– Кто бы мог подумать, мой дорогой Дагоберт! Твое увлечение, ставшее настоящим искусством, приносит тебе все большую славу, – возгласил хозяин дома, окинув взглядом тех, кто снова собрался с ним за одним столом.

По давней договоренности эта встреча происходила дважды в неделю: сам гостеприимный хозяин – Андреас Грумбах, крупный коммерсант и президент Клуба промышленников, его милая и обожаемая супруга Виолет и верный друг семьи – вихрастый господин Дагоберт Тростлер.

– Вот тебе и на! Теперь к тебе, знаменитому детективу-любителю, обращаются охотнее, чем в полицию. Иметь дело с тобой удобнее и дешевле…

– Весьма сомнительный комплимент, – вставил Дагоберт.

– А еще надежнее! На тебя можно положиться в том, что дело в первый же день не станет достоянием общественности. Полиция и суд сами по себе уже подразумевают некоторую публичность: их действия рано или поздно становятся достоянием досужей публики, а это не всегда соответствует желаниям участников расследования, не исключая пострадавшую сторону. Вот и идут к тебе. И знаешь, у меня опять есть для тебя работа, причем срочная. Дело, кажется, непростое.

Госпожа Виолет была оскорблена в лучших чувствах и не преминула вступить в разговор:

– Как, Андреас, случилась какая-то история, а ты мне ничего не сказал?!

– Но, дорогая, я же как раз собирался!

– Ой, сомневаюсь! Просто здесь Дагоберт. А иначе я, возможно, так ничего бы и не узнала…

– Но я уверяю тебя, новость еще совсем свежая! Я сам узнал об этом всего за полчаса до того, как сесть за стол. Молодой барон Фризе просто вне себя!

– Барон Эйген Фризе – член нашего клуба? – уточнил Дагоберт.

– Тот самый юный Фризе, что два года назад женился на госпоже Лихтенеггер? – спросила в свою очередь Виолет.

– Именно так, – подтвердил хозяин дома. – Тот самый. Он в ужасном волнении и обратился ко мне как к старшему другу и президенту клуба, поскольку сам уже не знает, что делать. Я тоже ничем не смог ему помочь, но, зная, что у нас сегодня в гостях будет Дагоберт, посоветовал ему выпить с нами чашечку кофе.

– Что?! Ты пригласил его к нам и только сейчас об этом упомянул, да еще вот так, вскользь?! – возмущению Виолет не было предела.

– Я не думал, что тебя так взволнует перспектива появления на столе еще одной чашечки кофе.

– Дело не в этом, но, возможно, мне бы захотелось лучше одеться! Ладно, рассказывай: что случилось с этим юным Фризе?

– Невероятная история! Понимаю, почему он готов лезть на стену от ярости. Дело было так…

– Прости, дорогой друг, – перебил Дагоберт, – это та самая история, в которой мне отводится некая роль?

– Конечно. Именно поэтому мы о ней и говорим.

– Тогда я попрошу тебя не рассказывать ее мне.

– Ради всего святого, да почему же?! – удивился господин Грумбах.

Виолет тоже запротестовала, ведь ей уже так не терпелось узнать все подробности.

– Ты же сам сказал, – продолжал Дагоберт твердым голосом, – что Фризе вот-вот появится здесь.

– Так и есть, но разве это помешает ввести тебя в курс дела заранее?

– Очень сильно помешает. Видишь ли, я тебе не доверяю.

– Не понимаю.

– Себе я тоже не доверяю. В подобных вопросах важна точность деталей. Тут легко что-нибудь перепутать.

– Но позволь!

– Я услышу твою версию событий. Потом Фризе расскажет свою, а в итоге я уже не смогу вспомнить, какая именно деталь твоя (а значит, скорее всего, неверная), а какая его (а значит, вероятно, правильная). Предвзятость – главный враг расследования. Уж я-то знаю, о чем говорю.

– Ты преувеличиваешь, Дагоберт, и ведешь себя как педант. Дело не настолько запутанное, чтобы я мог исказить его детали или сбить тебя с толку.

– Дорогой Грумбах! Напомню тебе об эксперименте во время нашей партии в вист.

– Каком эксперименте?

– Дело было полгода тому назад. Вы вчетвером играли в клубе. Я же рассказал вам сенсационную историю об одном убийстве, приправив ее самыми разными деталями.

– Теперь вспомнил. Ну и что?

– На следующий день я попросил каждого из вас записать, что именно я рассказывал. Ты был в числе испытуемых.

– Да, именно так, только я считал, что расспрашивают лишь меня одного.

– Все четверо дали свои «показания». Четыре достойных, серьезных человека, заинтересованных в установлении истины.

– Ну и?

– Все четыре версии оказались неверными и настолько различались в ключевых моментах, что могли бы довести следователя до отчаяния. Вот почему я предпочитаю чрезмерную осторожность в таких вопросах.

Спорить с Дагобертом было бесполезно. Ждать пришлось недолго: как только компания поднялась из-за стола, чтобы перейти в курительную комнату, доложили о прибытии барона Фризе. Виолет, продемонстрировав привычную смесь озабоченности и обаяния, взяла на себя полагающуюся ей роль хозяйки. Прошло несколько минут, и мужчины, расположившись в курительной, оказались обеспечены черным кофе и прекрасными сигарами. Дама предпочла сигарету. Она устроилась на своем любимом месте у мраморного камина, справа от нее устроился Дагоберт, слева – барон, а Грумбах занял привычное место за курительным столиком посередине комнаты.

Дагоберт «пошел в атаку» первым:

– Итак, дорогой барон, вы, как я слышал, попали в сложную ситуацию. Мы ждем вашего чистосердечного признания. Поведайте нам, что случилось!

– Да, господин Дагоберт…

Надо сказать, что Фризе, как и большая часть знакомых, называл сыщика просто по имени – никто не мог толком сказать, как это вошло в привычку, но факт остается фактом: в кругу знакомых к Дагоберту обращались только так. Некоторые, возможно, даже не задумывались, что позволяют себе тем самым фамильярность.

– Да, я совершил глупость, но моя вина не так велика, как может показаться. Именно поэтому я не возражаю, чтобы дело обсуждалось в присутствии госпожи Виолет. Мне нужно докопаться до истины. Единственное, о чем прошу, – хранить все услышанное вами в строжайшей тайне. Будет крайне неприятно, если моя жена узнает об этой истории.

Госпожа Виолет торжественно пообещала молчать, за что молодой человек крайне любезно поблагодарил ее и выразил надежду, что свойственные женщинам тактичность и проницательность сыграют свою роль в раскрытии этого дела.

– Но более всего, – продолжал он, – я рассчитываю на ваше знаменитое мастерство, господин Дагоберт. Господин президент обнадежил меня, сказав, что вы способны мне помочь.

– Я к вашим услугам, барон.

– Итак, пожалуй, начну. Моя жена вот уже месяц лечится в Франценсбаде[42]. Можете себе представить, каково приходится одинокому «соломенному вдовцу», коротающему лето в городе.

– Ну, в таких ситуациях обычно помогает терпение.

– Так я и терпел. И вот в один прекрасный летний вечер, спасаясь от глубокой тоски, в компании друзей я отправился в знаменитую «Венецию в Вене»[43]. Особенно нас привлекала звезда сцены – знаменитая «драматическая танцовщица» из Петербурга, княгиня Феодора Оболинская[44].

– Верю! – понимающе кивнул Дагоберт, считавший себя искушенным светским львом.

– Она того стоила. Феноменальная особа, чью красоту подчеркивали многочисленные украшения огромной ценности. Ходили слухи, что она даже была близка с…

– Я знаю эту легенду, – перебил Дагоберт, – и что дальше?

– Нет, Дагоберт, – вмешалась госпожа Виолет, – нельзя же обрывать рассказ на самом интересном месте! Так вы говорите, барон, она действительно была… его фавориткой?

– Так говорят.

– Возможно, она сама распускает эти слухи, – заметил Дагоберт. – Это неплохой рекламный ход.

– Возможно! – согласился молодой барон. – Но не в этом суть. Она нам очень понравилась. И вот кто-то из нашей компании (конечно, не я!) предложил послать ей в артистическую уборную наши визитки. В прилагавшейся записке содержалась нижайшая просьба удостоить нас чести и отужинать после представления в шампанском павильоне.

Госпожа Виолет лишь всплеснула руками, возмущаясь развязностью современных молодых людей.

– Она согласилась, – продолжал барон Фризе, – и мы прекрасно провели время.

– Когда это все происходило, если позволите? – спросил Дагоберт, доставая карандаш и записную книжку.

– Точно не помню.

– Но это может быть важно.

– Возможно. Однако, когда ужинаешь с танцовщицей, не думаешь, что будешь отчитываться перед сыщиком. Вечер прошел очень мило, а мне посчастливилось заслужить ее особое внимание. В конце концов я удостоился чести проводить ее домой в фиакре.

– Ого!

– Позвольте, господа! Разумеется, только до ворот ее дома! Там мы и распрощались. Это же само собой разумеется! Забыл упомянуть, что княгиня пришла не одна, а с матерью – и это была отнюдь не театральная «мамаша». Сходство между женщинами было несомненным, а поведение княгини-матери безупречно аристократичным. Знакомство состоялось и продолжилось. Впоследствии я несколько раз случайно оказывался на ее спектаклях без друзей.

– Случайно?!

– Так точно, милостивая госпожа. Такие случайности иногда происходят. Такова жизнь. Но заверяю вас, все было в строжайших рамках приличий. Дамы регулярно бывали у меня с визитами, после которых я всегда провожал их домой до ворот.

– Невиннейшая идиллия, – заметил Дагоберт. – Хотя я бы не хотел оказаться на вашем месте, барон.

– Почему? Все это было весьма приятно. Но вот последствия…

– Этого-то мы и ждем.

– Однажды княгиня-мать от имени дочери объявила, что пришла пора им отплатить за мое гостеприимство. Я просто обязан отужинать у них. Приглашение было мною принято. День назначен. Ужин состоялся.

– Когда? – поинтересовался Дагоберт.

– Вчера.

– Вчера?! Мертвые скачут быстро[45], барон. Продолжайте!

– Дамы не стали пользоваться услугами своих домашних поваров, а заказали доставку блюд от Захера[46]. Я знаток его меню и в курсе, что такая трапеза обходится по пятьдесят крон с персоны – весьма прилично. Все прошло чинно, мы расстались довольные друг другом.

– Это было вчера вечером! – воскликнула госпожа Виолет удивленно.

– Скорее, сегодня ночью. Мы встретились после спектакля, и было уже за два, когда я откланялся.

– И уже сегодня вам понадобилась помощь Дагоберта? Как же так вышло?

– Дело действительно странное. Я еще не встал, когда мне доложили, что прибыл лакей княгини по чрезвычайно срочному и неотложному делу. Что ж, я принял его. Он принес письмо от своей хозяйки.

Дагоберт выпрямился в кресле, было видно, что дело, наконец, заинтересовало его по-настоящему.

– В письме она сообщила мне…

– Остановитесь, барон! – перебил Дагоберт. – Письмо, скорее всего, при вас? Нам важно знать его точный текст.

– Конечно.

Он достал письмо и начал читать его вслух:

– «Дорогой друг, mille remerciments[47] за чудесный вечер, которым мы Вам обязаны. Я всегда буду вспоминать его с удовольствием. Вы были так восхитительно беззаботны, но сегодня нам придется быть серьезнее. Завершите же Ваш любезный розыгрыш и верните мне через подателя сего кольцо с крупным рубином. Искренне Ваша, Феодора О.»

– Неужели вы в самом деле взяли кольцо, барон? – удивилась госпожа Виолет.

– Разумеется, нет! Ничего подобного! Я растерянно смотрел на лакея, пытаясь вспомнить, о каком кольце идет речь, но тщетно. Я не пил столько, чтобы совершать подобные глупости. Из гостей я ушел в трезвом уме. Княгиня живет на Коловратгассе, я – на Кертнерринге. Я отлично помню, как неспешно шел, по пути забрел в кафе, просмотрел там иллюстрированные журналы. Помню даже отдельные картинки и подписи к ним! Совершенно исключено, чтобы вино настолько помутило мой рассудок. Я спокойно ответил лакею, что ничего не знаю о кольце и больше ничего не имею сказать. Но тут вышла заминка. Лакей, оказывается, получил четкие указания. Он почтительно заметил, что был свидетелем «розыгрыша»: якобы при прощании я положил кольцо в боковой карман своего пальто. Это было уж слишком! Княгиня действительно показывала мне после ужина свои драгоценности, но чтобы я вздумал похитить у нее кольцо – полный абсурд! Я велел подать пальто, которое уже висело в шкафу. И – о ужас! – в боковом кармане лежало кольцо!

Виолет рассмеялась:

– Может, это сама княгиня пошутила, чтобы подразнить вас, барон?

– Увы, милостивая госпожа, шутка быстро перестала быть смешной. – Барон потупился, а его лицо приняло самое мрачное выражение. – Кольцо оказалось чрезвычайно ценным: крупный рубин в обрамлении шести великолепных бриллиантов. Что мне оставалось? Я вернул его лакею, принеся извинения за непонятную ситуацию. Но это было только началом!

Дагоберт ехидно заметил:

– Так я и предполагал.

– Не прошло и получаса – я как раз завтракал, – как лакей явился вновь. С новым письмом.

Барон развернул листок и зачитал дрожащим голосом:

– «Милостивый государь! Ни хорошие, ни дурные шутки не должны заходить слишком далеко. Ваш розыгрыш принял весьма серьезный оборот. Камни в возвращенном Вами кольце – поддельные. Между тем в моем украшении они были настоящими, что подтвердит придворный ювелир Георг Фридингер, у которого я приобрела это кольцо менее месяца назад. Его стоимость равнялась шести тысячам крон (что также может засвидетельствовать г-н Фридингер). Ожидаю либо незамедлительной уплаты указанной суммы, либо, что предпочтительнее, возврата подлинных камней. Если к четырем часам сегодняшнего дня вопрос не будет урегулирован, я буду вынуждена передать решение дела моему адвокату, придворному и судебному советнику[48] д-ру Валериану, поскольку мне уже послезавтра необходимо уехать для принятия ангажемента в Париже. С уважением, княгиня Феодора Оболенская».

– Это немыслимо! – возмутилась госпожа Виолет. – Чистейший шантаж!

– Или мошенничество, – мрачно добавил барон, – а точнее, и то и другое. И, боюсь, у нее все получится.

Дагоберт резко подался вперед:

– Вы же не собираетесь дарить этим негодяям шесть тысяч крон?!

– Уже собрался, если бы господин президент не отговорил меня.

Грумбах кивнул:

– И правильно сделал.

– Да, это было бы безумием, – вздохнул барон, – но скандала следует избежать любой ценой. Эта особа прекрасно все понимает, потому и действует столь напористо. Во-первых, моя жена ни в коем случае не должна узнать об этой дурацкой истории. Понятно, что она сделает совершенно неверные выводы, хоть я и невиновен. Не хотелось бы омрачать наш счастливый брак из-за подобной чепухи. Во-вторых, ведь я владелец фабрики и веду крупное дело. Представьте, какое впечатление произвела бы подобная история в деловых кругах! Доктор Валериан, думаю, позаботился бы о том, чтобы этот «интересный случай» был освещен в прессе как следует. Нет уж, лучше заплатить отступные, хоть шесть тысяч и дороговато.

Грумбах покачал головой:

– Допустим, вы заплатите, но уступка шантажистам – путь в никуда. Стоит пойти у них на поводу лишь один раз, и только раздразнишь их аппетит. Последуют новые попытки вас ограбить, и ведь придется подчиниться, иначе получится, что первая жертва была принесена напрасно. А в конечном итоге можно оказаться в ситуации, когда вы не только заплатили за урок, который вам преподали, но вдобавок все равно ввязались в скандал, то есть оказались выпороты дважды. Тогда уж лучше сразу получить все сполна, чем позволить пожизненно заковать себя в цепи.

Виолет склонна была согласиться с этим мнением:

– Я тоже считаю, что надо бороться за правду и вывести мошенников на чистую воду.

Барон горько усмехнулся:

– Вам легко говорить, сударыня. Возможно, именно потому, что вы – женщина.

– Напротив! Женщина как никто другой понимает весь ужас публичного скандала. Но в данном случае…

– Сударыня, вы недооцениваете силу общественного мнения в коммерческих кругах. Мой авторитет будет подорван. Пусть это мещанские предрассудки, но против них не пойдешь. Как и против предубеждения оскорбленной супруги. Поэтому я готов на любые жертвы, лишь бы избежать огласки. – Он повернулся к Дагоберту: – Что скажете вы? Господин президент дал мне надежду, что вы найдете выход из сложившейся ситуации.

Дагоберт мрачно пробурчал:

– Скажу только одно, что я в бешенстве! Опять приходится юлить, вместо того чтобы пойти единственно правильным путем – арестовать всю эту шайку.

– Вы имеете в виду княгиню?

– Всю шайку! Но вместо этого придется разводить всю эту дипломатию.

– Но вы же понимаете, господин Дагоберт…

– Конечно, понимаю. И не виню вас, барон. Такое могло случиться с каждым из нас.

– Но вы хотя бы холосты! – возразила госпожа Виолет.

– Не только холост, но и, пожалуй, несколько осторожнее нашего молодого друга. Что же касается самого дела, то оно проще, чем мне хотелось бы. Раскрыть его – невелика честь. Ловушка поставлена слишком грубо. С этим справилась бы и полиция, мне даже не следовало бы беспокоиться об этом.

– Но вы же знаете, господин Дагоберт, что я не могу обратиться в полицию!

– Знаю, и это меня хоть как-то примиряет с ситуацией. Тогда передайте вашей обворожительной знакомой, что, раз ей так хочется, вы будете в ее распоряжении завтра в четыре часа дня у ее адвоката, придворного и судебного советника доктора Валериана. Пусть только захватит с собой и придворного ювелира Фридингера. Он, кстати, судебный оценщик, так что сможет вполне достоверно оценить купленное у него кольцо.

По мере того как барон выслушивал эти предложения, он все больше удивлялся, а глаза его делались все шире.

– Позвольте, господин Дагоберт, – сказал он, слегка сбитый с толку, – я, конечно, готов заплатить, раз уж нельзя иначе, но все же не понимаю, зачем вы хотите загнать меня в логово льва. Мне было бы куда спокойнее, если бы все происходило у моего адвоката. Я буду выглядеть жалко среди этих людей и окажусь полностью в их власти. Княгиня, ее адвокат, ее ювелир, они ведь сделают со мной что захотят и с удовольствием затянут петлю на моей шее.

– Это самый правильный состав специалистов, можете мне поверить.

– Но по крайней мере я возьму с собой своего адвоката!

– Нет смысла, дорогой барон. Не следует посвящать в это дело еще больше людей. Вашим адвокатом буду я.

– А, это меня, пожалуй, успокаивает.

– Я буду на месте ровно в четыре. Милостивая госпожа, вы, наверное, хотели бы как можно скорее узнать, чем все завершится?

– Конечно, горю желанием!

– Тогда вам просто нужно пригласить барона и меня к завтрашнему обеду.

– Я сделаю это с радостью. Но, Дагоберт, вы же знаете, мы садимся за стол в пять.

– Знаю. Именно поэтому, милостивая госпожа, я назначил встречу на четыре. К пяти все уже завершится, и мы уже будем сидеть за вашим столом. Кстати, госпожа Виолет, я бы порекомендовал вам… Вы же знаете, как я люблю помогать вам в домашних хлопотах? Так вот, я бы порекомендовал вам поставить на лед пару бутылок шампанского. Это необходимо сделать ради нашего молодого друга, раз уж он будет праздновать свою победу. Что до меня лично, я останусь верен вашему восхитительному и знаменитому рюдесхаймскому вину[49]. Его тоже следует охладить.

– Не беспокойтесь, господа, каждый найдет у нас что-то по своему вкусу!

Барон тут же принялся извиняться, заверяя, что никогда не позволил бы себе навязываться, но Дагоберт прервал его:

– Милостивая госпожа, нам следует взять этого молодого человека под нашу опеку, дабы он не натворил новых глупостей. Вы же видите, что за ним необходим присмотр.

На следующий день Дагоберт позволил себе небольшую шутку: он явился в дом Грумбаха ровно в пять часов пополудни, с последним ударом часов. Его сопровождал молодой барон. Госпожа Виолет пошутила в свою очередь: ровно в пять на столе уже дымился суп. Это был своеобразный комплимент Дагоберту и выражение высшей степени доверия к его словам.

– Про шампанское я даже не спрашиваю, – проговорил Дагоберт, усаживаясь за стол.

– Оно уже на льду.

– Разумеется, так же как и мое рюдесхаймское вино.

– Оно будет как раз нужной температуры. Вообще, Дагоберт, я приготовила прекрасный праздничный обед, и если окажется, что мы остались в дураках, то вина будет не на мне.

– Не беспокойтесь, сударыня, – воскликнул молодой барон, – полная победа на всех фронтах!

В доме Грумбаха знали, что Дагоберт не любит говорить о делах за столом, пока прислуга рядом. Поэтому лишних вопросов никто не задавал, а беседа шла о посторонних вещах. Лишь когда все снова собрались в курительной комнате и, взяв кофе, без помех расселись по привычным для них местам, Виолет дала волю долго сдерживаемому любопытству и потребовала самого подробного отчета.

– Господин Дагоберт был просто великолепен! – восторженно воскликнул молодой барон. – Наш триумф был полным, а поражение противника – сокрушительным. Дело обстояло так… Я могу рассказать, господин Дагоберт?

– Конечно, слово за вами, дорогой друг, но сначала позвольте мне изложить предысторию, о которой вы и сами еще не знаете. Без этого ваше повествование будет неполным. Времени у меня было мало – дело-то срочное. Я назначил встречу на четыре, и нам надо было успеть к этому времени, тем более что княгиня тоже собиралась вскоре уехать. Утро я использовал достаточно продуктивно. Мне нужно было сделать две вещи. Во-первых, навести справки в полиции…

– Скажите, ради бога, вы ведь не делали этого официально? – испуганно воскликнул барон.

– Это было бы против нашей договоренности. Прежде всего, мне требовалось понять, с кем мы имеем дело. Думаю, излишне говорить, что в титул этой «княгини» я не поверил с первой же минуты, как услышал о ней. Я всегда питал и, кажется, не без оснований, недоверие ко всем этим «благородным» принцессам варьете. Есть две инстанции, которые не понимают шуток: налоговая служба, но в данном случае это нас не касается, и полиция. В полиции у меня имеются хорошие связи. Обер-комиссар Вайнлих из уголовного отдела, которому я уже не раз оказывал самые разные услуги, вызвался помочь мне с этим деликатным вопросом. Я посмотрел регистрационные удостоверения и нашел информацию не только о «княгине», но и о ее «свите». Как я и ожидал, в документах фигурировала некая Мария Обличева, «именующая себя княгиней Феодорой Оболинской». Полиция в этом вопросе достаточно лояльна. Если артистка на афише хочет красоваться под звучным псевдонимом – пусть! Лишь бы личные документы были в порядке. И в самом деле, на подмостках порой можно встретить даже царствующих особ. Была же, например, «императрица Сахары». Да и королей хоть пруд пруди: короли жонглеров, короли, рвущие цепи на потеху публике, и так далее! Удостоверение о регистрации сообщило об этой «княгине» и еще кое-что: возраст тридцать пять лет. Что с вами, барон?

– Тридцать пять лет?!

– Надеюсь, это пока не является преступлением? – заметила госпожа Виолет, слегка задетая искренним ужасом барона.

– Нет, конечно же, нет, – поспешно пробормотал тот. Однако вид у него был все еще ошеломленный.

– Вы, вероятно, считали ее значительно моложе? – с жестоким упорством продолжал допытываться Дагоберт.

– Намного, намного моложе!

– Что ж, полиции надо говорить правду. Так безопаснее. За предоставление ложных сведений голову, конечно, не отрубят, но придется предстать перед судом. А этот факт непременно попадет в газеты, вот где ужас. В документах были и другие детали. Пожилая дама, как мы, впрочем, и не сомневались, действительно приходится ей матерью. Но куда интереснее то, что слуга, удостоивший вас визитом, – ее брат!

– Странное семейство! – воскликнула Виолет.

– Но весьма предприимчивое, как мы чуть было не убедились и как не раз убеждались другие, – продолжал Дагоберт. – Разобравшись с полицией, я решил изучить среду обитания «княжеских особ».

– Вы хотите сказать, – изумился барон, – что были у нее дома?!

– Именно так. Я был у нее дома, причем целый час.

– Но она же ни словом об этом не обмолвилась!

– Потому что не знала.

– Может, ее не было дома?

– Она была дома, да еще и в прелестном неглиже.

– Не понимаю!

– А мы уже привыкли к его фокусам, – заметила госпожа Виолет. – Расскажите, Дагоберт, как вам это удалось.

– Дом, где она живет, обслуживается Международным электрическим обществом. Среди моих многочисленных званий и обязанностей у меня есть пост в правлении этого общества. Следует сказать, что до сего момента я уделял этому факту прискорбно мало внимания. Но теперь пришлось о себе напомнить. Я вызвал монтера и дал ему нужные указания. Затем, облачившись в синюю рабочую рубаху, отправился вместе с ним, с лестницей на плече. Мое лицо скрывали огромные автомобильные очки и бесформенная кепка шофера с большим козырьком.

– Должно быть, вы были прекрасны! – рассмеялась госпожа Виолет.

– Да. Но в данном случае это было не столь важным. Я рассчитывал, что непосвященные вполне могут поверить, будто работник электрического общества выглядит именно так. Мы поднялись наверх, причем говорил исключительно монтер, а я, держа свою лестницу, старался находиться в тени. Мой «напарник» заявил, что в доме произошло короткое замыкание и мы должны немедленно проверить все провода. Пока он говорил, я уже поставил лестницу и взобрался по ней, осматривая с самым невозмутимым видом что-то под потолком. Так я, оставаясь незамеченным, изучил все комнаты и, покидая дом, мог собой гордиться, поскольку достиг цели. Я узнал все, что хотел.

– И что же вы там разведали, Дагоберт? – спросила Виолет.

– Кое-что важное. Апартаменты господ не представляли никакого интереса, зато комнаты прислуги оказались весьма любопытны, и я провел там немало времени.

– Что же вы нашли?

– А вот это станет понятно из рассказа нашего друга, которому я больше не буду мешать.

– Действительно, господин Дагоберт, – задумчиво проговорил молодой барон, – ваш отчет о подготовительных действиях был необходим. Теперь многое стало понятно. Но позвольте мне самому рассказать госпоже Виолет и любезному господину Грумбаху о дальнейших событиях. Мне важно изложить это лично, поскольку господин Дагоберт из скромности, вероятно, не станет должным образом освещать свои блестящие действия.

Он откашлялся и продолжил:

– Когда мы прибыли, все уже собрались: доктор Валериан, придворный ювелир Фридингер, княгиня с матерью и даже тот самый лакей. Едва мы вошли, как адвокат тут же набросился на меня с заверениями, что ему крайне неприятно и все такое прочее в том же духе. Это был настоящий поток слов, в который к тому же вплетались реплики княгини и ее матери. Можно было сойти с ума! Но господин Дагоберт положил конец этому хаосу, заявив, что так вести переговоры невозможно. Прежде всего он поблагодарил за доверие, проявленное к нему как к председателю этого собрания…

– Погодите, – перебила госпожа Виолет, – разве его избрали председателем?

– Нет! – усмехнулся Дагоберт. – Но председатель был нужен, а в той компании почему-то не нашлось никого лучше меня.

– Итак, господин Дагоберт взял руководство на себя, – продолжил барон. – Он гарантировал полную свободу слова, но потребовал, чтобы говорили по очереди. Затем предложил адвокату княгини изложить суть дела и конкретные претензии. Адвокат попытался уклониться: мол, учитывая деликатность ситуации, лучше урегулировать все конфиденциально. Он предложил удалиться со мной для приватной беседы. Господин Дагоберт резко отверг это предложение. Для нас, заявил он, в деле нет ничего постыдного, и мы не боимся даже самой широкой огласки. Пусть адвокат смело приводит все факты.

«Если вы сами того желаете…» – процедил доктор Валериан и изложил уже известную вам историю. Закончил он так: «И теперь я требую, чтобы барон Фризе наконец дал объяснения!»

Господин Дагоберт тут же лишил меня слова, заявив, что барон, разумеется, не станет ничего объяснять. Более того, он сказал, что любой ответ на подобный вздор был бы ниже моего достоинства. Потом добавил, что готов извиниться за выражение «вздор» – возможно, оно не совсем парламентское, но употреблять более подходящее по смыслу слово «подлость» ему бы не хотелось. Он сказал, что крайне удивлен, как адвокат уровня доктора Валериана опустился до участия в такой грязной истории.

Тут доктор Валериан вспылил: «Я не позволю делать мне подобные замечания! Я сам прекрасно знаю, чем мне заниматься. Если это грязная история – а я и не спорю, – то виноваты в том не я и не мои клиенты. И мы не отступим от защиты своих прав, даже если противник – высокопоставленное лицо, чьи шутки или умопомрачения требуют разбирательства».

«Вы красиво говорите, господин доктор, – спокойно ответил господин Дагоберт, – но вынуждены будете отступить. Готов дать письменное заверение, если хотите. Мы скоро проясним суть дела».

Затем он внезапно повернулся к княгине: «Госпожа Обличева, вам есть что добавить?»

При этих словах адвокат и придворный ювелир удивленно переглянулись, а в прекрасных глазах «княгини» вспыхнул гнев.

«Если мне позволено будет что-то заметить, – ответила она, задыхаясь от волнения, – то лишь то, что я здесь не для того, чтобы выслушивать оскорбления!»

«Никто и не думает вас оскорблять. Я лишь хотел отметить, что мы здесь не в варьете и не в театре. Именно поэтому для нас вы здесь – не кто иной, как госпожа Обличева».

«Сейчас это не имеет никакого значения. Я лишь требую, чтобы барон вернул мне мое кольцо».

«Законное требование. Если господин барон взял кольцо, то он должен его вернуть».

«Именно так, причем настоящее, а не подделку! Я не позволю себя обманывать».

«Хорошо».

«Господин придворный ювелир Фридингер должен мне подтвердить…»

«Господина ювелира мы как раз сейчас и выслушаем. Но прежде позвольте мне задать несколько вопросов вашему слуге».

«Пожалуйста».

Слуга вышел вперед.

«Ваше имя?»

«Симон».

«Хорошо. Итак, Симон, вы тоже видели, как господин барон при прощании с вашей госпожой положил упомянутое кольцо в боковой карман своего пальто?»

«Да, я это видел».

Симон говорил по-немецки так же бегло, как и его госпожа.

«Это могло бы стать весомым доказательством. Хотя вопрос, считать ли вас надежным свидетелем, остается открытым. Но об этом чуть позже. Сейчас я хотел бы прояснить кое-что другое. Вчера в половине десятого утра вы доставили господину барону сообщение. Это так?»

«Да!»

«Затем вы забрали кольцо, отнесли его домой, ваша госпожа написала еще одно письмо, и вы к десяти часам снова были у господина барона. Это тоже верно?»

«Да, это так!»

«Но у меня не сходится время. Я прошел расстояние от конца Коловратгассе до начала Кертнерринга в хорошем темпе. Меньше чем за пятнадцать минут это сделать невозможно. Туда и обратно – получается тридцать минут, а значит, не остается времени на составление письма, которое, судя по всему, было написано отнюдь не второпях, а очень продуманно и аккуратно».

«Тогда, вероятно, мне потребовалось больше получаса, чтобы вернуться назад».

«Господин барон придерживается противоположного мнения, но ваш ответ хорош, Симон. Наша слабость в том, что мы не засекали время вашего отсутствия по часам. Однако у нас все же возникает мысль, что дело было подстроено, что вы вообще не ходили домой, а написанное письмо уже лежало у вас в кармане. Но не волнуйтесь попусту. Мы не можем этого доказать».

«Я ничего не знаю ни о каких подстроенных делах, ни о каком подготовленном письме!»

«Не знаете, ну и прекрасно; но все же вам известно больше, чем вы рассказываете. Видите ли, когда я спросил, как вас зовут, вы сказали: Симон. Почему вы не сказали сразу: Симон Обличев?»

Валериан и придворный ювелир снова удивленно переглянулись, но господин Дагоберт спокойно продолжил: «Почему вы сразу не прояснили ситуацию, сообщив, что вы – брат госпожи Обличевой?»

Тут Обличева снова вспыхнула, ее глаза гневно сверкали.

«Я вижу, здесь только и думают, как бы унизить меня. Если это способ отклонить выполнение моих требований, то у вас ничего не выйдет».

«У нас вовсе нет подобной цели, сударыня, но вы же сами должны признать, что любой судья усомнится в показаниях такого свидетеля. Однако мы исполним ваше желание и перейдем, наконец, к теме кольца. Господин придворный ювелир, прошу вас! Пожалуйста, внимательно осмотрите кольцо».

«Я уже это сделал».

«Оно было куплено у вас?»

«Да. Только камни тогда были настоящими. Эти – фальшивые».

«Разумеется, они были настоящими. Вообще, господин Фридингер, я хотел бы с самого начала подчеркнуть, что мы нисколько не сомневаемся в вашей компетентности. Напротив. Вы – судебный эксперт. Для нас это очень важно, и мы вам всецело доверяем. Скажите, какова была цена кольца?»

«Кольцо стоило шесть тысяч крон, и эта цена была справедливой».

«Ваша фирма известна своей надежностью. Мы не оспариваем оценку. Теперь мы знаем, что подмена камней была совершена уже после продажи кольца».

«Само собой».

«Вы утверждаете, что достаточно внимательно осмотрели поддельные камни. Эта подделка качественная или грубая?

«Очень искусная».

«Не могли бы вы, господин эксперт, объяснить нам разницу между хорошей и плохой подделкой?»

«Это просто. Плохая видна сразу, хорошая же требует от глаза знатока некоторых усилий».

«Госпожа Обличева мгновенно обнаружила подмену».

«Да, но госпожа… то есть княгиня Оболинская, как я убедился, большой знаток драгоценностей».

«Мы этого не отрицаем. Теперь еще один вопрос, господин Фридингер. Нам чрезвычайно интересно узнать о методах подделки».

Эксперт развел руками: «Это целая наука. Есть два способа. Первый – замена камней на менее ценные, но все же натуральные».

«Это наш случай?»

«Нет. Здесь использованы стразы».

«Что такое стразы?»

«Стекло с высоким содержанием свинца – больше, чем в хрустале. Его делают из кремнезема, тонко молотого горного хрусталя, селитры, оксида свинца и борной кислоты. Эти компоненты, с добавлением красителей, плавят в гессенских тиглях…»

«В тиглях?!»

«Да, в тиглях, в течение двадцати четырех часов при постоянной температуре. Если в отливке образуются пузыри, весь процесс начинают заново».

«Любопытно. Затем, видимо, идет огранка – дело кропотливое».

«Требующее большого терпения, да».

«Вы сказали, что эта подделка качественная. На чем основано ваше мнение?»

«Чистая отливка без дефектов, идеально подобранный оттенок рубина. Но главное – огранка. Обработка камней воспроизведена с ювелирной точностью».

«Одним словом, ее автор – мастер высочайшего класса, достойный похвалы. И последний вопрос, господин Фридингер: сколько времени потребуется даже опытному мастеру на всю эту сложную работу?»

«Минимум две недели».

«Две недели. А если очень-очень срочно?»

«Тогда восемь, может, шесть дней».

«Благодарю. Теперь вопрос к вам, доктор Валериан! Обратите внимание на хронологию: позавчера – вернее, вчера, поскольку было более двух часов ночи, – якобы было похищено кольцо (раньше такого произойти не могло, поскольку свидетель видел саму „кражу“). Менее чем через восемь часов появляется искусная и сложная в изготовлении подделка. Я спрашиваю вас как уважаемого адвоката: неужели вас ничего не смущает?»

Доктор Валериан побледнел. Через мгновение он встал и произнес сдавленным голосом: «У меня есть заявление… и извинение. Я хочу извиниться перед бароном Фризе, чье прощение я когда-нибудь надеюсь получить. Мое заявление адресовано всем присутствующим: я слагаю с себя полномочия представителя княгини Оболинской».

«Таким образом, мы фактически закончили наше разбирательство, – снова взял слово господин Дагоберт, – мне остается лишь указать на тот факт, что в данный момент мы имеем исключительное удовольствие видеть в своем кругу того самого талантливого ювелира, который принимал участие в изготовлении этого кольца. Вы, дорогой Симон, скрыли от нас еще кое-что интересное, а именно, что вы – золотых дел мастер».

«Кто это сказал?!»

«Я. И можете мне поверить, так оно и есть. Ваши тонкие инструменты и красивые гессенские тигли вы держите в безукоризненном порядке, только вам следует прятать их немного тщательнее, если уж вы так хотите сделать из своего ремесла секрет».

Вы должны признать, милостивая госпожа, – подытожил барон свой рассказ, – что господин Дагоберт показал себя настоящим мастером своего дела.

– Я знаю, что Дагоберт мастер. Но вы должны нам сообщить еще кое-что, дорогой барон. Вы же не отпустили эту… княгиню просто так?

– Господин Дагоберт обошелся с ней милостиво. Он сказал, что теперь и он хочет продемонстрировать заранее подготовленное письмо. Он тут же достал его из кармана и заставил подписать его сначала «княгиню», а затем и всех присутствующих в качестве свидетелей. Обличева письменно признала себя виновной в попытке мошенничества и вымогательства, подтвердила, что не имеет никаких претензий к барону Эйгену Фризе, а затем даже поблагодарила за то, что ее не передали уголовному суду.

– Все это очень мило, – заметила госпожа Виолет, – но я нахожу такое решение слишком мягким. Мошенница не должна была отделаться так легко!

– Вы забываете одно, милостивая госпожа, – парировал Дагоберт, – что любое другое решение было бы чревато оглаской. А ее следовало избежать любой ценой.

– Понимаю. Надеюсь, однако, что это послужит уроком нашему молодому другу. Не следует ввязываться во что-то, о чем нельзя рассказать своей жене!