорю. Дурак. Надо сказать точную дату, это же день рождения. – Двадцать восьмого февраля.
– Последний день зимы. А где будешь справлять?
– В общаге.
Валерия мешкает.
– Ладно, приду.
– Хорошо. Тогда до дня рождения.
– Мы встретимся раньше. У нас послезавтра зачет по ансамблю, помнишь?
– Помню. Тогда до послезавтра.
Глупо как-то вышло. Пришел разбираться, называется. В деле с Валерией меня уже ничто не спасет.
Гена догнал меня у лестницы.
– Слушай, ты где ходишь? На психологию так и не вернулся.
– Я вернулся, все уже ушли.
– Не важно, – отмахнулся Гена. – Сейчас звонил тот парень: починил твой телефон.
– Тот парень? – переспросил я.
– Ну, из ремонтной мастерской. Я же оставил ему свой номер для связи. Говорю, телефон починил!
– Хорошо. Тогда пойду забирать.
– Сейчас? Еще ведь две пары.
– Мне срочно нужно.
– Настолько срочно? Зачем? – Гена округлил глаза. Я не собирался объяснять зачем.
– Надо, и все.
– Тогда… – Судя по лицу, в Гене боролись противоположные чувства. – Я с тобой тогда.
– Нет. Оставайся. Мне лекции потом дашь переписать.
– Ладно. – Гена сник.
Я направился к выходу.
– Повезло, все функции восстановились. Вода задела только периферию, – вяло сказал мне прыщавый парень и зевнул.
– Спасибо.
– Как договаривались, оплата двойная.
– Конечно.
Я заплатил и вышел. Телефон теперь был у меня в руках. Включить и посмотреть номер.
Решил пойти домой и там в спокойной обстановке посмотреть.
Решил идти пешком.
Пройдя половину пути, развернулся. Лучше сделать это в консерватории. Дома может быть Вика и точно есть мама. Она же взяла отгул. Из-за меня… Да, лучше в консерватории.
Блуждал переулками, пока не вышел на Парковую. В конце этой улицы парк аттракционов.
Остановился. Долго смотрел на табличку «Парковая, 10». Вчера ночью здесь был.
Лучше не возвращаться в консерваторию. Все-таки я прогуливаю пары. Если поймают, будет плохо.
Направился по Парковой.
Дорожка из крупных квадратных плит. Между ними летом прорывается трава, а сейчас заледенелые полоски грязного снега. Помню, у меня была игра: на одну плиту можно наступить только единожды. Я прыгал с плиты на плиту. Между ними виднелись одуванчики – много одуванчиков. Было радостно – ведь в парке меня ждали аттракционы. Больше всего любил «Веселые горки». Они не такие крутые, как «американские». Папа стоял за оградой, а я махал ему рукой на каждом круге. Первые два круга он улыбался мне, а потом уже смотрел куда-то вбок – то ли разглядывал колесо обозрения, то ли еще что-то. Но я все равно махал. Когда со мной на сиденье оказывался какой-нибудь мальчик или девочка, а папа не смотрел на меня – тогда я делал вид, что машу кому-то другому. Чужому папе.
Показалась ржавая калитка. Когда я подошел и задел ее пальцем, она разразилась испуганным скрипом.
Дальше я увидел голову Микки-Мауса. Огромная, с треснутыми облупленными ушами, она лежала сама по себе, окруженная сугробами снега. Микки-Маус смотрел в небо и по привычке улыбался. Я подумал, что ему, должно быть, не до смеха, но сразу же понял, что это глупая затея – сочувствовать огромной голове мультяшной мыши.
Рядом с головой валялись «Веселые горки». Сиденья отдельно от корпусов машинок. Выпотрошенные «Веселые горки». Между рельсов аттракциона разрослись кусты. Сейчас, без листьев, они торчали вверх, как ноги мертвого паука.
Пахло гнилой листвой и мокрой землей. В проталинах стояла черная вода. Здесь совсем не было ветра из-за деревьев, плотно насаженных по периметру парка. Солнце днем делало из снега лужи, а ночью зимняя прохлада подмораживала, и они покрывались корочкой льда. В одной из луж потонул билет. Я выудил его двумя пальцами. Билет сразу прилип к моей руке, как будто соскучился по человеку. Красные цифры и название аттракциона – «Зеркальный лабиринт».
Я огляделся. Где он был, я не помнил. Пошел наугад по дорожке из бетонных плит. Вокруг – обломки старых радостей; ржавое, никому не нужное детство, пожранное унылыми зарослями, опутанное лысыми гибкими ветками.
Колесо обозрения, на которое смотрел папа, когда я катался на «Веселых горках», повалено и разобрано на части. Глыбы-кабинки точно черепа, несущая конструкция – обглоданные временем кости.
«Кости брошены».
Сунул руки в карманы и пошел дальше. Вроде бы лабиринт располагался рядом с какой-то будкой. В ней то ли продавали билеты, то ли торговали сладостями.
Желтая облупленная будка была почти полностью заслонена выгнутой, похожей на шею огромного животного частью колеса обозрения. Но я нашел. А рядом с ней – осколки. Ковер из осколков.
«Разбиты зеркала».
Немалая площадь плотно покрыта грудой расколотых зеркал. Я не удержался, взглянул на это с высоты своего роста.
«Плохая примета – смотреться в разбитое зеркало», – вспомнил.
Зеркальное полотно причудливо рвало на куски реальность. Небо – ошметки облаков, голубо-серые обрезки, а мое лицо – картина Пикассо. Может, так он и писал свои полотна?
Ступил на зеркальный ковер смелее. Под ногами жалобно хрустнуло. Сделал несколько шагов и остановился. Разглядывал отражение. Точнее, много отражений – десятки или даже сотни, – они не складывались в единую картину. Мой правый глаз растекался, задевая ухо, а волосы наползали на улыбающиеся губы.
Улыбающиеся? Потрогал свои губы, но не понял – я улыбаюсь? Потрогал щеки. Опустил взгляд. Нашел ровный осколок, поднял, заглянул в него. Мое лицо. Я не улыбаюсь. Может, от сравнения увиденного с картинами Пикассо мне стало смешно, я улыбнулся и сам не заметил?
Сошел с разбитых зеркал.
Рядом с будкой сел на ветхую скамейку. Попытался вспомнить, как мне было весело, когда мы с папой бывали здесь по выходным. Не получилось. На ум приходила только моя улыбка в отражении стен зеркального лабиринта – одиннадцать лет назад, в одну из суббот. В день, когда меня похитили.
Стоп. Не похитили, а потерялся. Папа обегал весь парк, спросил у того парня, с которым я вошел в лабиринт. Он спокойно ответил, что видел меня у будки со сладостями. И папа нашел меня. Он долго меня обнимал. Он плакал, хотя мне всегда запрещал: не мужское это дело – плакать. У будки со сладостями. Которая… она… Рядом со мной. Я сижу возле нее. В двух шагах от лабиринта.
Папа обегал весь парк… А потом тот парень сказал ему, что видел меня у будки. Которая в двух шагах от лабиринта.
«Она совсем рядом с лабиринтом. Будка. Совсем рядом». Мысли стали вязкими. Слова растягивались, как звуки испорченной пластинки.
Стоп, хватит.
Я вытащил из кармана телефон. Надо включить его хотя бы. Вдруг кто-нибудь искать меня будет? Даша, например. Или Гена. Или мама. Надо включить.
Загорается значок заставки, звучит короткий сигнал запуска системы.
Открываю вкладку «Последние вызовы».
«16:44. Папа».
Смотрю на часы в уголке дисплея. Когда дисплей гаснет, я снова активирую его прикосновением.
Проходит полчаса, а я все сижу на скамейке, не в силах решиться.
Еще через двадцать минут поднимаюсь со скамейки и ухожу.
Когда появляюсь в прихожей, ко мне никто не выходит. Снимаю куртку и обувь. Слышу голос Вики:
– …только о нем и вспоминаешь!
– Неправда, Вика. Успокойся. У меня была бессонная ночь. И днем не смогла заснуть… Какие-то звуки в коридоре. Илья, наверное, пришел.
– Илья, Илья! Кроме Ильи, для тебя никого не существует! Только о нем и думаешь!
– Перестань!
– Давно пора двигаться вперед, а не жить прошлым. Мама, у тебя есть я!
О чем это она?
В прихожую выходит мама.
– Привет, Илюша.
Порываюсь уйти в комнату, пытаюсь протиснуться в узком дверном проеме мимо мамы, но она берет меня за локоть и едва сжимает, словно хочет остановить, а не хватает сил. Почему-то от этого прикосновения жжет глаза и перехватывает горло.
– Давай поговорим, Илюша, – слабым голосом произносит мама.
Вика смотрит на меня недобро.
– Давай.
Мы идем на кухню, Вика остается в коридоре. Она замирает там. Я прислушиваюсь, думаю, различу шаги, звук закрываемой двери, но ничего не происходит. Как будто исчезла.
– Илюша, не делай так больше.
– Хорошо, не буду, – говорю я пришибленно. Сижу на табуретке и гляжу в пол, как в детстве, когда меня ловили на хулиганстве.
О чем говорить дальше, не знаю. Вроде все уже сказано.
– Я испугалась.
– Да.
– Не спала всю ночь.
– Я понял, мама.
– Не теряйся больше.
На душе у меня неуютно и хочется плакать.
– О чем говорила Вика? Что это значит, что ты меня вспоминаешь, а надо двигаться вперед?
– Я вспоминала о тебе сегодня. Каким ты был маленький. Помнишь, когда тебе было восемь…
– Не надо, мама, – низко опускаю лицо, чтобы она не видела, что чуть не плачу, – снова это вспоминать.
– Ты исчез.
– Не надо.
– Отец обегал весь парк. Потом ему подсказал…
– Тот.
– …что ты у будки со сладостями.
– Я был у той будки сегодня.
– Тогда он тебя нашел.
– Она рядом с лабиринтом.
– И привел домой.
– Будка в двух шагах от лабиринта!
– Илюша, не кричи…
– Если бы я действительно был там…
– Что с тобой, Илюша?
– …папа нашел бы меня сразу!
– Успокойся, сынок.
– Что это значит, мама?!
– Не волнуйся, дай мне свои руки.
– Что, черт возьми, это значит?!
Мама обхватила мои руки. Я рыдал. А в дверях стояла Вика с непроницаемым выражением. Она смотрела куда-то мимо меня в одну точку.
– Мама, перестань, – сказала наконец Вика, не отрывая взгляда от невидимой точки. – Оставь его.
Я закрылся ладонями, чтобы не видеть Вику.
– Мама, перестань, – повторила она ровным голосом. – Оставь. Пусть им займется специалист.
Кто-то взял меня под руку и потянул вверх. Я поднялся и послушно поплелся, куда повели. Меня усадили на что-то мягкое. Кровать. Потом надавили на плечо, чтобы я лег. Я не отнимал ладоней от лица. Хотел, чтобы они насовсем приросли – ничего не видеть, не слышать, не чувствовать.
– Мы оба просто устали. Нам надо отдохнуть, – услышал я мамин голос совсем рядом.
– Мне звонил папа, – выговорил я в ладони.
– Что?
– Мне звонил папа. Тогда еще. Я говорил тебе, помнишь? Телефон починили. И там написано: «16:44. Папа».
Отнял ладони от лица и первое, что увидел, – черные лапы на потолке. Они всегда здесь. В детстве я их боялся, сейчас – нет. Но они всегда здесь. Они вечные. И они поглотят меня. Если уже не…
– Это не его номер.
– Что? – не понял я. Посмотрел на маму. Она сидела на полу, опершись локтем о матрас. С моим телефоном в руке.
– Подписано «Папа», но номер не тот. Я помню номер наизусть. Это другой.
– Что?
Забрал у нее телефон. Тупо уставился на ряд цифр. Они подпрыгивали и изгибались под моим взглядом.
– Кто так шутит с тобой, Илюша? – озабоченно спросила мама.
– Шутит?
– Кто вбил свой номер и подписал его «Папа»?
– Что?
– Кто-то пошутил, – сказала мама. Она смотрела на меня со все возрастающим беспокойством. – Не волнуйся, Илюша. Это просто шутка. Ни стыда ни совести у человека: вот так взять без спроса чужой телефон! И не просто взять, а ради злой шутки!
Я молчал. Переводил взгляд с мамы на цифры и обратно.
– Хочешь, я позвоню этому горе-шутнику и узнаю, кто он? – предложила мама.
– Нет.
– Принесу свой телефон и позвоню. – Она поднялась.
– Нет!
Внутри меня что-то разбилось. Раскололось на мелкие куски, как зеркальный лабиринт в парке аттракционов. Я даже почти услышал звук – дринннь. Такой длящийся эхом звук.
«Брошены кости, разбиты зеркала».
Это был не папа. Точно не папа.
– Я сам выясню.
– Посидеть с тобой? – Мама положила руку мне на плечо.
– Нет.
В полночь разблокировал телефон. Нажал на зеленую трубку.
Гудки.
Гудки.
Гудки.
Тишина. Ответили?
– Алло? – сказал я тихо. – Кто это?
Тишина. Секунда. Две. Три. Четыре.
Пять.
– Я тот, кого ты боишься. Сыграем в четыре руки?
Гудки.