Андреас Грумбах и его супруга, госпожа Виолет, как раз садились за стол, когда вошел Дагоберт. Его появление стало для супругов приятнейшим сюрпризом. Они не видели его два месяца, с той поры, как он буквально пропал без вести, исчез в неизвестном направлении.

– Как мило с вашей стороны, Дагоберт, что вы находитесь в добром здравии! – радостно воскликнула госпожа Виолет, в то время как Грумбах сердечно пожимал ему руку.

– Признаю, это с моей стороны действительно очень мило, хотя, честно говоря, все могло бы быть…

Дагоберт не договорил, а расспрашивать его не стали. Супруги Грумбах хорошо знали, что, пока рядом находится прислуга, излияний от их друга можно не ждать. Так что пока они втроем лишь обменивались любезностями и перекидывались ничего не значащими фразами.

Лакей, подававший суп, будучи прекрасно обученным, не стал дожидаться знака хозяйки, а тут же принес прибор для гостя. Госпожа Виолет сгорала от любопытства, и не без причины: два месяца от их доброго знакомца не было ни слуху ни духу – немыслимо! Лицо Дагоберта было бледным, как после болезни, а его знаменитый вихор показался ей еще более замысловатым, чем прежде. Она знала о его страсти – изображать из себя детектива-любителя, влезать в дела, которые его не касаются, и порой попадать в весьма опасные переделки. При этом Виолет была очень благодарна Дагоберту за то, что благодаря своему острому уму и таланту к расследованиям тот не раз выручал их семью в сложных ситуациях.

Когда лакей ненадолго вышел, она не удержалась и шепнула:

– Вы были в отъезде, Дагоберт?

– Да, совершил небольшое незапланированное путешествие…

– Куда?

– В Прессбург[27].

– Всего час езды от Вены – разве это путешествие!

– Все-таки около шестидесяти километров.

– Но что можно делать два месяца в Прессбурге, да еще зимой?!

– Вы абсолютно правы. Дело в том, что мой обратный путь оказался чуть длиннее – примерно на две тысячи километров. Я возвращался через Ментон[28].

Разговор прервался, поскольку вернулся лакей. Госпожа Виолет знала, что после обеда, попивая кофе в курительной комнате, Дагоберт наверняка расскажет о своих приключениях. Вот только сил дожидаться этого момента у нее не было.

– Вы, конечно, ездили… по делам, Дагоберт?

– Отвечу так же, как Ференц Лист ответил в свое время одному властителю, спросившему, много ли тот заработал в Вене: «Я не зарабатываю, ваше величество, я создаю музыку».

– Можно сказать, что я имела в виду именно музыку, Дагоберт!

Смысл этой фразы мог бы быть истолкован посторонним человеком совершенно неверно. Дело в том, что Дагоберт действительно страстно любил музыку и считал себя не просто дилетантом, а знатоком. Но госпожа Виолет, конечно, имела в виду не это. Для нее куда интереснее была иная страсть Дагоберта – его детективные расследования.

Когда небольшая компания перешла в курительную комнату, госпожа Виолет, все еще подозревавшая, что ее необычайно бледный гость не совсем здоров, проявила почти материнскую заботу, усадив его поближе к своему любимому месту у камина. Хозяин дома занял привычное кресло у столика в центре комнаты. Был подан сладкий кофе, мужчины взяли сигары, а госпожа Виолет – сигарету.

– Вы, конечно, снова ввязались в какую-то безумную авантюру, Дагоберт, – начала госпожа Виолет.

– Безумно безумную, сударыня!

– Когда-нибудь это плохо для вас кончится, Дагоберт. Я вас столько раз предупреждала.

– Каждый сам выбирает, чем наполнять свою жизнь. Знаете, о чем я больше всего мечтаю?

– О да, больше всего вам хотелось бы… сочинять музыку.

– Этим я и так занимаюсь. Но самые сокровенные желания обычно касаются того, чего не умеешь.

– Так чего же вам больше всего хочется?

– Писать новеллы.

– Но… Дагоберт!

– Но раз уж мне не дано – увы! – то хотя бы стараюсь проживать их.

– Новеллы, случившиеся в жизни, – это уже кое-что, возможно, они окажутся даже лучше, чем написанные.

– Лучше ли, не берусь утверждать, госпожа Виолет! Жизнь невероятно изобретательна в том, что касается сочинительства, но не всегда соблюдает художественные каноны. Там, где по всем правилам жанра нужна невинно страдающая героиня, ее обычно не оказывается, равно как и благородного барона, способного всех спасти благодаря своему героизму и здравомыслию. Так что мои «новеллы» получаются довольно безыскусными и редко завершаются ко всеобщему удовлетворению.

– Мой дорогой Дагоберт, все это, конечно, очень интересно, но не того я от вас жду.

– Простите, сударыня. Я понимаю, что в мои обязанности входит самая подробная исповедь перед вами. Итак, начну, пожалуй, свою «новеллу», которая, впрочем, таковой не является, ведь…

– Никакой философии, Дагоберт. Мне нужны факты.

– Хорошо. Факт в том, что однажды мой врач – дело было в середине октября – обнаружил у меня небольшое увеличение печени и легкое расстройство желчного пузыря.

– Вы болели и даже не сообщили нам!

– Этот осел предположил, что это как-то связано с моим образом жизни. Как будто в нем есть что-то нехорошее! Безусловно, я всегда стараюсь брать от жизни все. Ведь я – эпикуреец и горжусь тем, что мне свойственно разумное стремление к удовольствиям.

– Похоже, чувство меры вас в этот раз все же подвело.

– Меня подвела печень. Я не ожидал от нее такого подвоха. В общем, пришлось садиться на карлсбадскую диету. Ехать в Карлсбад не требовалось – все лечение, как оказалось, можно проходить непосредственно дома. Доктор обошелся со мной мягко: по утрам до завтрака я благонравно выпивал кружку «Мюльбрунна»[29], а затем полчаса гулял. Вот и все. Для меня это было непривычно и не слишком приятно. Вскакивать на рассвете и бесцельно бродить никогда не являлось для меня увлекательным занятием, но пришлось подчиниться.

– Врачу надо повиноваться, Дагоберт!

– Разумеется. И вот в первый же день моих вынужденных променадов со мной случилась «новелла».

– Вам всегда везет на такие вещи.

– Это как посмотреть. Как вы знаете, я недавно переехал на улицу Элизабет-Променад, которая, надо сказать, сильно преобразилась в последнее время. Раньше это была Россауэр-Ленде, но наши городские власти зачем-то решили ее переименовать. На мой взгляд, это совершенно ненужное проявление высокомерия. Старое немецкое название, которое означало «Лошадиные луга у речной пристани», вызывало у меня исключительно приятные ассоциации. Неужели было настолько необходимо…

– Боже, Дагоберт, я ведь жду вашей истории!

– Я лишь хотел объяснить, по какому маршруту проходили мои прогулки.

– Логично! Променад очень красив.

– Напротив, совсем не «логично». Он мне уже поперек горла стоит. Если дела требуют, чтобы вы ходили по этой улице несколько раз в день, то вы уж точно не выберете ее еще и для прогулок. Это было бы смертельно скучно. Поэтому я решил пойти через Бригиттенский мост в Бригиттенау – двадцатый район, куда раньше почти не заглядывал и потому почти его не знал. Когда Грильпарцер описывал Бригиттенау в «Бедном музыканте»[30], это действительно была пойменная земля[31]. Теперь же это район города с довольно бедным населением. Я надеялся увидеть там что-то новое, дав себе пищу для размышлений.

– Я не была там ни разу в жизни, Дагоберт.

– Прямо у моста раскинулся «Шанцель»[32] – овощной рынок. Живописнейшая картина! Представьте, перед вами, выстроившись в ряд, стоят знаменитые шанцельские торговки, известные не только своими колоссальными формами, но и не менее колоссальной способностью грубо выражаться, конечно, если их как следует разозлить или если у них просто будет плохое настроение. Перед ними – выложенные на прилавках горы плодов, а за спинами – Дунайский канал и бесчисленные баржи, груженные дарами земли. Великолепное, яркое и пестрое зрелище!

Я медленно шел вдоль рядов и, миновав четвертый прилавок, понял: мои вынужденные прогулки, наконец, обретают смысл, выходящий за рамки скучных врачебных предписаний. Я буду возвращаться сюда снова и снова, пока будет длиться мое курортное мучение.

– Ага… Cherchez la femme?

– Совершенно верно, сударыня. Вы меня знаете. Но тут оказалось нечто совсем удивительное.

– Неужели среди торговок затесалась какая-то графиня?

– О нет. Хотя, полагаю, многие графини могли бы ей позавидовать…

– Она была настолько красива, Дагоберт?

– Не просто красива. Она выбивалась из общего ряда. Представьте себе: среди этих грубых, закаленных непогодой исполинш – хрупкое создание, едва ли не вполовину меньше своих товарок. Воплощенное изящество. Хотя одета ненамного лучше других – на ней был широкий, даже слишком широкий на мой вкус, платок, так что приходилось буквально вглядываться, чтобы разглядеть ее лицо. Но то, как она носила свою одежду, отличало ее от других! И не только это. Осень уже напоминала о себе, и остальные торговки к тому времени влезли в теплые войлочные башмаки, но на ногах этого ангела были очаровательные сапожки, прекрасно видные из-под подобранного платья. Руки – удивительно маленькие и изящные, но крепкие от работы. Раскладывая товар, она повернулась, и я заметил, как блеснуло на пальце обручальное кольцо.

– А лицо? Это же главное, а вы ничего о нем не говорите!

– Это напоследок – самое необычное, что мне доводилось видеть. Вы можете представить себе самое утонченное существо – и все равно ваше воображение не приблизит вас к реальности. Как бы вам это описать… Вы помните прелестные типично английские женские образы, которые Дюморье[33] рисовал для «Панча»? Если бы этот славный художник был жив, она, безусловно, стала бы одной из его любимых моделей. Настоящий идеал английской девушки, несмотря на то что ее волосы темные. Она зачесывает их на пробор так, что искусно уложенная волна мягко обрамляет высокий лоб. Подбородок, губы, изящно очерченный нос – словом, подобная внешность у фрейлины английской королевы ничуть меня бы не удивила. Но найти эти черты у «торговки Софи с Нашмаркта»[34] – такое может сильно озадачить.

– Чтобы поверить вам, я должна отправиться туда и увидеть ее сама, Дагоберт!

– Можете так и поступить, и тогда вы признаете, что я не преувеличиваю. Конечно, я сразу же начал бросать на нее пламенные взгляды, но безуспешно. Она даже не взглянула на меня. На обратном пути повторилась та же история: она меня просто не замечала. А меня, сударыня, это ранит! Ведь я избалован вниманием…

– Я совершенно уверена, мой дорогой Дагоберт, что вы никого не сможете оставить равнодушным!

– Благодарю за высокое мнение, милостивая госпожа, но в данном случае вы меня переоцениваете. На следующий день я снова был там и пытался поймать взгляд этой «фрейлины» – тщетно. Она занималась своим товаром и вообще не смотрела по сторонам. Это заставило меня задуматься.

– Конечно! Вы, мужчины, сразу впадаете в ступор, когда красивая женщина не оказывает вам должного внимания!

– Я искал объяснение этой противоестественной отстраненности и предположил, что она поглощена каким-то внутренним переживанием. Должно быть, что-то занимало все мысли этой молодой женщины. Я еще раз внимательно оглядел ее и заметил две едва уловимые морщинки, идущие от крыльев носа к уголкам рта. Сначала я решил, что это следы перенесенных страданий, физических или душевных. Но это не уменьшило моего интереса к ней, скорее наоборот. Я решил, что если уж покупать фрукты (а я как раз собирался их купить), то только у нее.

И я покупал – раз за разом. Она складывала мне виноград в бумажный пакет, взвешивала, давала сдачу – без малейшего намека на личную заинтересованность. Ни улыбки при моем очередном появлении, ни даже малейшего признака того, что она меня узнает. Мои попытки завязать разговор она игнорировала, отвечала односложно. Короче говоря, демонстрировала полное безразличие. Я мог бы сто лет покупать у нее виноград – и не продвинуться ни на шаг.

– На рынке вы могли рассчитывать только на виноград, Дагоберт.

– Не совсем так, сударыня. Покупатель вправе рассчитывать и на дружелюбную улыбку в придачу. Признаюсь, мой интерес начал угасать. Ее очаровательная внешность и грация движений, конечно, все еще манили меня, но в целом она стала казаться мне… безжизненной. Я пересмотрел все свои психологические теории: те самые тонкие морщинки, придававшие лицу скорбное выражение, теперь казались мне следами злокозненности.

– Как это типично, Дагоберт! Почему мужчины считают, что если женщина им не улыбается, значит, она злобная кошка?

– Действительно, теперь она казалась мне скорее злобной, чем печальной. Чертовски привлекательной, но злобной. Все еще восхищаясь «принцессой среди плебеек», вскоре я получил еще один удар. Однажды я стоял рядом, когда некая дама пожелала купить у нее виноград. К тому времени я уже выяснил, что молодую женщину зовут Анна Бургхольцер, благо связи с полицией упрощают такие вещи…

– С полицией?! Дагоберт, ну как так можно! А она действительно замужем?

– Да. Ее муж был рыбаком…

– Был? Надеюсь, он еще жив?

– Был рыбаком в Кагране, на том берегу Дуная. Оттуда он каждый день отправлялся на промысел еще и в Лобау – историческое место, кстати, рядом располагаются Асперн и Ваграм[35].

– Ну хорошо, а что случилось с той дамой, которая хотела купить виноград?

– Она осмелилась самостоятельно выбрать понравившиеся гроздья и даже попыталась вытащить особенно красивые из-под низа, рискуя обрушить всю пирамиду. Анна Бургхольцер резко одернула ее, но та, возможно, не расслышав или решив, что это к ней не относится, не подчинилась сразу. Тогда Анна разразилась такой яростной тирадой, что дама в ужасе сбежала. Поток ругани ей вслед казался бесконечным. Рыночная торговка сыпала такими отборными оскорблениями, что я и сам остолбенел. Вот она какая оказалась, моя «английская фрейлина»!

– Поделом вам, Дагоберт! Вам достаточно увидеть милое личико, и вы уже готовы приписать человеку все добродетели мира. Вы, мужчины, – пристрастные судьи!

– Теперь она для меня ничем не отличалась от остальных торговок. Мое увлечение угасло, и я решил больше не интересоваться этой особой. Однако на следующий день мое внимание привлекло нечто весьма любопытное. Проходя мимо уже знакомого мне прилавка, я увидел возле Анны Бургхольцер мужчину. Он стоял не перед прилавком, а за ним, совсем рядом с ней. Этот господин сразу же вызвал у меня жгучий интерес. Я начал кружить рядом, наблюдая за ним. Вы замечали, милостивая государыня, что во мне есть что-то от ищейки.

– Замечала, Дагоберт.

– Я учуял след. Этот человек выглядел многообещающе. Любопытный типаж. Он был высок, обладал крепким сложением. На лице заметно выделялись густые темные усы. Его грубое рябое лицо было бледно. Одежда – новехонькая, но дешевая, впрочем, – с претензией на элегантность. Пальто светлое, цвета оленьей кожи. Образ дополняли новый цилиндр и лакированные ботинки. На огромные руки были натянуты лайковые перчатки, не скрывавшие красных мощных запястий. Я встал позади них, прислонился к перилам и сделал вид, что наблюдаю за разгрузкой барж. А на самом деле глаз не спускал с этого франта.

– Почему же он так вас заинтересовал, Дагоберт?

– У меня есть нюх, сударыня. Я сразу понял: этот человек недавно вышел из тюрьмы!

– Боже мой, разве такое можно определить с первого взгляда?

– Можно! Его лицо само по себе представляло типичную физиономию мошенника. Может, не для обывателя, но для знатока это было очевидно. И главное – подозрительная бледность. Он не выглядел выздоравливающим больным, а просто долгое время провел в темном и сыром месте.

С торговкой они почти не разговаривали, и я не мог ничего подслушать. Однако мои наблюдения кое-что дали. Пока моя красавица обслуживала покупателя, ее кавалер залез в денежный ящик и вытащил оттуда пригоршню мелочи.

– Какое везение, Дагоберт! Получается, вы его поймали in flagranti![36]

– Нет-нет, сударыня, не все так просто. Это была не кража. Торговка сама левой рукой подвинула ему ящик, правой продолжила взвешивать товар. Все произошло быстро и незаметно. Но главное – дальше. Спрятав мелочь в карман, он огляделся, не наблюдает ли кто, затем достал из бокового кармана пальто несколько смятых крупных купюр и сунул их в ящик.

– Она просто разменяла ему деньги?

– Скорее, все это походило на меры предосторожности. Видимо, ему было рискованно носить при себе крупные купюры или где-то разменивать их. Для неизвестных мне целей мелочь подходила ему больше. Они коротко попрощались, скорее взглядом, а не словами, и мужчина ушел.

– И вы, конечно, последовали за ним, Дагоберт?

– Разумеется. Я мысленно попрощался с моей «заколдованной английской фрейлиной». Ведь теперь у меня оказался куда более интересный объект для наблюдений. Я пошел вслед за элегантным господином. Мой врач был бы доволен длительностью моей прогулки.

Незнакомец шагал по набережной в сторону Нусдорфа. Через полчаса он завернул в замызганную пивную. Я подождал снаружи. Видимо, там мужчина основательно подкрепился, поскольку, когда он вышел, стало заметно, что лицо его покраснело, а глаза заблестели. Затем незнакомец двинулся дальше – и точно! – достигнув Нусдорфа, углубился в переулки и зашел какой-то в грязный и ветхий дом. Похоже, он там жил. Я снова приготовился ждать.

– Довольно утомительное занятие, Дагоберт.

– Я рассудил, что к полудню он наверняка соберется обедать. И не ошибся. В половине двенадцатого мужчина вышел и направился в ближайший трактир.

Теперь на нем были высокие сапоги и пальто из грубой шерсти – ни намека на прежний лоск, но эта простая одежда смотрелась куда более сообразно. Теперь он выглядел как обычный нусдорфский работяга. Я решил осмотреть его жилище и подошел к двери, из которой он недавно вышел. Она оказалась не заперта. Внутри ничего подозрительного. Честно говоря, я и не ожидал найти что-то криминальное. У меня даже не возникло желания заглянуть в шкаф или чемодан в поисках отмычек. Если моя догадка верна и у него криминальное прошлое, то вряд ли он стал бы хранить такие вещи у себя. Если же нет – возможно, он и вовсе не преступник.

– Все это прекрасно, Дагоберт, но разве вы не боялись, что кто-нибудь зайдет и спросит, что вы тут делаете?

– Я подготовился: ответил бы, что ищу свою прачку, госпожу Зали Румбольт, и принялся бы уверять, что она живет где-то здесь. Но меня никто не потревожил, а я решил не задерживаться и даже не стал расспрашивать у соседей о человеке, который меня так заинтересовал. Ведь если бы что-то дошло до его ушей, то неминуемо вызвало бы у него подозрения, что затруднило бы мои дальнейшие поиски.

Да и смысла не было: если он действительно преступник, то наверняка живет под чужим именем. А если нет, то вся моя слежка вообще лишается смысла.

Я вернулся в город, размышляя по дороге, стоит ли продолжать. Дело казалось сомнительным, но я не хотел сдаваться. Слишком сильным было первое впечатление. Если мой физиогномический дар меня подвел, то мне пора забыть о детективной практике и признать свою неправоту.

– Вы говорите так, как будто это искусство вас кормит!

– У каждого должно быть свое призвание, госпожа Виолет. Вы совершенно правы, назвав сыск искусством. Дело в том, что у художника есть амбиции, даже если на кону не стоят материальные вопросы.

Я подъехал к новому зданию полицейского управления и попросил вызвать моего друга, обер-комиссара доктора Вайнлиха. Он является душой криминального отдела, и, как вы знаете, мы не раз оказывали друг другу значительные услуги.

– Я прекрасно помню, Дагоберт, как он помог нам в том отвратительном деле, связанном с анонимными письмами.

– Я попросил его принести подборку фотографий самых разных преступников.

– И как? Вы нашли его, Дагоберт?

– Нет, сударыня. Два часа я изучал эти снимки, и в итоге у меня в голове все смешалось. Кажется, я действовал контрпродуктивно. Мне был нужен отпечаток пальца. На следующий день я отправился и добыл его.

– Как это величественно звучит: «Я добыл отпечаток его пальца!» И как вам это удалось?

– Это оказалось не так сложно. В обеденное время я подкараулил этого человека у входа в дом и, изображая фотографа, перегородил ему путь своим шатким штативом. Разумеется, я был одет соответствующим образом – поношенный костюм, потрепанная шляпа…

– Вы просто фонтанируете идеями, Дагоберт! И вы тащили этот штатив и фотоаппарат на себе до самого Нусдорфа?!

– О нет, сударыня. Первый день меня многому научил. С тех пор во время моих прогулок за мной всегда следовала карета, и все необходимое перевозилось в ней. Итак, мужчина не мог пройти к двери, поскольку я перегородил ему путь. Не поворачивая головы, я попросил его подождать минуту. На вопрос, что я здесь, собственно, делаю, ответил, что снимаю вид на гору Каленберг для открытки, и добавил, что он мог бы оказать мне дружескую услугу, подержав пару секунд шаткий штатив.

Он согласился и снял с плеча мешок, который нес. Когда он ставил его на землю, раздался глухой металлический звук – едва слышный, но я его уловил. Я продолжал возиться с аппаратом, показывая своему новоявленному помощнику, как держать штатив: «Главное – не шатать его. Вот так: большие пальцы на верхней планке, крепко прижать…»

– Но, Дагоберт, дерево же не сохраняет отпечатки пальцев?

– Конечно, нет, госпожа Виолет. Но я заранее наклеил на планку полоску американского пластыря, а потом аккуратно его отклеил.

– Ах, вот как!

Мужчина крепко сжал планку, как я и просил. Я щелкнул затвором фотоаппарата – дело было сделано. Он поднял свой мешок (снова послышался тот же звук) и пошел домой. Я же аккуратно припудрил планку тальком и осторожно погрузил штатив в карету.

Но уехал я не сразу. Мне нужно было узнать, не направится ли незнакомец куда-либо после обеда. И действительно: через полчаса он вышел все с тем же мешком и спустился к реке. Через несколько минут я увидел его в лодке перевозчика. Он высадился на противоположном берегу и, повернув направо, тут же пропал в зарослях ивняка.

– Боже, Дагоберт, у меня не хватило бы выдержки на такую слежку!

– Это было необходимо для того, чтобы прийти к правильным выводам. Я уже допустил одну промашку – мужчина меня видел. Следовало избегать дальнейших встреч. Я запомнил его маршрут на тот случай, если придется снова следовать за ним. На лодке я бы, пожалуй, не смог его догнать, но на своих резвых американских рысаках (вы знаете, что я держу отличных лошадей) я мог бы попытаться перехватить его у следующего моста.

– Скажите, Дагоберт, а вам не было страшно?

– Пока еще риск для меня был минимален. Я вернулся домой и, используя вспышку, сделал четкий снимок отпечатков пальцев. Следующее утро я провел за работой в дактилоскопическом отделе у моего друга Вайнлиха. С отпечатками пальцев, сударыня, все пошло совсем иначе, чем с фотографиями! Альбом с изображениями преступников только сбивал с толку. Здесь же не играли роли ни борода, ни выражение лица. Удивительно, как много могут рассказать эти отпечатки, и еще удивительнее те бесконечные вариации, которые на таком крошечном участке тела создает природа. Среди тысяч отпечатков пальцев не найти двух одинаковых. Различия настолько явные, что ошибка исключена.

Мне понадобился всего час, чтобы найти заинтересовавшего меня человека. У меня не возникло и тени сомнения. Фотография лишь подтвердила: да, это он, несмотря на присутствовавшие изменения во внешности.

– Так он действительно оказался преступником? – вмешался Грумбах.

– Я ни секунды в этом не сомневался. Макс Глан, по кличке Ловкий Максл[37], был неоднократно судим, а в последний раз получил пять лет строгого режима. Специализация – кражи со взломом, но известен и тем, что причинял жертвам тяжкие телесные повреждения, если того требовали обстоятельства.

Доктор Вайнлих живо заинтересовался моими изысканиями, но я был сдержан и немногословен. Ведь у художника есть самолюбие. Я хотел сам довести дело до конца. Впрочем, он всегда готов на меня положиться, поскольку в случае успеха лавры достанутся ему. Я страстный охотник, но не жадный до славы.

Мой энтузиазм еще возрос, когда Вайнлих сообщил, что как раз сейчас разыскивает Ловкого Максла. За две недели до этого в районе Хитцинг на вилле его превосходительства фельдмаршал-лейтенанта фон Юнга произошла кража. Был похищен сейф. Преступник следов не оставил, но почерк оказался знакомым.

– Что хранилось в сейфе? – поинтересовалась Виолет.

– Многое. Обер-комиссар сказал, что украдено восемнадцать тысяч крон наличными и почти вдвое больше в ценных бумагах (которыми вор, впрочем, все равно не сумел бы воспользоваться), ряд важных документов и все ордена его превосходительства – весьма внушительная коллекция. Эти слова взволновали меня. Перед глазами возникла фигура с мешком, шагающая по лугам вдоль Дуная… Эти места считаются самыми безлюдными в наших краях. Что там могло понадобиться этому человеку? Подожди, дружочек, подумал я, теперь-то мы возьмемся за тебя всерьез! Мой план казался безукоризненным, но уже на следующий день я обнаружил, что птичка улетела. Максл съехал, и никто не знал куда. Он оказался ловким парнем, знающим толк в конспирации! Для таких, как он, частая смена квартир – лучшая защита.

– И что же вы предприняли дальше, мой бедный Дагоберт? – с участием спросила госпожа Виолет.

– Разозлился, сударыня.

– А когда злость прошла?

– Начал все сначала. Я возобновил прогулки к рынку, и должен признать, что Анна Бургхольцер по-прежнему казалась мне необыкновенно хорошенькой. Вот только мои визиты не принесли никакого результата – тот, кого я ждал, не появлялся. Расспрашивать же ее саму явилось бы непростительной глупостью.

– На вашем месте я бы давно махнула на все рукой, Дагоберт.

– Но у меня не было причин отчаиваться. Напротив, я чувствовал, что крепко держу нити.

– Похвальная уверенность!

– Не забывайте, у меня уже был целый ряд зацепок. Хотите, я их перечислю?

– Нет, Дагоберт, я все помню. Только не знаю, что бы я сделала на вашем месте.

– Дальнейший порядок расследования был для меня очевиден. Поймите, госпожа Виолет, Анна Бургхольцер существовала отнюдь не в вакууме. Она была замужем, и с ее мужем мне предстояло познакомиться. Обманывают ли его, или он сам является членом этой шайки? Я поставил себе целью разыскать рыбака Бургхольцера и наконец добился своего. Однако дома я его не застал – он уже отправился на промысел. Мне описали его стоянку в Лобау, где я его вскоре и обнаружил. Это был молодой еще человек, лет тридцати. Впрочем, он казался старше, поскольку обладал типичной внешностью алкоголика. Коротко подстриженная светлая борода, густые волосы, красное одутловатое лицо и мутные глаза. Он чем-то занимался у самого берега. В пятидесяти шагах стояла его хижина, вполне пригодная для ночлега.

Я быстро нашел с Бургхольцером общий язык. Представился страстным рыболовом, которому его порекомендовали. Спросил, можно ли порыбачить рядом. Все, что поймаю, оставлю ему, поскольку ловлю лишь из спортивного интереса. Он спросил, есть ли у меня официальная лицензия, и, как только я ее предъявил, сразу согласился. Я устроился неподалеку и закинул удочку.

– Теперь Дагоберт стал еще и рыбаком!

– Рыбаки – народ молчаливый. Я просидел несколько часов, не проронив ни слова, сохраняя невозмутимость и полное равнодушие к окружающему миру. Это не мешало мне незаметно наблюдать за Бургхольцером. Ничего особенного не происходило, разве что он частенько прикладывался к любимой фляжке. Ну, об этой его склонности я уже знал.

К десяти утра рыбак объявил перерыв на завтрак и пригласил меня. Настроение у него было отличное: я уже наловил ему рыбы фунтов на восемь-десять. Я ел его сало, пил его самогон и продолжал молчать. Ждал, когда он первым заговорит. А про себя решил, что завтра захвачу свою еду и коньяк, чтобы не оставаться в долгу. Так мы постепенно подружились. Мой коньяк, к которому Бургхольцер отнесся с невероятным почтением (сразу видно знатока), развязал ему язык. Я демонстрировал самый флегматичный настрой, делая вид, что, кроме рыбалки, меня ничто в мире не интересует.

– И вы правда каждый день ездили рыбачить, Дагоберт?

– Именно так, госпожа Виолет, и должен сообщить вам, что рыбалка – весьма увлекательный спорт.

– Но не в этом же была ваша цель! А в вашем расследовании, кажется, вы не продвинулись ни на шаг.

– Терпение, милостивая госпожа! Мне тоже пришлось потерпеть, и немало. Я осознавал, что передо мной есть три точки: мой добрый рыбак, его почтенная супруга и не менее почтенный Максл. Но соединить точки в одну фигуру пока не удавалось. Жизнь не всегда следует законам геометрии.

Однажды, когда Бургхольцер особенно разговорился, я обронил: «Такому человеку, как вы, давно бы пора жениться».

Он хитро прищурился и рассмеялся: «Да я уже женат!»

«Неужели? А что же я ни разу не видел вашу супругу? Почему она не приносит вам обед?»

«Она не может, поскольку торгует в городе».

Я сделал вид, что удивлен, и стал втягивать его в разговор. Оказалось, что женат он три года, детей нет.

«Надеюсь, жену вы себе подобрали видную, господин Бургхольцер!»

«О, господин Тростлер (я не стал скрывать свое настоящее имя, ведь оно фигурировало в рыболовной лицензии), если бы вы ее видели! Во всей Вене второй такой нет!»

«Черт возьми! Значит, красавица лицом и… с пышными формами, да?»

«Не подумайте! Стройная, легонькая, как городская барышня. А если ее как следует приодеть, так за принцессу сойдет!»

«Вот как! Тогда вам действительно можно позавидовать. Наверное, она еще и умница?»

«Умна! Вы себе даже не представляете насколько!»

«И, само собой, добродетельна?»

«Добродетельна, тут и говорить не о чем!»

Тень тревоги и горя промелькнула на лице Бургхольцера при этих словах. А после этого он и вовсе впал в подавленное состояние, которое даже не пытался скрыть от меня. Я имел все основания продолжить расспросы.

«Чем же вы тогда недовольны?» – спросил я с самым невинным видом.

«Да понимаете, почтенный господин, это непростая история! Вы же не разболтаете? Расскажу вам, пожалуй… Хотя говори не говори – помочь мне все равно никто не сможет».

«Что же с вами случилось, господин Бургхольцер?»

«Если бы я мог это толком объяснить! Видите ли, почтенный господин, именно поэтому я и пью. Не чтобы забыться – это все равно не получится, – а чтобы набраться немного храбрости. Я все время боюсь, никак не могу отделаться от страха смерти, но должен же остаться хоть один человек, который будет знать о том, как все было на самом деле, если меня вдруг вскоре не станет».

«Дорогой Бургхольцер, вам придется выражаться яснее, если вы хотите, чтобы я вас понял».

«Вам я скажу, господин Тростлер, вы должны знать. Скоро меня не станет, я просто исчезну в водах Дуная».

«Вы же не собираетесь совершить безумный поступок и наложить на себя руки?»

«Нет, но это сделает некто другой. Вы должны знать: это сделает Ловкий Максл».

«Кто такой этот Максл?»

«Это подмастерье слесаря, старый знакомый Анны. Он собирался на ней жениться, но угодил на несколько лет за решетку. Теперь его выпустили, на мою беду».

«Скажите, Бургхольцер, ваша жена тесно связана с этим человеком?»

«Еще как связана! Я знаю, что она его любит, всегда любила, а он просто без ума от нее!»

«Ну и ну! Если это и есть та самая похвальная добродетель вашей супруги…»

«Она добродетельна! О чем вы толкуете, господин Тростлер?! Неужели вы действительно могли такое подумать? Вы плохо знаете мою Анну! Она дорожит своей честью, как ни одна женщина в Вене. Она – и измена?! Да никогда! Скорее небо рухнет и мир перевернется. С ней такого не случится, и в этом мое несчастье».

«Ну не можете же вы желать, чтобы все было иначе!»

«Все равно. Это было бы ровно таким же несчастьем, что в лоб, что по лбу. Тогда бы я сам покончил с собой, а так о моей смерти позаботится Ловкий Максл».

«Но почему, ради бога?!»

«Потому что иначе он не сможет получить ее. Он это знает. Анна дорожит женской честью, и, пока я жив, он может метаться сколько угодно, ничего у него не выйдет. Конечно, если я умру, тогда не знаю, что будет… или, лучше сказать, знаю точно: она уйдет к нему».

– Представьте, госпожа Виолет, эти откровения лишь еще больше разожгли мой интерес к персоне Анны Бургхольцер. Внутренне мне пришлось смириться с ее своеобразным представлением о чести. Женская честь превыше всего! Это, конечно, благородно и внушает уважение. Правда, эта самая честь почему-то не помешала ей иметь дело с известным вором и взломщиком.

– Я не нахожу это таким уж непостижимым, Дагоберт, – заметила Виолет.

– Потому что вы женщина. Это одна из тех загадок женской психологии, которые нам, мужчинам, не под силу разгадать без помощи специалиста и которые кажутся совершенно очевидными самим женщинам.

– Что же вы предприняли дальше, Дагоберт?

– Теперь я значительно продвинулся в расследовании. Все нити снова оказались в моих руках. Из разговоров с Бургхольцером я узнал, что Максл – частый гость в его доме, и даже выяснил примерное время его визитов. Я снова начал слежку и проследил за ним до нового жилища в Хернальсе, «Черном квартале»[38].

Дальше все пошло как по маслу. День за днем я отслеживал все перемещения Максла. Однажды, пользуясь его отсутствием, даже проник в его комнату, взяв с собой только Флору, мою превосходную английскую легавую. Она обошлась мне в двенадцать сотен гульденов, но стоила каждой потраченной монеты. Не знаю, есть ли на континенте собака с лучшим нюхом, а вы знаете, госпожа Виолет, насколько я разбираюсь в хороших псах…

– Помилуйте, Дагоберт, если я позволю вам рассказывать о Флоре, мы так никогда и не узнаем, чем закончилась история с Макслом.

– В его комнате не оказалось ничего примечательного, разве что совершенно изодранный сюртук, висевший на гвозде. Я дал Флоре его обнюхать, затем позволил исследовать всю комнату целиком, а уж затем оторвал от сюртука кусок ткани – чтобы позже снова дать его собаке, приучая к запаху. Мне показалось, что это может пригодиться.

Уже на следующий день я устроил проверку. Я снова последовал за Макслом. Стоило мне увидеть, как он закурил на улице дешевую сигару, я выдал сопровождавшему меня в экипаже кучеру такую же и велел попросить у Максла огня. Непременным условием было, чтобы кучер взял с собой Флору. Вожжи временно перешли в введение моего лакея.

– Почему вы просто не послали самого лакея, Дагоберт?

– Удивительно простодушное лицо моего кучера показалось мне более уместным для подобного задания.

Кучер подошел, а я принялся наблюдать – прежде всего за Флорой. Как я и ожидал: она в волнении завиляла хвостом, принюхиваясь именно к Макслу. По ее поведению было ясно, что она узнала его запах. Моя цель была достигнута. Поскольку я больше не мог лично приближаться к Макслу, не вызывая подозрений, я решил во время моих дальнейших вылазок брать Флору с собой. Теперь я мог следовать за ним на почтительном расстоянии, не боясь потерять след.

– Скажите, Дагоберт, вы действительно посчитали опасения Бургхольцера обоснованными?

– Более чем обоснованными!

– Вы искренне полагали, что ваш Максл способен на такое страшное преступление?

– Вне всякого сомнения! Не забывайте, госпожа Виолет, мы говорим о страсти к женщине. Под влиянием таких чувств даже самый порядочный человек способен на преступление, что уж говорить о таком, как Максл!

– Тогда меня удивляет, почему вы не предприняли более решительных действий!

– Кто сказал, что я бездействовал? Я посчитал своим долгом обсудить сложившуюся ситуацию с доктором Вайнлихом. Однако мы так и не пришли к определенному решению. Даже самое тщательное полицейское наблюдение не смогло бы предотвратить внезапное покушение, а слежку я теперь сам вел лучше всякой полиции. Ее участие могло бы только помешать. Единственным надежным решением было бы снова упрятать Максла за решетку, но для этого не хватало законных оснований.

Правда, у меня была надежда, что вскоре такие основания появятся – нужно лишь подождать подходящего момента.

– Довольно туманная надежда, Дагоберт. На чем же она основывалась?

– Напоминаю вам, сударыня, что некоторые улики уже имелись. Максл передал своей возлюбленной крупные купюры. Откуда они у него? Это и предстояло выяснить. Кроме того, ограбление на вилле его превосходительства фельдмаршал-лейтенанта фон Юнга. Тщательное изучение обстоятельств этого дела и всех предыдущих убедило меня в правоте доктора Вайнлиха: ограбление действительно отличалось теми чертами, которые можно назвать фирменным почерком Максла. Я был на верном пути и не сомневался, что весьма скоро мне удастся отыскать те самые, столь необходимые законные основания.

– Восхищаюсь вашей уверенностью, Дагоберт!

– Это приходит с опытом, сударыня. Со временем начинаешь чувствовать, идешь ли ты по верному следу или по ложному. И последующие события лишь подтвердили мою правоту.

Было около трех часов дня, когда Максл с рюкзаком за плечами снова направился в Нусдорф. Я мог спокойно следовать за ним, оставаясь при этом в своей карете. Мои расчеты оказались верны – он снова направился к реке. Теперь следовало действовать быстро. Я приказал кучеру гнать во весь опор, чтобы он успел переправиться на той же лодке. Флору я намеревался отправить с кучером – это было рискованно, ведь Максл уже видел собаку ранее. Но на раздумья не оставалось времени: для меня было крайне важно, чтобы Флора провела с Макслом полчаса в одной лодке.

К счастью, я мог не опасаться, что мой кучер чем-то меня выдаст или испортит план. Он оказался настолько прост, что за все время наших ежедневных вылазок так и не догадался, чем я занимаюсь.

Мы успели как раз вовремя. Я дождался, пока лодка с Макслом, кучером и Флорой отчалит, а затем я перехватил вожжи и пустил коней рысью. Промчался по берегу вниз по течению, потом через мост, затем вверх по левому берегу через поросшие деревьями и кустарником луга к месту, где должна была пристать лодка. Я поставил карету так, чтобы Максл меня не увидел. Лодка с пассажирами тем временем спустилась по реке и вскоре подошла к тому месту, где я ее и поджидал. Кучер с собакой, высадившись, остались у пристани, а Максл, расплатившись с перевозчиком, подхватил мешок и направился прочь от берега. Я выждал, пока он скроется из виду, затем тихо свистнул. Флора появилась спустя несколько секунд, следом прибежал мой верный, но по-прежнему ничего не понимающий кучер. Я распорядился, чтобы он ждал меня у кареты столько, сколько потребуется, и не уезжал, даже если настанет ночь. Затем мы с Флорой отправились в путь. Чтобы действовать наверняка, я дал ей еще раз понюхать лоскут от сюртука и тихо скомандовал: «Ищи, Флора, ищи!»

И началась охота – бесшумная, осторожная, требующая предельного внимания. Я постарался подготовиться и, достав из кобуры револьвер, переложил его в боковой карман пальто. Места там глухие, а когда преследуешь грабителя, нужно быть готовым ко всему. Флора бежала рядом, у моей левой ноги. Великолепная собака! Уверен, она скорее дала бы себя убить, чем выдала бы нас лаем. Она уверенно вела по следу и, когда я сбивался с пути, направляла меня обратно. Так прошло около получаса. Затем ситуация еще более осложнилась. След привел в густые заросли кустарника. Продвигаться бесшумно становилось все труднее, обзор стал ограничен. Это было крайне опасно: сам я ничего не видел, при этом меня могли заметить в том случае, если голова покажется над кустами.

Я лег на землю и прислушался. Тишина. Но не спешил подниматься на ноги, а продолжил осторожно ползти на четвереньках. Смеркалось. Меня это даже обрадовало, ведь в моем положении все равно было ничего не разглядеть. Наша добыча, похоже, была совсем близко – Флора дрожала от возбуждения. Это самый напряженный момент охоты. Уж я-то хорошо знаю собачьи повадки. И точно: до моего уха донесся тихий звук. Я продвинулся еще немного, и звук стал отчетливее. Это был металлический скрежет. Сталь врезалась в землю, скрипя о песок и гравий. Максл усердно работал инструментами, что принес с собой в рюкзаке. Наступила пауза, затем звуки возобновились. До этого он копал яму, теперь, похоже, закапывал.

Я задумался о своих дальнейших действиях. С одной стороны, с надежным револьвером в руке я чувствовал себя в безопасности. Я легко мог застать преступника врасплох. Но поступая так, я действовал бы неразумно. Прежде всего, уже стемнело. У Ловкого Максла есть шансы скрыться. Без крайней необходимости я не хотел стрелять. Ведь так его можно спугнуть, а это лишило бы расследование всякого смысла. Я оставался в засаде, пока не убедился, что Максл закончил и ушел восвояси. К этому времени уже полностью стемнело. Мне больше нечего было здесь делать. Я вернулся к своему экипажу, размышляя по пути о том, стоит ли вернуться сразу, вооружившись затемненным фонарем, или лучше подождать до утра. Я выбрал последнее.

Хотя дневной свет не очень благоприятствовал моей затее, но возиться с фонарем, на мой взгляд, было неразумно. Ведь его свет мог привлечь ко мне внимание, в то время как сам я не имел возможности наблюдать за округой. Это поставило бы меня в невыгодное положение.

На следующее утро еще до рассвета я был на месте…

– О, Дагоберт, встающий с рассветом! – поразилась Виолет.

– Когда дело касается работы, милостивая госпожа, то о комфорте забываешь. Я взял с собой Флору и удобную саперную лопатку. Впрочем, клад нашелся бы и без помощи Флоры. Тот, кто не знал, что накануне вечером здесь рыли землю, вряд ли бы что-то заподозрил, но я-то знал. Через пятнадцать минут раскопок я уже держал в руках искомый ларец.

– Неужели, Дагоберт?!

– Я отправился с ним прямиком к доктору Вайнлиху в управление, где мне пришлось ждать его добрый час. Мы вскрыли ларец. Это действительно была похищенная шкатулка фельдмаршал-лейтенанта. В ней находились ценные бумаги и ордена, а из наличных денег недоставало примерно трех тысяч крон. Видимо, Максл все это время ни в чем себе не отказывал.

– Доктор Вайнлих, наверное, глазам своим не поверил!

– Конечно, но на этом моя миссия была завершена. Я точно указал на логово преступника, полиции оставалось только схватить грабителя. Лучшего и придумать нельзя. Доктор Вайнлих поблагодарил и пообещал немедленно поймать «птичку». Больше мне нечего было делать.

– Но позвольте, Дагоберт, вы же рассказывали, что ради этого дела вам пришлось предпринять целое путешествие?

– К сожалению, пришлось… Но тут я не виноват. Полицейские своей нерасторопностью подложили мне свинью. Через три дня после описанных мною событий доктор Вайнлих вызвал меня и смущенно сообщил, что «птичка» от них упорхнула. Он не рассказал прямо, как было дело, но по всем признакам выходило, что чрезмерное усердие его агентов нарушило наши планы. Среди профессиональных сыщиков есть толковые люди, но в целом их интеллект оставляет желать лучшего. Впрочем, за такое жалованье трудно требовать от них большего. В отсутствие Максла они решили незаметно оцепить его дом, чтобы схватить негодяя, как только тот появится. Но Максл не оказал им такой любезности и домой не вернулся. Это продувная бестия: он, должно быть, вовремя заметил засаду и понял, чем ему это грозит. Оценив обстановку, он просто дал деру. Это меня сильно обеспокоило. Тут была замешана женщина, поэтому я вполне верил Бургхольцеру, что его жизнь находится в опасности.

С доктором Вайнлихом я обошелся весьма холодно и заметил, что ему ничего не остается, как продолжить поиски беглеца и приложить все усилия, чтобы его поймать. Я пожелал ему, чтобы полиция оказалась в силах задействовать для этого максимальные ресурсы. Для себя же я решил, что необходимо немедленно возобновить самостоятельные поиски. В своем плане я не сомневался ни на минуту. Каждое мое утро отныне принадлежало госпоже Бургхольцер (сама она, правда, об этом не догадывалась), а все послеполуденные часы я посвящал слежке за ее супругом. Это было тяжелое, изнурительное занятие, и я не хотел бы пережить эти выматывающие и, к сожалению, бесплодные вылазки снова. Но в конце концов мое упорство было вознаграждено, если, конечно, это можно назвать наградой. Однажды в сумерках я, наконец, снова увидел Максла. Он шел с Бургхольцером через пойму к берегу Дуная. Они шли под руку, и казалось, будто спутник Бургхольцера поддерживает его. И, похоже, не зря, так как шаги его были слишком уж неуверенными.

Мы с Флорой осторожно подкрались поближе, но в сгущавшихся сумерках я почти ничего не мог разглядеть. Вдруг у меня буквально замерло сердце: я услышал громкий всплеск и увидел, как волна взметнулась вверх белой пеной… На фоне неба четко вырисовывалась чья-то фигура. Лишь одна. Я бросился вперед что было сил. Максл обернулся.

«Стой! Сдавайся сейчас же или я стреляю!» – крикнул я ему…

Максл помедлил лишь одну секунду, а затем развернулся и прыгнул в воду.

Было ли это с его стороны попыткой самоубийства или все же бегства? В любом случае мне надо было догнать его. Я отвязал рыбацкую плоскодонку Бургхольцера и за три взмаха весла добрался до Максла. Наклонившись, чтобы его схватить, я заметил, как в темноте что-то блеснуло, и почувствовал сильный удар в грудь. Негодяй ударил меня ножом. Я выхватил револьвер из кармана. Последнее, что я увидел перед собой: его бледный лоб и темные глаза. Я спустил курок, а затем наступила тьма.

– Ради всего святого, Дагоберт, как можно ввязываться в такие опасные дела!

– Когда я очнулся, вокруг стояла кромешная тьма, а я лежал на дне лодки, плывущей по широкому Дунаю. Голова моя находилась ниже ног, что было крайне неприятно и болезненно. Я попытался подняться и тут же снова лишился чувств. Это повторялось несколько раз за ночь, так что в итоге я отказался от попыток изменить позу – лишь бы оставаться в сознании. У меня оказалось достаточно времени, чтобы как следует изучить природу обмороков. Переход от сознания к беспамятству был мгновенен, как удар молнии. А вот возвращение – процесс постепенный. Это удивительное чувство. Сначала вас окружает легкий, неясный сумрак, затем начинается бешеное кружение образов и мыслей. Кажется, что в голове с безумной скоростью кто-то крутит калейдоскоп. Когда окончательно приходишь в себя, то не ощущаешь никакого интереса к своему сиюминутному положению, а лишь пытаешься вспомнить, о чем же думал в этом вращающемся вихре. Если бы это было возможно! Кстати, если обморок – подобие смерти, я бы, пожалуй, согласился на такую.

– Боже, Дагоберт, вы опять философствуете, а я тут как на иголках сижу!

– Итак, глубокая ночь; я плыву по Дунаю в полностью неуправляемой лодке, раненый и неспособный пошевелиться. Чем это может кончиться? Из уроков географии я помнил, что Дунай впадает в Черное море. Но в мои планы не входило заплывать так далеко. К тому же живым я бы туда все равно не добрался. Думать надо было о другом. В кромешной тьме мою лодку мог протаранить буксир, или ее могло выбросить на пустынный берег. Я видел только звезды над головой и слышал шелест волн, играющих моей лодкой. На рассвете я время от времени принимался кричать, чтобы привлечь внимание к своей скромной персоне. С большим для себя неудовольствием я заметил, насколько же слабым и тихим стал мой голос. Однако мои усилия оказались не напрасны, и через некоторое время меня все же услышали. Над бортом склонились две головы. Это были рыбак с женой, заинтересовавшиеся таинственной лодкой. Женщина вскрикнула от ужаса, увидев меня. Я и не подозревал, что лежу в огромной луже крови. Они перебрались ко мне, чтобы оказать помощь. К счастью, эти люди понимали по-немецки. Я попросил пока не трогать меня и оставить как есть. Новый обморок был бы сейчас очень некстати. Сначала требовалось сориентироваться и отдать нужные распоряжения. Я спросил, где мы, и обрадовался, узнав, что совсем рядом с Прессбургом. Я хорошо знал этот город по своим многочисленным поездкам, а в отеле «Палугай» не раз весело проводил время, наслаждаясь его прекрасными винами и изысканной кухней. Я попросил отвести мою лодку к берегу у памятника Марии Терезии – весьма, кстати, эффектной работе венгерского скульптора Фадрусса[39]. Оттуда уже было рукой подать до отеля «Палугай». Именно туда я и попросил себя доставить со всеми предосторожностями. Так и было сделано. Едва ли нужно говорить, что, когда меня вынимали из лодки, я снова впал в беспамятство самым позорным образом. Только когда я оказался в постели и увидел перед собой врача, я, наконец, получил разъяснения по поводу своего здоровья. Нож Максла вошел мне в грудь чуть ниже левой ключицы, а затем лезвие попросту сломалось и осталось внутри. Да, вот так вот! Теперь я понял, откуда взялись мои достойные всякого сожаления приступы слабости. В столь плачевном состоянии любая попытка пошевелиться неизбежно заканчивалась обмороком. Извлечь лезвие не составило большого труда. Кстати, я добавил его в свою коллекцию оружия. Поскольку вся история с моим появлением имела явно криминальный характер, врач был обязан сообщить о ней властям. Вмешалась полиция, а значит, мне предстояло выдержать длительные допросы. Однако я значительно сократил эту процедуру, вызвав телеграммой доктора Вайнлиха, которому дал все необходимые разъяснения, а он уж уладил все формальности.

– Вы долго болели после всего этого, Дагоберт?

– Дольше, чем мне хотелось бы. Вообще я не из самых терпеливых пациентов. Началась сильная лихорадка из-за раны, а затем добавилось еще и совершенно лишнее в этой ситуации воспаление легких, которое так меня вымотало, что для выздоровления мне пришлось съездить в Ментон. И вот, прибыв оттуда, я первым делом направил свои стопы к другу Грумбаху и к вам, милостивая госпожа. J’y suis, j’y reste![40]

– Слава богу, что ваше приключение закончилось именно так, Дагоберт. Вам есть за что поблагодарить Господа. Все могло быть куда хуже. Надеюсь, вы извлекли должные уроки из того, что перенесли и, к счастью, пережили!

– Не стану ничего обещать, госпожа Виолет. Я никогда не обманывался насчет того, что мой «спорт» – вы иногда используете это выражение, когда не хотите прямо сказать «безумие», – порой связан с опасностями. Иначе он вряд ли казался бы мне столь заманчивым и интересным. Но я с этим смирился: лес рубят – щепки летят. Так что я намерен и дальше «рубить лес» и по-прежнему считаю это лучшим занятием, чем steeple chase[41].

– Вы неисправимы, Дагоберт! А теперь скажите: узнали ли вы что-нибудь о судьбе Бургхольцера и Максла?

– Я навел справки у доктора Вайнлиха. Стало известно, что в Вене пропали двое мужчин. Их тел не нашли ни в воде, ни на суше. Что касается бедного Бургхольцера, то, боюсь, сомнений в его гибели быть не может.

– А Максл? Вы думаете, что попали ему в лоб?

– Не знаю и не хочу знать. Не хочу даже об этом думать. Я этого не видел, и этим себя успокаиваю. Если он еще жив, вряд ли он снова появится в Вене. Если же нет, то он просто получил то, что заслуживал. Нет смысла дальше размышлять об этом.

– Видели ли вы снова вашу прекрасную Анну?

– Конечно. Она по-прежнему стоит за своим прилавком. Только стала немного бледнее, и две тонкие морщинки от крыльев носа к уголкам рта стали чуть глубже, но, несмотря на это, она все еще могла бы сойти за английскую придворную даму.

– Вам действительно повезло, Дагоберт, что вы так легко отделались.

– Однако я понес тяжелую и болезненную утрату. Моя бедная Флора погибла во время этой истории, хотя я так и не понял, как это произошло. Будучи в состоянии крайнего возбуждения, я не подумал о ней. Могу лишь предположить, что, когда я прыгнул в лодку, она бросилась в воду, чтобы плыть за мной. Возможно, она погибла в реке, либо если все же добралась до берега, то умерла там, иначе бы вернулась. У меня никогда не было собаки, которую я любил бы так, как Флору. Пожалуй, поставлю ей памятник.