– Я бы не причинила вреда вашему ребенку, – сказала ей Нина. – Я из Сан-Диего, а вы откуда?

– Из Масселона, штат Огайо.

– А теперь скажите, – спросила Нина, – ваш ребенок уже проснулся?

Расширенные от страха глаза уставились на Нину.

– Я… я не уверена, но думаю, что нет.

– Вот и отлично. Пожалуйста, не бойтесь. Я хочу помочь вам и вашей крохе. Вы мне верите?

Молодая мать, не мигая, изучала лицо Нины. После мгновения колебаний она кивнула.

– Спасибо. А теперь скажите: вы сами собираетесь кормить ребёнка в следующий раз?

– Я попробую еще раз, но пока у меня не очень хорошо получается.

– Можете ли вы определить, когда ваш ребёнок начинает просыпаться?

– Мне казалось, в первый день или около того я могла. Но потом перестала пытаться… Думаю, я просто привыкла, что малышку приносят мне каждые четыре часа.

– Ребенок обычно плачет, когда его приносят в комнату?

Молодая мать улыбнулась.

– О да! У нее такой громкий, здоровый плач!

– Попробуете покормить её в этот раз до того, как она заплачет? Когда она впервые даст вам знать, что голодна?

– Что… что вы имеете в виду?

Нина взяла тонкую руку молодой матери в свои сильные загорелые ладони.

– Вы прекрасно понимаете, о чём я! Не бойтесь использовать то, что дано вам Богом! Давай прекратим разговоры, чтобы вы могли сосредоточиться на своём ребёнке!

Подчинившись волевой натуре Нины, женщина откинулась на спинку кресла.

Снаружи по лесу прокатился первый утренний дождь, и за окнами заклубился пар. Хут неподвижно стоял у двери, скрестив руки на груди. Высокая медсестра бдительно замерла рядом с ним.

Люцифер боролся с непривычным внутренним смятением. Пытаясь распутать клубок своих эмоций, он с изумлением осознал, что его пульс частит от волнения.

Внезапно молодая мать заговорила:

– Моя малышка проголодалась. Она хочет есть.

– Тогда идите и покормите ее! – спокойно, но властно велела Нина.

Она помогла женщине подняться. Они вместе вышли в коридор. Подходя к детской, Люцифер ускорил шаг и приблизился к ним. Он видел: ребёнок всё ещё спит. Мать тоже это заметила.

– Но она еще спит! – растерянно произнесла она. – Я думала…

– Разве ребёнку обязательно просыпаться, чтобы сообщить о своём голоде? – мягко спросила Нина.

Молодая мать вошла в детское отделение впереди них. Она вынула ребенка из колыбели и прижала его к себе.

Малышка зашевелилась, сморщилась. Её губки задвигались, совершая сосательные движения.

Молодая мать замешкалась, потом распахнула халат и приложила ребенка к груди. Малышка с довольным видом начала жадно сосать.

По знаку Нины остальные тихо вышли, оставив мать с ребёнком наедине.

Когда они отошли достаточно далеко по коридору, Нина торжествующе воскликнула:

– Первый контакт! Ребенок обратился к матери. Сообщение получено и на него дан ответ. Младенец использовал первичное чувство общения вместо того, чтобы учиться полагаться на вторичное! – Нина гордо расправила плечи. – Моему малышу не придется плакать, чтобы сообщить мне, что он голоден, замерз, промок и несчастен!

Люцифера уколола его «новоанглийская совесть». Если во всей этой затее с пси-наследственностью действительно есть смысл, значит, он снова причинил кому-то боль – невольно, но глубоко. Что скажет и почувствует Нина, когда узнает, что у него нет никакого пси-таланта, который он мог бы передать их ребенку?

Но это глухое чувство вины боролось в Люцифере с другим чувством – волнением, которое, как он вдруг осознал, исчезло где-то в первые годы его работы в области пси-исследований. На этом пути из его работы и жизни исчезло чувство удивления. Постоянное повторение одной и той же базовой методики тестирования превратило в «знакомый задний двор» то, что – как там назвал это Хут? – было самым фронтиром науки.

Хут обратился к нему:

– Что вы думаете теперь, доктор Брилл? Возможно ли, в конце концов, что неортодоксальность земной парапсихологии сама нуждается в том, чтобы её встряхнули и избавили от её собственной ортодоксальности?

Люцифер нахмурился.

– Я не хочу вступать с вами в терминологические споры. Но любому уму, приученному к научному подходу, должно быть очевидно, что эксперимент мисс Потейл, хоть он и интересен, был до боли несовершенен с методологической точки зрения. Во‑первых, можем ли мы определить, сообщал ли ребёнок о своей потребности или же пси‑позитивная мать каким‑то образом заранее предчувствовала потребность своего ребёнка? Во‑вторых, будут ли большое количество детей, рождённых от пси‑позитивных родителей, реагировать существенно иначе, чем такое же количество детей, рождённых от пси‑негативных?

– Вспышку молнии можно воспроизвести в лаборатории, – заметил Хут, – но она всё равно останется вспышкой молнии. Мы признаем молнию, мы допускаем её существование, но мы не хотим вечно доказывать в лабораторных условиях, что молния – это на самом деле молния. Если бы некоторые из ваших предшественников-ученых довольствовались этим, ваши города до сих пор освещались бы масляными лампами.

– Сравнение некорректно!

– Не совсем так. Я лишь хотел прояснить свою позицию. Всё дело в цели. Вы видели в наших классах, как дети постарше развивают свои пси-таланты. Ваша жена, возможно, показала нам, как начинать обучение в гораздо более раннем возрасте – когда это особенно важно.

– И всё же, я полагаю, вам потребуются более веские доказательства, дополнительные тесты, чтобы подкрепить «небольшой эксперимент» мисс Потейл.

– Разумеется. У вас есть предложения, доктор Брилл?

В очередной раз Люцифер обнаружил, что его загнали в угол. Но на этот раз он не попытался сбежать.

Поставленная задача заинтриговала его, несмотря на его твёрдое намерение не связываться с этой чепухой. Контролируемый эксперимент – совсем другое дело…

– Возможно, и есть, – ответил он, пощипывая усы и стараясь говорить непринуждённо. – Но вы должны признать, что обоснованная база для экспериментирования не может быть придумана наспех.

– Импровизируйте столько, сколько потребуется, доктор Брилл.

Нину отправили продолжать адаптационную работу с доктором Теймом. Люциферу выделили небольшой закуток рядом с кабинетом Хута. В нем не было почти ничего, кроме стола, табурета, трех голых стен и окна от пола до потолка, сквозь которое туманно светился оранжевый край огромного солнца этой планеты.

Люцифер строчил заметки, рисовал грубые диаграммы, рвал их в клочья и начинал всё заново. На его щеках выступил румянец. Хотя он никогда бы в этом не признался, он не получал такого удовольствия последние пятнадцать лет. Он даже не заметил, как очередной шквал пронесся над мокрыми джунглями, закрыв солнце и забарабанив по окну.

Вошёл Хут в сопровождении служителя, принёсшего обед.

– Сколько здесь сейчас детей? – отрывисто спросил Люцифер.

– Полагаю, около тридцати в возрасте до девяти месяцев.

– У вас есть еще одна детская комната, подобная той, что мы посетили сегодня утром?

– В родильном отделении есть ещё три.

Люцифер объяснил, что ему нужно прямо сейчас. Хут отдал распоряжения, и в родильное отделение доставили ещё трёх младенцев. Каждого разместили отдельно. Двоих уложили в кроватки – они вскоре уснули. Третий, мальчик месяцев восьми, спать отказался. Он успокоился только тогда, когда ему позволили ползать по полу, исследуя незнакомую обстановку. Люцифер быстро внёс поправку в план процедуры и понадеялся, что ребёнок не уснёт до кормления.

Всякий раз, когда он задумывался об этом, он пытался убедить себя, что делает всё лишь для того, чтобы указать на абсурдность теорий Хута.

Когда время кормления приблизилось, три помещённых в термостаты бутылочки с подогретой смесью принесли и расставили по указанию Люцифера в помещениях, непосредственно примыкающих к каждой из детских. Двое детей всё еще спали; третий обнаружил упаковку одноразовых подгузников и методично разрывал её в клочья. Доктор Тейм присоединился к ним, чтобы наблюдать за экспериментом, и привел с собой Нину. Её глаза, следившие за приготовлениями Люцифера, сияли интересом и пониманием. Он лишь коротко кивнул ей и больше не смотрел в её сторону, подавляя мысль о том, что Нина, возможно, уже мысленно переносит этот эксперимент на их ребёнка.

Один из младенцев зашевелился во сне и тихо захныкал.

– Обычно, – пояснил доктор Тейм, – ребёнок в этом возрасте вскоре просыпается и начинает плакать.

Малыш снова завозился, а затем повернулся в сторону комнаты, где стояла одна из бутылочек. Его крошечные губы задвигались, имитируя сосание.

– Как чудесно! – прошептала Нина.

Люцифер взял бутылочку и медленно вышел в коридор.

Младенец выглядел растерянным. Его глазки плотно зажмурились, а личико покраснело. Затем он резко повернул голову вслед за новым положением бутылочки и снова задвигал губами.

Нина, следовавшая за Люцифером, в порыве волнения сжала его руку. Он отдал ей бутылочку, и она поспешила в детскую, чтобы вознаградить ребенка. Его губы жадно впились в соску.

К этому времени зашевелился и второй младенец. Его реакции были гораздо медленнее и неувереннее, чем у первого, но в целом он вел себя так же.

Нина подошла к третьему ребенку, до этого игравшему на полу в детской.

– Люцифер! Скорее сюда! – позвала она.

Ребенок подполз к ближайшей к комнате с его бутылочкой стене, и растерянно ощупывал шероховатую поверхность.

Пригнувшись, так чтобы быть ниже края окна, Люцифер подхватил бутылочку и перенес её на другую сторону комнаты.

На мгновение показалось, что ребенок вот-вот заплачет. Но он развернулся на коленях, распластался на полу, снова поднялся и пополз через комнату. Когда он был на полпути к другому концу детской, Люцифер переставил бутылочку обратно на ее первоначальное место.

Ребенок прополз еще несколько футов, замешкался и остановился. Красная пуговка его носика сморщилась, и две крупные слезинки скатились по круглым щёчкам.

Нина вбежала в детскую, подхватила карапуза на руки, принялась ворковать над ним и сунула соску бутылочки между его ищущими губами.

– Мои поздравления, доктор Брилл, – сказал Хут. – Это начинает соответствовать вашим законам вероятности?

Люцифер изо всех сил старался не выдать своего волнения. Он пожал плечами.

– Еще пять тысяч тестов могли бы что-то доказать – при условии, что вы противопоставите им пять тысяч тестов на детях, чьи предки были пси-негативными.

– Нас не интересуют пси-негативные дети, доктор Брилл.

Люцифер посмотрел ему прямо в глаза.

– А что вас интересует? Думаю, мы имеем право получить разъяснения.

Хут помедлил, а затем кивнул.

– Пожалуй, имеете.

Когда они устроились в кабинете Хута, он встал у окна и скрестил на груди свои огромные бронзовые руки.

– Моя родная планета, – начал он, – тоже входит в систему Капеллы. Мы – древняя раса, но мы не деградируем и не вырождаемся. Наши физические науки – как вы можете судить по тому, что вы здесь, – опережают земные как минимум на 500 орбит.

Он прошелся к двери и снова вернулся к окну.

– Но в нашей одержимости и увлечённости постоянно расширяющимися горизонтами физической науки мы упустили то, что потенциально имело куда большее значение. Мы игнорировали возможности псионической эволюции – игнорировали до тех пор, пока почти не стало слишком поздно!

– Слишком поздно, – выдохнула Нина. – Вот почему ваш разум напоминает машину?

Хут слегка склонил свою массивную голову в её сторону.

– Возможно, именно поэтому, миссис Брилл. То, чем пренебрегает общество – или наше собственное тело – со временем отмирает. Это касается даже пси, доктор Брилл.

– Можете говорить конкретнее? – резко бросил Люцифер.

– Могу. Если бы вы отрывали взгляд от лабораторных приборов достаточно надолго, чтобы увидеть ваш мир таким, какой он есть и каким он был, вы бы узнали, что проявления пси были вполне привычным делом на Земле в тринадцатом и четырнадцатом веках. Но ваша индустриальная эпоха не оставила много места для псионики. Вместе с Дэниелом Дангласом Хьюмом ушли последние из ваших великих талантов!

– Наши тесты с картами выявили множество пси-позитивных людей! – горячо возразил Люцифер. – Вам ли не знать – многие из них сейчас здесь!

– Пси-позитивные люди с подавленными, заблокированными или нереализованными талантами, – ответил Хат. – Пси-позитивные люди, хотевшие быть «нормальными», потому что этого требовало общество… Пси-позитивные люди, стыдившиеся своего таланта и готовые не обращать на него внимания! Да, они у нас здесь… и, что гораздо важнее, у нас здесь их менее закрепощенные дети!

– Ваша логика ускользает от меня.

– Она не ускользала бы, если бы вы вышли за пределы своей ячейки и посмотрели на физические науки вокруг. Некоторые из ваших наиболее смелых генетиков верят, что вскоре человек станет хозяином своей наследственности, и что следующие пять миллионов лет эволюции на Земле станут периодом управляемой эволюции человеческого разума. Это могло бы означать управляемую эволюцию в сторону пси, доктор Брилл – если только земная наука когда-нибудь сможет вырваться из-под ужасного гнета ортодоксальности, а неортодоксальное научное знание научится не попадать в ловушку собственных догм.

Нина не сводила с Хута глаз – следила за ним тем самым неподвижным, напряжённым взглядом, что появлялся у неё в минуты полной сосредоточенности.

– Так мы для вас – питомник! – воскликнула она. – Мы выращиваем растения, которые вернут жизнь вашей почве!

На губах Хута мелькнуло одно из его редких подобий улыбки.

– Вы превосходно свели тысячелетия развития цивилизации и математику эволюции к одной фразе. – Он повернулся к Люциферу. – Достаточно ли велика эта лаборатория для ваших экспериментов?

Люцифер решил ответить вопросом на вопрос:

– А как насчет ваших Гулей?

По тени, набежавшей на лицо Хута, и по слабому вздоху, сорвавшемуся с полуоткрытых губ Нины, Люцифер понял, что совершил ошибку.