Вижу себя. Отражение расплывается в кривом зеркале. Рядом с моим лицом смеется большой рот, из него лезут зубы, они вытягиваются и разрастаются в огромный зубастый частокол.
Левый глаз ползет вниз, к моим искаженным губам. Я вижу руки – их много, они близко, у них большие пальцы, длинные пальцы, с огромными ногтями. В отраженных глазах серый ужас. Я слышу смех откуда-то справа. Хочу закричать, но не могу. Смех приближается. Он пахнет жареными пончиками и горячим маслом. Мне кажется, что я кричу, но тишина. Длиннопалая рука толкает меня в плечо, чтобы я шел вперед.
Оборачиваюсь. Папы нет.
Улыбается билетерша. Я вижу ее круглую короткую руку совсем рядом с моим лицом. Зажмуриваюсь: она сейчас схватит мое лицо. Темно. Билетерша вытаскивает из моих влажных пальцев билет, с треском отрывает от него кусок.
Я делаю шаг, открываю глаза, оглядываюсь, кручусь, гляжу, беззвучно кричу, кажется, что кричу, – черный круг моего открытого в ужасе рта во всех зеркалах. Подношу руку ко рту, но губы плотно сомкнуты. Верчусь на месте – во всех зеркалах лицо с кричащим без звука ртом, везде глаза, как два огромных стеклянных шара. И еще кто-то рядом. Длиннопалая рука. Она летит к моему плечу. Я чувствую ее. Она делает больно. Она зажимает рот. Мой рот. Черный круг рта пропадает под длинными пальцами с длинными ногтями. Болит грудь, как будто меня стискивают все туже и туже.
– Будешь вон за тем парнем. Видишь? Вон тот. Тот. ТОТ.
– Папа! – кричу я, но не доносится ни звука. В зеркале длинные пальцы на моем лице вместо рта.
Я с усилием оборачиваюсь. Парень улыбается мне. Он обычный. Он нормальный. Руки его спрятаны в карманы. Он подмигивает.
Поворачиваюсь к зеркалам – длинные пальцы сжимают мое лицо до боли, от их хватки вот-вот челюсть пойдет трещинами. Глаза – две ровные круглые дырки.
– Вон тот. Видишь? Тот. Тот.
– Папа!
– Папа!
– Папа!
Резко сажусь на кровати. Свело ногу, и от острой боли несколько секунд не могу пошевелить ею. Разминаю икру. Одна щека мокрая, как будто в нее брызнули водой, вторая сухая. Я отираю ладонью мокрую щеку, когда утихает в ноге боль. Встаю. Пол холодный.
Иду на кухню. Зажигаю подсветку на вытяжке. Свет слишком яркий, я щурюсь, но смотрю. На сетчатке остаются следы – световые кляксы.
Наливаю в стакан воды из-под крана.
– Илюша?
Испуганно, судорожно оборачиваюсь. Это мама.
– Не спится?
Сглатываю.
Мама подходит ко мне, легонько проводит по плечу рукой, берет чайник и начинает набирать в него воду.
– Не пей из-под крана, – говорит она и ставит чайник на подставку, нажимает кнопку. Чайник загорается изнутри синим светом.
Я сажусь на стул. Мама присаживается рядом, гладит мою руку. Как будто понимает, что со мной. И смотрит своими карими щенячьими глазами. Такими она смотрит, когда жалеет меня.
– Чаю выпьем, – говорит она лишнюю, ненужную фразу.
Мама кидает в мою кружку пакетик, заливает кипятком. Я смотрю, как расползаются в прозрачной жидкости коричневые щупальца заварки. Чай темнеет и темнеет.
– Крепко. – Мама вынимает мой пакетик. Пока я пялился в свою кружку, мы сидели молча. Поднимаю на нее глаза.
– Все нормально, – говорю, потому что мне кажется, что необходимо сказать что-то такое.
– Кошмар приснился?
– Ногу свело.
В дверях появляется Вика.
– Что вы тут устроили? Вечеринку для двоих? – Она еле разлепила глаза, а уже язвит. – Время видели? Три часа.
– Не спится, – говорит мама.
– Сразу обоим?
Я сжимаю ладонями кружку с чаем. Горячо, ну и пусть.
– Вика, иди спать, – говорит мама.
– И пойду. Не буду мешать вам радоваться жизни.
Когда Вика уходит, мама кладет свою руку на мою, и вдруг мне хочется ей рассказать: про сны, про загадку, про утес и как я сидел на ограде – про все, чтобы она послушала и утешила: «Это мелочи, Илюша», или «Не стоит беспокоиться, Илюша», или хотя бы «Все будет хорошо, Илюша». Но я молчу. Пью чай, обжигаю губы и десны – и молчу. А потом, в полчетвертого ночи, мама ставит кружки в раковину, и мы расходимся по темным комнатам.
– Выучил?
Я киваю. Не выспался плюс забыл свои ноты, пришлось снова брать в библиотеке и объяснять там, зачем мне два экземпляра одного и того же произведения.
Сажусь за рояль, открываю сборник на нужном месте и стараюсь не смотреть в сторону Валерии. Она уже положила скрипку на плечо и держит ее подбородком. Краем глаза я вижу ее локоть, тонкий, как у куклы Барби.
– С начала до конца прогоним, а потом поработаем над нюансами, – говорит она утвердительно. Мне остается только еще раз кивнуть.
Мы играем. Заканчиваем, и Валерия принимается канифолить смычок. Мне чудится или она поглядывает на меня искоса?
– Ты какой-то неразговорчивый.
Значит, не чудится.
– Да.
– Всегда такой? Просто я тебя плохо знаю. Вдруг с друзьями ты болтлив. – Она слегка улыбается.
Зачем это ей? Заинтересовалась вдруг, болтлив ли я с друзьями.
– Нет. С друзьями так же.
Как будто у меня их много.
– Встречаешься с Дашей Сусловой?
Вот это номер. Ей-то что?
– Мы знакомы.
Так себе ответ. Знакомы, ага. Хорошо знакомы. Очень хорошо знакомы. Очень-очень хорошо знакомы.
– Она говорит, ты ее парень.
– Да, но… ведь мы в любом случае знакомы.
Вот дурак.
Валерия смеется. Я ее насмешил.
– Ладно, давай еще раз пройдемся по Рахманинову, – говорит она. Глаза у нее блестят или мне кажется?
Улыбаюсь как дурак. Смотрю в ноты и улыбаюсь.
Все-таки я самый настоящий дурак. Одновременно и насмешил, и отрубил себе возможность встречаться с Валерией. Не станет же она всерьез обо мне думать, зная, что я несвободен. Вот черт. Но мои губы все равно против воли растягиваются в глупой улыбке.
Вечером после занятий мы с Геной шагали по освещенной вывесками улице. Фонари здесь не работают, зато есть пара магазинов, из окон которых свет падает прямо нам под ноги. В остальных местах темень непроглядная.
– Мама вчера удивилась, когда увидела гору конфет на столе, – поведал мне Гена.
– Зато будет с чем пить чай, – утешил я.
– Это да, – кивнул Гена. – А еще я сочинил интермедию. И подумал.
– И подумал тоже? Молодец. – После разговора с Валерией настроение у меня хорошее. Ничего особенного не произошло, мало того, она узнала, что у меня есть девушка. И тем не менее сияю, как начищенный рубль. Даже несмотря на ночной кошмар. Дурак дураком, в общем.
– Илья, слышишь меня? – позвал Гена и заглянул мне в лицо. – С тобой все нормально?
– Конечно. О чем ты там подумал?
– Ну… – Он нерешительно замялся.
– Ну?
– Подумал, что эти конфеты, ну, которые ты ищешь, могут быть и в других магазинах.
Настроение у меня чуть подкосилось.
– Я их больше не ищу, Гена.
– Почему? То есть хорошо. Не ищешь, и ладно.
– Да.
Впереди высокий парень. Стоит и смотрит прямо на нас, как мы приближаемся. Наверное, резко развернуться и пойти в другую сторону будет совсем глупо? Вообще-то, я не боюсь. Не знаю, что со мной. Слабая тревога трепыхается в груди, как муха между рамами окон. Но не боюсь.
Тем более я не один, а с Геной. Так себе утешение, конечно. Нам нужно в магазин музыкальных инструментов, что за поворотом.
– К Даше пойдешь сегодня? – спрашивает Гена.
– Тебе-то что? – отвечаю. Получается грубовато. Не свожу глаз с парня, он все ближе. Обычный. Не понимаю, что меня так напугало.
Стоп. Я не напугался. Кто сказал, что я напугался?
– Да подумал, если не идешь к Даше, может, ко мне зайдешь? Покажу тебе интермедию.
Ближе. Просто стоит и смотрит на нас.
Не на нас. На меня.
– Так что? – спрашивает Гена.
– Да. Не знаю, – говорю тихо. Сейчас поравняемся.
– Что «да, не знаю»? – не понимает Гена.
Парень не отводит от меня взгляда, а когда оказывается почти позади, начинает медленно растягивать губы в улыбке, все так же глядя на меня.
Остался позади. Чувствую спиной, что продолжает смотреть. Что ему надо?
– Так придешь? Какой-то ты потерянный. – Гена смотрит на меня, затем оборачивается назад. – Знакомый?
– Что, какой знакомый?
– Тот парень – твой знакомый? Улыбался тебе.
– Что ты сказал? – шепчу я. У меня подкашиваются ноги.
– Говорю, улыбался тебе. Знаешь его?
– Нет, ты сказал…
Я осекся. «Тот парень». Тот.
Я обернулся. Остановился. Парень смотрел нам вслед, словно у него других дел нет.
– Почему тогда не поздоровался, раз знаешь его? – все вопрошал Гена. Я схватил его за рукав и потащил за поворот:
– Уходим.
Дыхание загнанно бултыхалось в груди, как большая рыба в тесном аквариуме. Зашли в магазин, я принялся внимательно изучать каждую гитару, одну за другой, скрупулезно, не упуская ни единой детали. Старался успокоить дыхание, чтобы оно не сильно шумело в тихом магазине.
Гена выбрал шнур для колонок, за которым и приходил, и мы покинули магазин.
На психологии мы сидим с Геной, через один ряд впереди – Даша с подругой. Еще чуть дальше – Валерия. Психология проходит в самом большом, лекционном, кабинете. Здесь не так, как в музыкальных классах: нет пианино, зато много столов, чтобы поместились студенты всех отделений. Я мало кого знаю лично, так только, в лицо. Психология началась в этом семестре. На прошлом уроке мы нарисовали семью животных и сдали рисунки преподавателю. Я тогда подумал, что с концами, но теперь увидел эту кучку макулатуры на краю учительского стола.
– Что ж, друзья, я пущу рисунки по рядам, пусть каждый возьмет свой, – сказала Анна Ивановна, психолог. Она подала стопку девушке за первой партой, вернулась к своему столу, встала рядом с ним, сложила руки одну в другую и едва улыбалась. Наверное, нелегко быть психологом: надо все время выглядеть нормальным. Я еще плохо знал Анну Ивановну, но мне казалось, что психолог должен быть женщиной в годах с ярким веселым взглядом и сильно напомаженными губами. То есть, выходит, психолог – это кто-то вроде тамады, готового в любой момент развлечь публику. Анна Ивановна же молода, на вид лет под тридцать, жидкие волосы собраны в хвост, желтый пиджак, черная юбка и улыбка. А еще она слишком часто стоит с перекрещенными ногами. Вроде это закрытая поза. Значит, ей есть что скрывать. Так написано в учебнике по психологии в разделе «Физиогномика». Мне Гена читал вслух. Когда он увидел Анну Ивановну впервые, сразу же записал всю литературу, которую она продиктовала, а после пары бросился в библиотеку за учебниками по психологии. И уже вечером зачитывал мне наиболее интересные главы.
– …каждому из вас.
– Что? – шепотом переспросил у Гены. – Что она сказала, я прослушал?
– Говорит, что написала на листочке с рисунком короткий вывод. Каждому, то есть всем.
До нас как раз дошла сильно поредевшая стопка. Я взял ее в руки и принялся листать. Интересно, как выглядел рисунок Валерии? И еще более интересно, какой вывод написала на ее рисунке Анна Ивановна? Мне этого не узнать. Я нашел свой рисунок и перевернул.
«Не хватает внимания со стороны отца. Прохладные отношения с другими членами семьи. Возможно, психологическая травма в детстве. Рекомендация: проконсультироваться с психологом».
Это с ней, что ли? Я рассердился. И чтобы Гена не успел заметить и прочитать мой «вывод», сунул лист в тетрадь.
– Что тебе написали? – спросил Гена.
– Да бред.
– А мне, что я неуверенный в себе и мне нужно больше общаться со сверстниками. И про отца, – добавил он после паузы и тоже положил листок с нарисованной семьей куцых угловатых животных в тетрадь.
– Что про отца?
– Ну, его не было на рисунке. Она написала: трудности с отцом.
– У тебя же его и так нет. Не только на рисунке.
– Ну да, – кивнул Гена.
Она всем так пишет: «трудности с отцом»? На моем-то рисунке он изображен, но вывод примерно такой же.
– А что тебе нужно обратиться к психологу, она написала?
– Нет. А тебе?
– Тоже нет. – Я уставился на обложку своей тетради.
– …немного поиграем. Разбейтесь на пары.
Я посмотрел на Гену, а он на меня.
– Каждый из вас завяжет глаза и наладит тактильный контакт с партнером.
Тактильный? Я снова посмотрел на Гену. Знал бы заранее, выбрал бы Дашу. Теперь поздно: если переиграю, Гена может обидеться.
– Как только повязка окажется на ваших глазах, возьмите руки партнера в свои и постарайтесь запомнить, какие они на ощупь.
– А потом? – подала голос девушка, которую я пару раз видел в коридоре с домрой в руках: все время куда-то бежала.
– Потом вы выйдете из-за парт, перемешаетесь. И ваша задача будет, ощупывая руки всех, кого встретите, найти своего партнера.
Мне досталась черная повязка. Я вертел ее в руках, оттягивая момент. Пусть сначала остальные завяжут глаза: лучше им не смотреть, как я буду трогать Генины руки.
Когда все начали вставать с мест и двигаться на голос учителя, моя повязка была еще у меня в руках. Я смотрел на этих потерянных человечков, безумно, хаотично двигающихся и улыбающихся своей слепоте, и невольно сравнивал их с музыкальными звуками, которые только в сочетании друг с другом образуют связную мелодию. Вот и люди так же, слепо мечутся в поисках нужных рук.
Тут я поймал на себе выжидательный взгляд Анны Ивановны и поспешно завязал глаза. И тоже превратился в хаотично передвигающегося, потерянного человечка. Я запомнил, в какой части кабинета Валерия, и направился туда в надежде, что мне удастся подержать ее руки в своих хотя бы недолго.
Меня кто-то схватил за руки, потом отпустил. Пока я пробирался к тому месту, где, по моим представлениям, должна была обитать Валерия, меня хватали за руки и отпускали еще несколько раз. Сам я никого не хватал. То тут, то там возникали девчачьи смешки.
– Замечайте, какую стратегию выбираете, чтобы найти партнера, – проговорила Анна Ивановна. – Кто-то ищет активно, перебирает руки всех, кто попадается на пути. У кого-то своя стратегия: например, идти по кругу или по спирали. А кто-то не проявляет никакой активности, просто ждет, когда игра закончится.
Я знал, что в последнем случае она намекает на меня. Это я не проявлял никакой активности, слонялся, не понимая уже, в какой стороне искать Валерию. Да и надо ли ее искать? Я действительно ждал, когда кончится игра. Сколько пройдет времени, прежде чем можно будет снять повязку? Я начал чувствовать себя неуютно без опоры на зрение. Бесцельно бродил, встречая чьи-то непрошеные руки без особого энтузиазма. Генины руки я среди них не узнавал, что странно. Был уверен, что он старательно меня ищет. Но почему-то никак не найдет.
Вновь чьи-то руки. С тонкими длинными пальцами – такие хорошо иметь, если ты пианист. Уж я-то знаю: у меня не такие. На ощупь пальцы хоть и тонкие, но не женские. Руки схватили мои и не отпускают. Это не Гена точно. Кто-то ошибся, приняв меня за своего партнера.
Палец щекотно скользит по моей ладони – вверх-вниз, словно прощупывая линии. Затем я чувствую всю его ладонь – она обхватывает мое запястье. Когда я уже порываюсь снять повязку, он всовывает мне в руку что-то… бумажное? С тихим шелестом. Не твердое, не мягкое, маленькое, прямоугольное. Я инстинктивно сжимаю это что-то пальцами и слегка сминаю. Шелест.
Конфета?
Срываю повязку. В руке конфета.
– Вы сняли повязку – нашли партнера? Только в этом случае разрешается… – говорит Анна Ивановна, но я не слушаю.
В моей руке конфета фабрики, где работал отец. Кто мне ее дал?
Я оглядываюсь, как будто потерялся в лесу, жадно осматриваюсь. Все в повязках, на лицах улыбки. Только Анна Ивановна без повязки, она смотрит на меня и что-то говорит. Я не слышу. За ее спиной, у самой двери…
Тот самый парень, который вчера встретился нам на улице. Он выглядывает из-за приоткрытой двери, как будто намереваясь вскоре исчезнуть за ней. И улыбается. Меня передергивает от его улыбки. Вдруг я чувствую себя одиноким, как в пустыне, среди этих потерянных, слепых людей. Среди блуждающей толпы.
Он улыбается, а когда я делаю шаг к нему, скрывается за дверью.
Я подбегаю к двери, выскакиваю в коридор, гляжу вправо, влево – никого. Тупо смотрю вдаль коридора: выглядит так, словно по нему никто никогда не ходил. Не пустой, а крайне опустошенный коридор.
Возвращаюсь в кабинет.
– Потрудитесь объяснить, почему вы прервали упражнение?
Я не тружусь объяснять. Вспоминаю, как парень трогал мою руку. По спине пробегают мурашки. Вспоминаю, что в руке у меня зажата конфета, и только тогда ощущаю ее – шелестящий, колкий по краям фантик, а внутри, согретая моим теплом, уже тает шоколадная глазурь, я чувствую.
– Наденьте повязку и вернитесь в игру, пожалуйста.
– Извините. – Я кладу черную повязку на учительский стол и выхожу за дверь.
Когда, запершись в кабинке туалета, дрожащими пальцами я разворачиваю конфету, меня не покидает уверенность, что сейчас я увижу…
Хочется закрыть глаза и не видеть. Хочется тупо улыбаться и расхаживать кругами, бессмысленно искать чьи-нибудь руки – хочется чего угодно, только не видеть то, что я наконец вижу, развернув обертку полностью и вывалив подтаявшую конфету в мусорное ведро.
«Кости брошены,
Разбиты зеркала.
Навсегда исчезнет кто-то:
Ты иль я?»
Переждал оставшиеся до конца пары десять минут в туалете и зашел в кабинет со звонком. Гена уже топтался вблизи учительского стола и краснел, очевидно собираясь задать Анне Ивановне вопрос. Наверное, что-нибудь про игру, в которую играли.
Я решил подождать Гену в дверях, понадеялся, что Анна Ивановна не заметит меня, но напрасно. Она остановила на мне свой взгляд, а потом подозвала кивком. Пришлось подойти.
– У вас все в порядке?
– Да.
– Почему покинули класс?
– Личная причина.
– Зайдите ко мне на днях. В двадцать второй кабинет.
Я кивнул, хотя не собирался этого делать.
Вместе с Геной мы вышли за дверь, он так и не задал свой вопрос психологу.
– Так что? – спросил он, когда мы уже шли по улице. Припустил мокрый февральский снег, и под ногами зачавкала грязно-белая каша.
– Что?
– Ты идешь ко мне?
– Пойдем, – согласился я. Гена улыбнулся и зашагал бодрее.
В кармане завибрировало, но я не стал доставать телефон. Знал, что это Даша. Хочет встретиться, наверное. Или поговорить. После психологии я к ней даже не подошел.
– Я разгадал твою загадку, – сказал Гена.
– Что?
– Ну, ту, где «тот упал, а я остался».
– Тот разбился, а не упал.
– Ну разбился, разницы-то. Это ветер.
– Ветер?
– Сам подумай: они прыгнули со скалы вдвоем. Один из них разбился, с другим все в порядке. Это значит, что он может летать. Логично же?
– Наверное. – Я запахнул воротник плотнее, чтобы снежинки не мочили мне шею.
– Это ветер, точно тебе говорю. Если ветер прыгнет со скалы, он не разобьется.
– Так можно про многое сказать: про птицу, про бумажный самолет, да и мало ли что еще.
Гена надулся:
– Ну и ладно. Я хоть как-то разгадал, в отличие от тебя.
Достал фантик из кармана и протянул Гене:
– Молодец. Вот тебе новая загадка.
Гена взял фантик и стал читать. Даже замедлил шаг, настолько его это увлекло.
– Кости брошены – это про игральные кости?
– Не знаю.
– А зеркала разбиты – это к несчастью.
– Да, наверное.
Мне хотелось поскорее оказаться в помещении. Снег залеплял щеки, таял и тек, как слезы.
– Навсегда исчезнет – это смерть?
– Не знаю. – Я вспомнил про папу. Он тоже исчез. Только непонятно, навсегда ли. Хотя… понятно же. – Да. Смерть.
– Мрачная загадка. Надо угадать, кто исчезнет, что ли?
– Не знаю я. – Начал нервничать, то ли от снега, от которого приходилось постоянно щуриться и отирать щеки, то ли от этих загадок. Не хотел думать о загадках. Не хотел думать о парне, который дал мне конфету. Совершенно ясно, что это его дурацкие шутки. Но зачем? Мы даже незнакомы.
– «Ты иль я».
– Знаю.
– Что знаешь? Я прочитал последнюю строку: «Ты иль я».
– А звучит, как… – Я не договорил. Забрал у него фантик и прочел загадку еще раз.
«Навсегда исчезнет кто-то. Ты, Илья?» Черт. Это уже похоже на угрозу. Только при чем здесь «кости брошены» и «разбиты зеркала»?
– А может, ответ и есть «смерть»? – гадал Гена. – «Кости брошены» – это про судьбу. Фатализм такой: кости брошены, ничего уже не изменить. «Зеркала разбиты» – про несчастье. А «исчезнет кто-то» – явный намек на смерть, ты не находишь? А в конце неопределенность: пока непонятно, кто именно умрет: ты иль я. Фу, жуть.
«Ты, Илья?»
Я тряхнул головой. Не позволю какому-то незнакомцу выбить меня из колеи. Зачем ему все это? Кто он?
Подошли к Гениному подъезду. Я задумался на минуту. Поднялись на второй этаж.
– Видел у нас в консерватории новенького?
– Новенького?
– Парень примерно с меня ростом, может, чуть выше, светловолосый. Лицо обычное, ничем не примечательное.
– Себя как будто описываешь, – усмехнулся Гена. – Второго такого не видел. На каком отделении учится?
– Не знаю. А… – внезапно вспомнил: – Мы его вчера с тобой встретили, когда шли в магазин, помнишь?
– Лица не запомнил. И вообще, я думал, это твой знакомый. А что?
– Да ничего.
Гена поковырялся ключом в замочной скважине, открыл, мы вошли в тесную прихожую – вдвоем еле развернешься. Щелкнул выключатель, на потолке загорелась хилая лампа без абажура.
– Это он дал мне конфету с загадкой. Всунул в руку, пока у всех были завязаны глаза, и убежал.
– Он? Зачем?
– А первую конфету мне дал ты.
– И ты решил, что тот парень попросил меня угостить тебя конфетой?
– Ничего я не решил.
– Да я впервые его увидел вчера, честно!
– Ладно.
– Нет, ты правда подумал, что это он меня попросил? Да мне просто захотелось тебя угостить, вот и всё!
– Лучше фугу давай сочинять, – сказал я излишне бодро. – Фуга тоже похожа на загадку. Пока до конца не сочинил – не разгадаешь.
Мы уселись за инструмент.
В Генином подъезде расписаны стены, а во дворе вечно нет света. Просидел у Гены чуть ли не до ночи за попытками сочинить интермедию.
Пока дошел до арки, такой же темной, как двор, два раза поскользнулся. Но хоть не упал.
– Костя, – услышал сзади окрик.
Почти обернулся, но вспомнил и сдержался.
– Костя!
Ускорил шаг. В арке – хоть глаз выколи.
– Костя.
Зовут другого человека или меня приняли за какого-нибудь Костю, подумал я и внезапно наткнулся на что-то мягкое и большое, отскочил на метр – как-то само получилось. Попытался вглядеться во тьму: кто там? Не мог разобрать даже силуэт. Казалось, в арке никого нет, плотная черная тень не шевелилась.
– Костя, – сказали совсем близко. Голос мужской.
– Что? – прошептал, не успел остановить себя. Зачем отвечать – Костя не мое имя! – Вы обознались.
Руки превратились в ледышки, сунул их в карманы. Услышал тихий смех рядом, а затем, через паузу, – смех сзади.
Сначала пошел, а потом припустил из арки, не оборачиваясь.
Опомнился у дома. Стал хватать ртом воздух – дышал глубоко, не мог надышаться.
Прислонился спиной к обшарпанной деревянной двери подъезда. В висках стучали потоки крови, которую в неистовом темпе гоняло сердце.
Пока бежал, в голове звучало: тум-тум, ту-ту-ту. Ту-ту-ту, тум-тум.
«Ко-сти бро-ше-ны. Бро-ше-ны. Ко-сти».
Прикрыл глаза и замер, чтобы успокоить сердце.
Картинка из сна поднялась перед внутренним взором, цветная, объемная: зеркала, в них мое лицо, искаженное, то злое, то улыбающееся, то испуганное, круглые большие глаза; мое лицо, и не только мое, еще чье-то рядом, смутно знакомое лицо…
«Разбиты зеркала».
Тяжелый, сильнее других удар сердца бухнул в груди, я распахнул глаза. Выдохнул. Повернулся к двери, открыл ее. Внутри – тоже темно, как было у Гены в подъезде. Сердце колотилось, и я помедлил еще. Прикрыл дверь. Соврал себе, что просто хочу перезвонить Даше, она ведь звонила. Достал телефон.
Непринятый вызов: «16:44. Папа».
Выронил телефон, он скакнул от бетонного крыльца подъезда, перевернулся и клацнул о тонкую ледяную корочку лужи. Корочка треснула с таким звуком, будто ей сломали кость, и телефон как-то совсем быстро провалился в черную пропасть воды. Я нагнулся, схватил его, брызнув себе на джинсы. Перевернул дисплеем вверх, нажал кнопку разблокировки, он засветился и сразу погас. Нажал еще раз – ничего.
Черт. Сломался, наверное.
«Папа».
Распахнул дверь в подъезд, она коротко, визгливо скрипнула, нырнул во тьму, перемахнул три этажа, заглушая мысли шагами.
Когда вошел в квартиру, первое, что услышал, – тихий мамин смех, первое, что увидел, – чужие ботинки в прихожей. Стоят так, как это бывает только с чужими ботинками, – немного в стороне от других, как будто стесняясь. Под аккомпанемент маминого смеха.
Разулся, стянул куртку, прошел в кухню.
В дверном проеме сначала показалась чья-то брючина и ступня в черном носке, затем – колено и дальше весь человек, сидящий спиной к двери. Когда я зашел в кухню, этот кто-то обернулся.
– Привет, Илья.
Странно, что он здесь. Не был у нас девять лет. Неужели пришел из-за того, что я недавно заходил на фабрику?
Мама улыбнулась мне как-то неловко. Глазами, блестящими, как при температуре, она показала на гостя – намекала мне, чтобы поздоровался в ответ.
– Здравствуйте, дядя Костя.
– Как жизнь молодая? – спросил он бодро. И запоздало поднялся со стула, протянул мне руку. Я пожал.
– Нормально.
Не знаю почему, но мне не нравилось, что дядя Костя сидит у нас на кухне. И мамины блестящие глаза мне не нравились. Что они здесь обсуждали, пока я не пришел и не помешал?
– Вот, в гости решил зайти, – сказал дядя Костя. Боже, какая жалкая фраза! Зачем он ее выбрал? Ее же почти невозможно произнести искренне.
– Хорошо, – сказал я, продолжая стоять в дверном проеме – ни туда ни сюда. Дядя Костя снова сел.
– Узнать, как вы живете.
– Хорошо, – опять сказал я.
Мама опустила глаза. Тогда я решил не подбирать слова для вопроса, раз они оба такие смущенные.
– Мама, а где папин телефон?
– Что? – испугалась мама.
– Папин телефон.
– Зачем? – беззвучно, одними губами уточнила мама.
Теперь уже глаза опустил дядя Костя. Поерзал на стуле. Наверное, сейчас ему хотелось убраться отсюда поскорее, но воспитание не позволит. Придется еще немного побыть, послушать наш разговор про папу.
– Мне нужен папин телефон. Что непонятно? – сказал я чересчур резко.
– Его нет. Телефон папа взял с собой… туда.
– Туда? – переспросил я.
– Когда ушел и не вернулся, я хотела сказать.
– В могилу, ты хотела сказать.
– Илюша, что с тобой?
Мамины глаза стали большими и влажными, а дядя Костя принялся корябать скатерть, преувеличенно сосредоточившись на этом занятии.
– Мне нужен его телефон. Но если он забрал его с собой в могилу, ничего страшного.
В могилу. И звонит теперь.
Я резко развернулся, но вдруг услышал: «Илюша…»
Не выдержал, снова повернулся к ним лицом и сказал:
– А что, если он жив?
И ушел в свою комнату. Закрыл за собой дверь. Точнее, хотел закрыть, но она захлопнулась со всей дури. Ну и ладно.
Стало тихо. Мама не последовала за мной, чтобы выяснить, почему я такой бешеный. Я и сам не понимал почему. Сидел пялился на свой сломанный телефон. Телефон-утопленник. Интересно, его можно починить?
Послышался едва различимый щелчок дверного замка – дядя Костя ушел.
И даже после этого мама не зашла ко мне. Я так и сидел на кровати с погибшим телефоном в руках.
«16:44. Папа». Я думал, это Даша звонила… Что было бы, если бы я ответил? Если бы посмотрел на дисплей: «Вызывает Папа»? Чей голос услышал бы? Неужели его? Что, если он жив?
– Сидишь в темноте, – услышал я мамин расстроенный голос. Но свет она не включила. Тихо зашла и села рядом со мной. – Вики еще нет дома. Полночь. Опять где-то мотается.
Какие убогие фразы, какая ненужная информация. Явно ведь не за этим пришла.
– Что случилось, Илюша? Костя рассказал…
– Костя? – ощетинился я.
– Дядя Костя рассказал, – поправилась мама, – что ты приходил на фабрику.
– Он явился сюда, чтобы сказать об этом?
– Что случилось, Илюша?
– Ничего.
– Зачем тебе папин телефон? Разве ты не помнишь, что телефон был при нем… и мы звонили, звонили раз сто, и полиция пыталась вычислить его местонахождение по телефону. Ты, наверное, не помнишь. Тебе было десять лет.
– Он позвонил мне.
– Что? Когда?
– Сегодня.
– Покажи. – Мама выхватила у меня телефон.
– Сломан.
– Как же так?.. Илюша, тебе нужен новый телефон… – жалко пробормотала мама.
Новый телефон? Серьезно? Я сказал ей, что папа звонил мне! Папа, который пропал девять лет назад. А она про новый телефон. Как в плохом анекдоте.
– Мама, он звонил мне.
– Может, это ошибка? Бывает, что высвечивается не то имя…
– Мама! Ошибка?! А что, если он жив?!
– Я просто не хочу, чтобы ты понадеялся, а потом…
– А я хочу, чтобы он был жив! – Мой голос сорвался, я замолк. Хорошо, что свет не включен. У меня свело челюсть, а по щеке стекла слеза. Не помню, когда я плакал в последний раз. Хотя нет, помню. Мне было восемь. Я исчез в зеркальном лабиринте.
Мама положила руку мне на плечо – не сжала, а просто положила, словно боялась, что я вскочу, убегу или еще что-нибудь выкину, если она надавит на меня хоть чуть-чуть, пусть даже весом своей руки.
Так мы просидели с полчаса. Или дольше. Я сжимал телефон, пытался сосредоточиться на единственной мысли – починить его и посмотреть, кто звонил. Вдруг показалось? Отгонял другие мысли. О том, например, что папа может быть жив. Не хотел больше верить. Поверю только, когда увижу его. Не надпись «Непринятый вызов: Папа», не дурацкие загадки в конфетах. Его самого.
Заговорщически щелкнул замок: вернулась Вика. Мама услышала, но не поднялась, осталась со мной. Мы сидели бок о бок и молчали, а Вика, наверное, радовалась, что удалось избежать скандала из-за позднего возвращения. Подумала, мы уже спим.
– Вчера что-то сочинил. Покажу Юрию Васильевичу, вдруг одобрит.
Я кивнул. Ночью почти не спал и теперь туго соображал. Мама уложила меня, как маленького, и еще долго сидела на краешке кровати, пока я не уснул.
– Знаешь, как сочинял? Просто наигрывал на инструменте, пока не понравилась мелодия. Тоже так попробуй. Тему-то уже надо сдать, Юрий Васильевич говорил. Уже почти все сдали – все, кроме Веры и тебя.
В висок ударила острая боль, как будто я приложился об угол стола.
– Как-то ты не очень выглядишь, – заметил Гена.
– Нормально. Не выспался. И сломал телефон к тому же. – Я достал из кармана и показал Гене. – Не знаешь, где можно быстро отремонтировать?
Он взял телефон в руки, покрутил.
– А что с ним не так? Повреждений вроде нет.
– В лужу уронил.
– Знаю сервис недалеко от моего дома.
– А поближе?
– Поближе не знаю.
– Ладно.
Мы как раз добрались до кабинета полифонии, навстречу нам открылась дверь, и из нее кто-то выскочил и угодил прямо в меня. Девушка ткнулась мне в плечо щекой и ойкнула.
– Извини, – сказал я и увидел, что это Валерия.
– Ничего, это я не смотрю, куда бегу. – Она улыбнулась, узнав меня. – Привет. И не забудь про завтра.
– Не забуду, – сказал я и, глядя, как она мне улыбается, а потом как уходит, попытался вспомнить, что именно я должен не забыть про завтра.
– Завтра? – У Гены глаза на лоб полезли. – С Лерой?
– Да тихо ты, – шикнул на него, потому как мы уже зашли в кабинет, а он орет ее имя во всеуслышание.
Мы расположились за своей партой, и Гена принялся корчить мне многозначительные рожи и шептать:
– Завтра? Свидание с Лерой?
– Нет. Просто в этом семестре нас поставили вместе по классу ансамбля.
– Это все равно что свидание. Вдвоем, под романтичную музыку. Что играете?
– Рахманинова.
– Вот… все правильно: вдвоем под романтичную музыку.
– Не мог бы ты помолчать? Ты громко шепчешь. – Я попытался осадить Гену. Голова болела все сильнее. – Про интермедию лучше расскажи.
– А что про нее рассказывать? Ее показывать надо.
– Вот и сыграешь сейчас, когда Юрий Васильевич придет.
В ту же секунду преподаватель вошел в класс, как по заказу.
– Здравствуйте, ребята, – сказал нам.
Мы поздоровались в ответ, а Гена действительно поднял руку и попросился сыграть начало своей фуги.
Играл он сбивчиво, а Юрий Васильевич стоял сзади и смотрел через Генино плечо в ноты. Понять что-то из его игры можно было, только обладая очень хорошим воображением. И Юрий Васильевич понял. Когда Гена доиграл, он сказал:
– Хорошо, Геннадий. Сократи интермедию вдвое, и будет совсем отлично. В самом начале фуги такая длинная интермедия ни к чему. Вот в разработочном разделе очень даже хорошо будет слушаться большая интермедия.
Гена ничего не ответил, ссутулился, забрал свои ноты и вернулся на место.
– Не расстраивайся, тебя же похвалили, – сказал я ему. Гена насупился и молчал.
– А тем, кто еще не сочинил тему для фуги, хочу напомнить, что экзамен всего через три месяца.
– Четыре… – прошептал кто-то. Скорее всего, Вера: у нее тоже тема не написана.
Юрий Васильевич посмотрел на Веру.
– Если не получается сочинить, всегда можно обратиться к народной музыке. Как говорил Михаил Иванович Глинка, «создает музыку народ, а мы, художники, ее только аранжируем».
– А можно прям любую песню взять и сделать из нее фугу? – заинтересовалась Вера.
– Не любую, а только ту, которая ляжет на полифоническую ткань. Старайтесь не брать слишком длинную тему, будет сложно с ней работать. Не более двух тактов. Народные песни – поистине кладезь музыкального материала, – сказал Юрий Васильевич и выразительно посмотрел на меня. Зачем? Не собираюсь я писать фугу на народную тему. Как будто я не в состоянии сочинить собственную!
– Народная музыка – это естественный отбор в действии, – сказал я неожиданно для себя. Все на меня обернулись, а Юрий Васильевич принял заинтересованный вид и кивнул трясущейся головой – продолжай. – На предмете «Народное творчество» нам рассказывали, что песни передаются из уст в уста и таким образом веками шлифуются, улучшаются. А я другого мнения.
– Так, – еще раз кивнул Юрий Васильевич. Кажется, ему понравилось, что я заговорил, – обычно на лекциях я отмалчивался. Он прошаркал к своему столу, как столетний старик, и уселся на его краешек, как подросток. Приготовился слушать.
– Сочиняет песню кто-то один, ну или в соавторстве. А потом песня начинает циркулировать по разным людям – и одаренным и не очень, и с хорошим слухом и без слуха. Я хочу сказать, что необязательно до нас дошли только лучшие образцы песен. Вполне возможно, что некоторые – еще лучше тех, что мы знаем, – сгинули, потому что их испортили неудачной переделкой или плохим исполнением. Песни превратились в скучные и неинтересные, и их забыли.
Я замолчал. Стало тихо, как на кладбище. Юрий Васильевич подумал с минуту, а потом сказал:
– Интересная точка зрения, Илья.
– И я не считаю это творчество народным. Сочинил песню все равно кто-то один. А потом песне либо повезло, либо нет. Либо она осталась в веках, либо пропала без вести, как это бывает с людьми, – сказал и сразу сообразил, что сказал. Щеки запылали, и я опустил лицо к парте. Все, как назло, уставились на меня, даже Гена. Но они же не в курсе, что у меня папа пропал без вести.
– Может, ты и прав, – философски сказал Юрий Васильевич. – Но теперь, с нотной записью, мелодия не пропадет без вести, – бодро добавил он. – Так что, Илья, когда сочинишь тему для фуги, сразу запиши и неси на урок. Посмотрим, поиграем.
Я кое-как высидел полифонию. Когда мы с Геной вышли после пары, в коридоре меня поджидала Даша. Гена глянул на нее и предпочел поспешить в библиотеку.
– У тебя телефон не отвечает со вчерашнего дня, – сердито заявила Даша, когда Гена скрылся за поворотом.
– Знаю. Он сломался.
– Мне надо с тобой поговорить.
– У меня сейчас история музыки.
– Опоздаешь, значит.
Мы вышли на лестницу и встали в пролете между этажами – наиболее безлюдном месте.
– Что у тебя с Леркой? – сразу налетела на меня Даша.
– В смысле?
– Вчера на уроке психологии.
– Что? – не понял я.
– Сам знаешь.
– Нет.
– Конфета.
– Что – конфета?
Даша шумно выдохнула.
– Лерка сунула тебе конфету, я видела! Когда мы играли в эти глупые прятки с повязками на глазах. Потом ты выбежал, а вернулся какой-то пристукнутый.
У меня голова пошла кругом. Как Лерка? Это же был Тот… Черт, я уже называю его Тотом. Но это был он. Я чувствовал руки с длинными пальцами. Он дал мне конфету, а потом улыбался в дверях. Или…
– Валерия? – спросил я.
– Просто Лерка, обыкновенная Лерка, не Валерия! – разъярилась Даша. – Почему она сунула тебе конфету? Что за детский сад?
– Не знаю, – только и смог выговорить я. В голове не укладывалось. Валерия. Зачем ей это? Случайно ли она подсунула мне конфету с загадкой? Опять куча вопросов и ни одного ответа.
– Она тебе нравится?
– Что? Да при чем тут…
– Что ты сделал с конфетой?
– Далась тебе эта конфета! – Я начал выходить из себя. – Выбросил.
– Правда?
Значит, Тот ни при чем, он просто незнакомый парень. И вправду студент-новичок? Ошибся кабинетом, поэтому стоял в дверях, когда я снял повязку. Еще мы с Геной встретили его на улице по пути в магазин. Но это могло быть просто совпадением. А то, что он улыбается мне всякий раз, – дружелюбный улыбчивый парень, только и всего. Загадки в конфетах… Воля случая, что мне попались целых две? Вероятно, о шутке моего папы стало известно и другим работникам фабрики, кто-то из них тоже захотел поразвлечься. А Валерия… дала мне конфету, пока никто не видел. Почему? Вот это действительно вопрос. Я ей нравлюсь? Нет. Хотя…
Все эти мысли зазвучали в моей голове одновременно, как голоса в фуге. Я посмотрел на Дашу. Что-то не ладилось, звучало фальшиво.
– Погоди, – сказал я. – А как ты заметила, что Валерия дала мне конфету? Ведь у нас были завязаны глаза.
– Я подсматривала.
Вот так просто. Подсматривала.
– Хотела найти тебя. И нашла, потрогала твои руки, думала, узнаешь меня, но ты пошел дальше.
– Я искал Гену.
– Или Лерку?
– Гену! Я с ним был в паре.
Мне порядком надоела эта сцена ревности.
– Ладно, на историю музыки опаздываю уже.
– Сначала поцелуй.
Я чмокнул ее в щеку, но Дашу это не устроило. Вцепилась своими губами в мои. От нее пахну́ло завядшими цветами – это такой сладковато-помятый запах. Через полминуты мы разнялись.
– Вечером встречаемся, – сказала она.
– Мне надо телефон сдать в ремонт. Срочно.
– По пути сдадим.
– По пути куда?
– В общагу. Светки не будет до послезавтра.
Валерию я нашел в шестнадцатом кабинете, где у нас обычно проходит ансамбль.
– Эмм, привет. – Весь мой напор, с которым шел сюда, мигом улетучился.
– Привет. Мы уже виделись, – улыбнулась Валерия.
Я вдруг понял, как глупо прозвучит то, что я хочу спросить. Дико нелепо. Неадекватно. Абсурдно. Я буквально увидел себя со стороны, как произношу это.
– Хотел спросить кое-что, – промямлил я, головой торча из двери, как чучело оленя из стены. Не мог себя заставить шагнуть внутрь.
– Спрашивай.
– Вчера на психологии… – начал я и замолк.
– Это весь вопрос? – кокетливо усмехнулась Валерия. Стоп. Кокетливо?
Что это: у меня едет крыша или комната кружится? Надо с этим кончать.
– В общем, конфета, которую ты мне сунула в руки. Я хочу сказать, что это… как… Зачем?
– Конфета?.. Ах да! Это что-то вроде рулетки. Решила проверить, кому достанется. Уже когда все завязали глаза, мне пришла в голову эта идея. Глупо, конечно, – смутилась Валерия. – Да и я забыла потом, когда сняли повязки, посмотреть, кто с конфетой. Значит, это был ты? Вкусная?
– Да. Вкусная.
Игра «Кому достанется конфета». Да уж.
– Может, зайдешь? Или тебе нравится в дверях?
Как раз хотел уйти. И да, мне нравится в дверях.
– Конечно. В смысле, да. Зайду. Конечно.
Валерия рассмеялась:
– Ты такой забавный.
Во второй раз ее рассмешил. Интересно, это хороший знак? Что-то мне подсказывает, что слово «забавный» отстоит довольно далеко от слова «сексуальный». Примерно как Земля от Солнца.
Я встал столбом посреди кабинета, не зная, куда себя приспособить. И наверное, поэтому Валерия сказала:
– Нот с собой нет? Могли бы вместо завтрашнего урока сегодня порепетировать. Или и сегодня, и завтра.
– Нет. Ну, то есть это не отказ играть, а в том смысле, что нот нет. Точнее, с собой. Я имею в виду, что с собой нет, а не то, что они у меня сейчас с собой.
Валерия снова рассмеялась, я покраснел.
Черт. Лучше бы вообще не заходил. Дурак дураком, пришел, чтобы спросить про конфету. Детский сад. А теперь топчусь посередь кабинета, а Валерия надо мной смеется.
– Могу сбегать в библиотеку за нотами.
– Не надо, – через смех сказала Валерия. – В горле пересохло. Может, спустимся в буфет, выпьем кофе?
Мы расположились за дальним столиком, в самом конце зала. Я думал о том, что будет, если в буфет войдет Даша.
– Тоже фугу пишете по полифонии? – спросила Валерия. Она взяла себе чай, хотя звала на кофе, и сейчас подергивала пакетик за веревочку. Я заказал кофе и смотрел, словно это интереснейший фильм, как она подергивает пакетик за веревочку.
– Да.
– Я не понимаю, как сочинять.
– Фугу?
– Да вообще. Музыку. Как композиторам это удается?
– Ну, все по-разному сочиняют, – сказал я и ложкой помешал кофе, хотя не клал сахар.
– Например?
– Бетховен обливался холодной водой.
Валерия усмехнулась:
– Дед у меня тоже обливается водой, но музыку не сочиняет.
– Бетховен так себя настраивал.
– Я поняла.
– А Брамс играл в оловянных солдатиков.
– Не уверена, что тоже буду, – улыбнулась Валерия.
Я еще раз размешал несуществующий сахар.
– Фуга – это, по сути, схема. Чтобы написать фугу, нужна только тема, а дальше – дело техники.
– Так говоришь, как будто это легко.
– Могу помочь с темой, если хочешь.
Предложил, ха-ха! Сам-то еще не сочинил, а уже другим рвусь помогать.
– Если тебе не трудно.
Валерия улыбнулась. Я размешивал кофе.
– Мне не трудно. Можно прямо сейчас, если у тебя время есть.
– Давай, – кивнула она и посмотрела на мой кофе, на меня, снова на кофе. Ее чашка уже была пуста.
– Пойдем. – Я поднялся. – Все равно не люблю кофе без сахара. – Широко улыбнулся и чуть не опрокинул стул, выходя из-за стола. Валерия усмехнулась.
Все-таки я дурак, полный, как луна в полнолуние. Полчаса мешать кофе, а потом заявить, что не любишь без сахара, и гордо уйти. Уметь надо.
Когда мы уселись за пианино, плечом к плечу – в общем, довольно близко, – я уставился на клавиши с единственной расплывчатой мыслью в голове, примерно такой: «Черные и белые клавиши… Что делать? Почему они разного цвета?» А ведь я пианист.
Через минуту Валерия сказала:
– Ты обещал показать мне, как сочинять тему.
Интересно, каково ей общаться с таким придурковатым типом, как я? Пока я тупо смотрю на клавиши, она разъясняет мне, зачем мы здесь. Отлично. Я просто мачо.
– Но учти, я так играть на фортепиано, как ты, не умею.
Как будто я умею.
– Ну вот, например. – И я нажал клавишу «до». Что делать дальше, пока не решил.
– Ты так сильно стесняешься меня?
От неожиданности я повернулся к ней. А она ко мне. В фильмах, когда лица оказываются на таком расстоянии друг от друга, следует поцелуй. Но мы не в фильме! – крикнул мне внутренний голос. И я уставился на губы Валерии. Думаю, она приняла это за ответ. Черт.
– Я не стесняюсь, – отвернулся от нее.
– Мне показалось, значит. – Она опустила голову. Улыбнулась.
– Мне срочно нужно сдать телефон в ремонт, – выпалил я.
– Да?
– Не подскажешь какую-нибудь мастерскую по ремонту телефонов?
Кажется, я упоминал, что я полный дурак?
Валерия улыбалась во все лицо. Снова ее насмешил? Я забавный, да?
Она рассмеялась, и я против воли придурковато заулыбался. Хотелось схватить себя за щеки и затолкнуть улыбку обратно в серьезно сжатые губы.
Но мы сидели и улыбались друг другу, пока я, опять неожиданно для себя, не спросил:
– Где ты взяла ту конфету?
– Ты такой смешной.
– Нет, правда.
– Не знаю, дома.
– А дома откуда появилась?
– Из магазина, Илья. – Она закусила губу, видимо, чтобы снова не рассмеяться. Да уж, я со своими вопросами выглядел как шут. – Можешь перестать развлекать меня вопросами и расслабиться, – сказала она. – Я не кусаюсь, Илья.
– У меня отец пропал без вести девять лет назад.
Черт, мой язык – марионетка?! Кто дергает его за нитки? Кто бы ты ни был, немедленно прекрати!
Улыбка с лица Валерии немедленно исчезла.
– Я не знала.
– Конечно.
Выложил как на духу. Первой встречной, можно сказать. С этой минуты решил запереть рот на замок. Теперь – только по делу.
– Извини, я не знаю, к чему я это сказал.
– Да нет…
– И вообще, я и сам еще не сочинил тему для фуги, а уже предложил помочь тебе.
– Ничего…
– Поэтому я лучше пойду.
– Можно посочинять вместе, так даже лу…
– Встретимся завтра на ансамбле.
И я выскочил в коридор.
Что? Она предложила сочинять вместе? А я опять все испортил?
Ну и ладно. Настроение вконец испоганилось. Решил поискать Гену и вместе пойти в ремонтную мастерскую, которую он упоминал. Тут до меня дошло, что я прогулял историю музыки. Посмотрел на часы – закончится через пятнадцать минут. Ладно, подожду окончания пары, а когда Гена выйдет, отправимся на поиски мастерской.
За событиями этого дня я умудрился забыть, зачем мне так уж срочно понадобилось чинить телефон. Мне звонил папа. Или померещилось, что звонил папа. Сейчас это казалось не более чем сном. Глупым, неинтересным, неважным. Ведь в глубине души я не верил. Не верил в вернувшегося папу. В живого папу.
Осталось починить телефон и убедиться в том, что я прав.
Когда мы с Геной вышли из консерватории, фонари уже зажглись, а небо еще не погасло до конца.
– Ремонтная мастерская в соседнем доме с моим, – сказал Гена, и мы направились к трамвайной остановке.
Мастерская оказалась подвальным помещением с потрепанной белой вывеской. Мы спустились, и нас внутри встретил прыщавый парень. Как увидел его, сразу подумал, что работает он один, сам принимает заказы, сам чинит.
– Смартфон починить нужно, – сказал за меня Гена. А я вытащил смартфон из кармана.
Парень взял его у меня, повертел в руках, нажал на кнопку включения – ничего не произошло.
– Утонул в луже, – пояснил я.
Парень усмехнулся.
– Скажите, а можно сразу включить и кое-что посмотреть?
– Тут разбирать надо, просушивать, проверять. Неделька-две. И не факт, что все функции восстановятся.
– А побыстрее можно?
– Побыстрее – подороже.
– Пусть подороже, – согласился я.
– Пять дней.
Когда вышли, Гена предложил зайти к нему, а я вспомнил, что с Дашей договаривались встретиться после пар.
– Вот черт.
– Что? – удивился Гена.
– Прибьет меня теперь. Я же без телефона. Наверняка ждала меня возле консерватории.
– Лера?
О Валерии и вспомнить было неуютно. Поплакался, что у меня отец пропал. До кучи потом еще и сбежал от нее.
– Слушай, Гена, я пойду обратно, к консерватории. Вдруг Даша меня до сих пор ждет.
От этой мысли по спине пробежал мерзкий холодок. Ладно, совру что-нибудь. Можно зайти в консерваторию с другого входа, а выйти через главный, как будто меня преподаватель задержал. Да, так и сделаю.
Обдумывая это, я уже шагал к остановке.
Перешагнул через грязный сугроб, чтобы подобраться к двери. В это время суток она должна быть открыта. Я заметил эту особенность полгода назад, но пока не приходилось воспользоваться. Через дверь попадают внутрь подсобные рабочие и техничка, поэтому открыто бывает только ранним утром и около семи часов вечера.
Зашел. В подвале темно, только в самом конце поблескивает свет с лестницы. Коридор похож на заброшенную парковку – широкий, длинный и пустой. Раньше здесь занимались студенты хореографического отделения. Одна из стен увешана зеркалами. Несколько разбитых.
«Кости брошены, разбиты зеркала».
– Нет! – произношу я вслух. – В загадке сказано не об этом месте, – утешаю себя не знаю зачем. Я ведь не боюсь зеркал. И не боюсь дурацких загадок. Надо просто преодолеть коридор и оказаться на лестнице. Потом поднимусь на первый этаж. И выйду через парадную дверь. Встречусь с Дашей.
Сердце разогналось, и я разозлился на сердце. Я не боюсь зеркал, черт побери! Надо пройти, не глядя в них. Отвернуться. Как в какой-то сказке, не помню название. Или нет такой сказки, где герой идет по зеркальному коридору? Или это не сказка?..
Идти на свет в конце… коридора, не тоннеля!
Потеют руки, я тру их о джинсы. Все так же стою у злосчастной двери, через которую вошел.
Вдруг слышу шаги, гляжу вбок и вижу: это я иду. Не смотреть в зеркала! Но я уже смотрю. На свои торопливые ноги, на испуганные глаза, на лицо. Не мое. Другое лицо. Его. Тот улыбается. На миг лицо пропадает, шагает человек без головы – целый шматок зеркала отколот сверху.
И снова лицо. Без улыбки. Мое лицо.
Бегу к свету. Думаю, что слышу барабаны. Но это не барабаны, это сердце колотится, бьется в голове, в шее, в ушах, даже в глазах. Картинка передо мной пульсирует, как будто кто-то балуется выключателем. Больше не смотрю на зеркала, слышу свои шаги где-то сзади, словно сам себя догоняю.
Меня сейчас вырвет бултыхающимся в горле сердцем.
Несусь по лестнице, перепрыгиваю по несколько ступенек.
«Разбиты зеркала».
Бежать!
Кончается лестница, и я останавливаюсь у металлической решетки, запертой на замок. За решеткой лестница продолжается к двери, ведущей на крышу. Упираюсь в черные прутья лбом, пытаюсь отдышаться. От чего убегал? От своего отражения? Руки еще дрожат, но ум постепенно успокаивается. Реденькая челка светлых волос, серо-голубые глаза в темных впадинах недосыпа – это было мое отражение, а не того парня. Парня, который вообще ни при чем, он всего лишь студент-новичок. Он ни при чем. Повторяю это несколько раз, слышу свой голос и вздрагиваю. Голос скатывается коротким эхом вниз по лестнице. Мне тоже нужно вниз. К Даше. Вижу свои пальцы, сжимающие прутья решетки. Костяшки совсем белые.
Когда оказываюсь у главного входа, вижу охранника. Он сидит ко мне спиной, смотрит телевизор. Его силуэт кажется вырезанным из картона. Выхожу на улицу. Вдалеке у скамейки мнется какой-то мужик, весь в черном, похожий на унылую кляксу, а больше никого нет. Даша ушла, значит. Конечно, не ждать же ей вечно.
Я вернулся в консерваторию, взял у вахтерши ключ от свободного класса. Раз уж я здесь, попробую сочинить тему фуги. Сегодня я видел ее в зеркалах. Сначала у нее было одно лицо, а затем другое. И жуткий провал – разбитое зеркало – между ними. Вот моя тема.
Сел у пианино. Клавиши поблескивали желтым в свете ламп, и я выключил свет. Потрогал клавиши – старенькие, облупленные по краям. Нажал самую сложную, самую далекую для меня, непонятную – ре-бемоль. Она звучит так, как по тарелке стучит ложка в столовой детского садика. Я доедаю рыбный суп со смесью радости и тревоги в душе. Радости, потому что рыбный суп дают на ужин, а после ужина меня заберут отсюда. А тревоги… боялся, что не заберут. Или опоздают. И я буду сидеть в темном помещении, уже одетый. Мне будет жарко, но я не сниму шапку и шарф, потому что побоюсь: тогда останусь здесь навсегда. В окно уже видны звезды. Но я-то знаю, звезды радуют, только когда идешь домой.
Так звучит нота ре-бемоль. С нее начинается моя тема.
Дальше постепенное движение вверх – я расту, становлюсь старше. И скачок. Между восемью годами и восемнадцатью. Их почти не было, этих десяти лет. Не знаю почему. Они – как черно-белые фотографии: разглядываешь, словно читаешь семейную историю, вспоминаешь. Но не чувствуешь. Широкий скачок.
И повтор: звук возникает снова и снова, как отражение в зеркалах. Он звучит то глуше, то ярче, но это один и тот же звук.
Тема готова. Ровно два такта. Когда играю ее, чувство необъяснимое, неясное, неизвестно – то ли радостное, то ли грустное, то ли все вместе, – но такое чувство уже было у меня, когда я шел с папой из садика. Я поднимал лицо и смотрел на звезды. Кружился снег, попадал мне в глаза, а я моргал и улыбался, снежинки перемешивались со звездами. Я еще думал тогда, что черное небо – это дно самого большого в мире ведра, которое кто-то перевернул, чтобы, как сор, высыпать блестящую труху – снег и звезды. Их выбросили, а я ловил ртом и улыбался.
В девять я ушел из консерватории просто потому, что она закрывалась. Я написал тему и даже сочинил к ней противосложение. Самое трудное позади. Останется лишь провести тему в оставшихся голосах и придумать, как развить ее в разработочном разделе. Когда шел под фонарем, а тень моя плелась рядом, я вспомнил про ракоход. Вспомнил наш с Геной разговор о том, что рождение человека – это ракоход его смерти. И подумал, что если взять ракоход моей жизни, то я начну молодеть, пока не превращусь в ребенка и у меня не появится отец. Он возникнет из ниоткуда и станет с нами жить, как будто так и надо. А потом, когда иссякнут мои годы, и меня тоже не станет. А папа продолжит жить. Так, словно меня и не было. Ведь до моего рождения меня действительно не было. Только, в отличие от смерти, этот факт никого не огорчит.
Размышляя обо всем этом, я поскользнулся и чуть не упал. Огляделся – где я иду? На автопилоте ведь. В снегу через дорогу заметил что-то черное, неподвижно лежащее. Перешел дорогу. В снегу лежал мужчина. Лицо его было пурпурным, и я не понял, то ли от света фонаря, то ли по какой-то другой причине.
Хотел вызвать «скорую», но не нашел в кармане телефона.
– В ремонте же, – вспомнил.
Улица, как вылизанная тарелка, блестела пустотой. Ни души, как назло. Я походил взад-вперед, ожидая хоть кого-нибудь встретить. Вдалеке, через три дома, заметил три фигуры. Они сгруппировались и время от времени переминались, потряхивали ногами и руками, как это делают борцы перед ударом. Или мне казалось, а двигались они как-то иначе. Я направился было к ним, но на полпути зачем-то остановился. Сделал вид, что смотрю на часы, а потом пошел в обратную сторону.
Снова приблизился к лежащему в снегу мужику. Легонько потянул его за рукав. Позвал. Еще раз потянул, уже не легонько. Он не реагировал.
Заметил, что те трое идут в мою сторону. Спросить бы у них телефон – позвонить в «скорую» или в полицию, – но как это будет выглядеть? Когда ночью пытаются стрельнуть сигаретку или тем более телефон, это выглядит всегда одинаково.
Я поднял воротник, сдерживая ветер со снегом, который заметил только что, и демонстративно не спеша зашагал от этих троих. Думал, отойду немного, потом вернусь к мужику. Но трое следовали за мной, сокращая дистанцию. Пришлось ускориться.
Снег попадал в уши и за воротник. Почему-то я был без шапки, где оставил ее и была ли она у меня вообще, не помнил. В свою арку я занырнул уже почти бегом, пробежался до двери подъезда и прилип к ней. Никто во двор следом не зашел. Видно, ребята направлялись все-таки не за мной, а по своим делам.
Я выдохнул. Вспомнил про мужика в снегу. Минуты две думал, вернуться к нему или нет. Ну вернусь – дальше что? Без телефона ничего предпринять все равно не смогу. Ткнул ключом в кружок домофонного замка, дверь пикнула и вытолкнулась мне навстречу.
В прихожей меня встретила Вика, которая сразу недовольно заявила:
– Я тебе не секретарь.
– Может, оно и к лучшему. Зачем мне такой психованный секретарь? – парировал я. Мне не было интересно, почему она мне не секретарь. После всего голос Вики – это последнее, что хотелось услышать.
– Тебе раз пять, наверное, звонила какая-то девчонка.
– Даша?
– Откуда я знаю! Которая всегда тебе звонит как сумасшедшая, когда тебя нет дома.
– Даша, значит. Я перезвоню, – сказал и сразу взял трубку в руку. Вика ушла из прихожей, тогда я набрал телефон «скорой помощи». – Здравствуйте. Мужчина в снегу лежит. Не знаю, не двигался, когда я там был. Погодите, это было на улице… на…
Черт.
Погорячился, бросил трубку и сразу сообразил, что разговоры у них записываются. Мне оформят ложный вызов, возьмут штраф. Если в «скорой помощи» вообще бывают штрафы за ложные вызовы. И все из-за того, что я не в состоянии даже приблизительно припомнить место, где видел мужика. Брел и брел, думал о своей фуге, ничего не замечал.
Ждал возле телефона минут десять – чтобы, когда позвонят и огласят сумму штрафа, взять трубку незамедлительно. Но никто не позвонил. И я сначала обрадовался, а потом сообразил, что вряд ли такой бестолковый звонок считается ложным вызовом, ведь бригада так и не выехала.
Я прошел в квартиру. Вика сидела за компьютером в темной комнате. Лицо ее светилось голубым, исходящим от экрана светом.
– А где мама?
– Гуляет.
– Как гуляет? – удивился я.
– Вот придет, сам и спросишь, где и с кем она гуляет.
– Что значит «с кем»?
– Маленький еще такие вопросы задавать, иди «Спокойной ночи, малыши» посмотри и спатеньки, – не к месту сказала Вика.
– Разговаривать с тобой еще, – буркнул я и удалился в свою комнату. Сел за стол, закрыл глаза ладонями. Возникла картинка – мужчина неподвижно лежит в снегу.
– Вот черт, а если его не найдут? – прошептал я. – Надо пойти обратно. Или… Да найдут, наверное. Там же ходят люди.
В двенадцать ночи пришла мама и сказала, что была на дне рождения у подруги. От нее пахло духами и счастьем. Вика усмехнулась, когда мама произносила фразу «на дне рождения у подруги». Мне не понравилось, что Вика усмехнулась. И не понравилось, как мама, снимая сапог, улыбалась полу, низко наклонила голову, чтобы не видно было улыбку, но я все равно увидел.