Впоследнее время Андреаса Грумбаха, президента Клуба промышленников, донимали частые анонимные письма, которые, впрочем, достигали своей цели лишь в весьма незначительной степени. Благодаря своему богатству, деловому авторитету и положению в обществе Андреас Грумбах принадлежал к числу сильных мира сего, а таких людей письмами не запугаешь. Когда ежедневно получаешь и просматриваешь сотню и более почтовых отправлений, то вырабатывается некоторая толстокожесть. Многие корреспонденты оказались бы сильно разочарованы, увидев, насколько ничтожен оказался эффект, на который они рассчитывали. Ни следа тех эмоций, которые испытывает человек, получающий письмо раз в год, при виде почтальона!

Андреас Грумбах довольно быстро научился узнавать эти письма среди многих: всегда одна и та же своеобразная бумага, один и тот же угловатый почерк. Теперь он неизменно отправлял их в корзину, даже не вскрывая. На этом дело можно было бы считать законченным. Однако появилось обстоятельство, несколько осложняющее ситуацию: подобными же посланиями начали засыпать супругу Грумбаха, а она, в отличие от мужа, не обладала его философской невозмутимостью.

Виолет Грумбах тоже занимала видное положение и дорожила им даже больше, чем ее супруг. Хотя никто в обществе и не думал оспаривать или подрывать оное, в ней постоянно жило чувство неуверенности. Дело в том, что, когда Грумбах женился на ней, она была всего лишь скромной актрисой Виолет Мурланк. И несмотря на то что ее никогда не касались никакие светские сплетни и досужие пересуды, тайный страх, что общество не принимает ее всерьез, продолжал омрачать ее жизнь. Страх совершенно беспочвенный, ведь положение ее супруга было настолько прочным, что гарантировало и ее безупречную репутацию. Но под влиянием отвратительных писем с их язвительным, злобным и откровенно непристойным содержанием страх этот разросся до невероятных размеров. Виолет страдала, часто плакала, стала нервной и боялась показываться на людях. Уговоры не помогали – она никак не могла взять себя в руки.

Тогда Андреас Грумбах решил, наконец, приложить усилия, чтобы положить этому конец. Ведь у него был друг – Дагоберт Тростлер, известный бонвиван, чьей великой страстью было в отведенные ему щедрой судьбой часы досуга играть в детектива-любителя. Не раз его изобретательность и искусство сопоставления фактов оказывали Грумбаху неоценимую помощь в трудных и щекотливых ситуациях. Несомненно, эти его качества должны помочь и теперь!

Дагоберт был своим человеком в доме Грумбахов, и, когда они в очередной раз собрались втроем за обедом, глава семейства изложил ему суть дела, упомянув пока лишь о письмах, адресованных лично ему.

– Так вот в чем дело, госпожа Виолет! – воскликнул Дагоберт, обращаясь к хозяйке. – Знаете, милостивая государыня, я уже начал всерьез сердиться на вас! У вас неприятности, а вы скрываете их от меня и не говорите ни полслова. Разве так можно?

– Кто говорит обо мне?

– Мы говорим только о вас. Ваш супруг – мужчина, а мужчине легче отмахнуться от подобных глупостей. Но я плохо разбирался бы в психологии этих анонимных бестий, если бы предположил, что они ограничатся лишь тем, чтобы досаждать ему, когда есть такая прекрасная возможность помучить еще и супругу. Это ведь куда эффективнее и надежней.

– Ах, Дагоберт, от вас действительно ничего не скроешь! – отвечала Виолет. – Что ж, признаюсь: меня терзают эти ужасные письма, они доводят меня до отчаяния.

– После рассказа вашего супруга мне теперь нетрудно понять причину вашей озабоченности. Я заметил, что появилось что-то гнетущее вас, но, поскольку вы упорно молчали, не смел спрашивать. Покажете мне письма?

– Ни за что на свете!

– Понимаю, они слишком непристойны, но, в конце концов, я должен с ними ознакомиться, если мы хотим попытаться найти виновника… или виновницу.

– Виновницу? Такое не может написать ни одна женщина!

– Будем осторожны с поспешными выводами! Вы знаете мои взгляды, госпожа Виолет. Во всем добром и великом я ставлю женщину выше мужчины, но во всем дурном, или, скажем лучше, во всякой подлости, я тоже допускаю ее превосходство. Отдайте мне письма. Все, что у вас есть. Грумбах свои выбросил. Это был необдуманный и достойный сожаления поступок. Чем больше улик, тем больше надежды обнаружить след.

Виолет принесла письма – целую пачку, штук шестьдесят или восемьдесят.

– Но вы ведь не будете читать их при мне, – всполошилась она, – я сгорю со стыда.

– Я изучу их дома, – успокоил ее Дагоберт. – А здесь рассмотрим пока лишь их внешние особенности. Все письма совершенно одинаковы. Бледно-зеленая бумага оттенка резеды, но все это лишь тщетные потуги на элегантность – жалкая пародия на солидную голландскую бумагу ручной выделки[16]. Увы!

– Почему – «увы», Дагоберт?

– Потому что я уже тайно питал кое-какие надежды. У меня был случай с подобными письмами. Но тот аноним был по-детски наивен. Настоящий случай кажется мне гораздо сложнее.

– Что это был за случай? Вы должны рассказать, Дагоберт!

– Всенепременно, милостивая государыня, но пока нам не следует отвлекаться от нашего дела. Все указывает на то, что отправитель или отправительница действует с большой осторожностью. Почерк не позволяет определить пол. Я могу это утверждать, ибо весьма преуспел в том, чего можно добиться посредством графологии.

Дагоберт долго изучал листки при помощи карманной лупы, затем глубоко задумался. Погруженный в себя, он крутил вихор на голове так, что тот встал торчком, как у клоуна.

– В почерке так перемешано мужское и женское, что можно с ума сойти, – пробормотал он. – Это либо очень мужеподобная особа женского пола, либо женоподобный мужчина. У вас совсем нет предположений, кто бы это мог быть, госпожа Виолет?

– Ни малейшего представления!

– На графологию здесь особенно рассчитывать не приходится. При намеренно измененном почерке – а здесь он явно изменен – эта наука бессильна. Мы можем лишь предположить, что человек, писавший это, обычно пишет с наклоном. Вот и все. Из-за вертикального положения букв характер написания полностью изменен, и большой вопрос, даст ли дальнейшее изучение достаточно сведений, чтобы восстановить исходную манеру письма.

– Значит, у вас нет надежды разоблачить негодяя, Дагоберт?

– Дело меня заинтересовало, и я приложу все усилия. Прежде всего, нужно как следует изучить материал. Вполне возможно, что содержание писем, их стиль, отдельные выражения, орфография автора дадут нам какие-то зацепки. Заранее ничего нельзя сказать. Как осторожно велась эта работа, видно по почтовым штемпелям. Вот, смотрите, почти на каждом письме они разные. Здесь 66-е отделение, здесь 125-е, здесь 13-е, 47-е, 59-е… Письма опускали в ящик во время долгих прогулок или поездок. Так что следить за определенным почтовым отделением или ящиком бесполезно.

– Значит, у вас действительно нет надежды?

– Я сказал, что приложу все усилия, а значит, надежда есть.

– Это звучит довольно обнадеживающе, Дагоберт.

– Всегда надо верить в себя!

– Вы сказали, что у вас уже был похожий случай. Можете об этом рассказать?

Виолет, естественно, не терпелось узнать подробности.

– Дело было, как я уже упоминал, очень простым, но доставило мне немало удовольствия. Однажды ко мне явился адъютант эрцгерцога Оттмара и пригласил меня в его дворец. Я немедленно последовал за ним и во время приватной аудиенции с эрцгерцогом услышал весьма лестное для себя признание, что слухи о моих похождениях в качестве детектива-любителя распространились достаточно широко. С учетом этого факта у эрцгерцога имелось ко мне поручение, точнее просьба. Разумеется, я немедленно выразил готовность быть полезным и заметил, что его императорскому высочеству достаточно лишь приказать.

Ситуация выглядела очень похожей на вашу. Речь шла об анонимных письмах, и там тоже их адресатом оказался не только хозяин дома, но и его августейшая супруга. Эрцгерцог сказал, что ему крайне важно выявить автора, но обращаться в полицию он не желает. Обо мне же он наслышан и полностью доверяет. Ну что ж. Я попросил письма. И был поражен – оказалось, что их сотни! Я забрал всю пачку с собой.

– Они тоже были такими непристойными? – с волнением спросила Виолет.

– О, милостивая государыня, что бы вам ни писали, невозможно, чтобы гнусность и подлость, собранные в тех письмах, были превзойдены или даже просто повторены.

– И вы раскрыли этого негодяя?!

– Мне повезло. Дело было раскрыто за двадцать четыре часа.

– Расскажите, Дагоберт!

– В первую очередь я, естественно, задал вопрос, есть ли у их высочеств какие-либо подозрения или зацепки. Ответ был отрицательным. Я отнес письма домой, внимательно прочитал и затем размышлял добрых два часа, но так и не склонился к сколько-нибудь правдоподобной версии. Просветление пришло ночью, буквально во сне. Я лег в постель и после долгих безуспешных попыток уснуть, наконец, погрузился в дрему. Впрочем, вскоре я вздрогнул и проснулся. И тут внезапно у меня появилась идея, на которой можно было выстроить дальнейшее расследование. Письма лежали на моем ночном столике. От них исходил тонкий аромат Chypre, благороднейшего парфюма[17]. Я зажег свет и снова взялся за письма. Мне стало ясно, что все мое тщательное изучение почерка и содержания писем оказалось совершенно бесполезным. Требовалось сосредоточиться на внешних деталях. При всей низости содержания письма окружала определенная аристократическая аура. Конечно, это могло оказаться частью продуманного плана по введению в заблуждение, но некоторые детали все же указывали на благородный дом или на благородное происхождение самого автора. Возможно, это была рука коварного лакея или злобной горничной. Они могли украсть ароматизированную бумагу у хозяев. От запаха парфюма я, конечно, не ожидал подсказки, но бумага могла много чего рассказать! Я считаю себя знатоком в этом вопросе. То была самая изысканная, более того, самая дорогая бумага, которая когда-либо попадала мне в руки. Рассылать в большом количестве письма, написанные на подобной почтовой бумаге, – довольно дорогое удовольствие, и если автор не промышлял воровством, то он определенно относился к тем, кто в состоянии позволить себе подобную роскошь.

На рассвете я сел в свой не привлекающий внимания автомобиль и объехал несколько лучших писчебумажных магазинов. Повсюду я показывал вырванный из письма чистый лист и спрашивал именно этот сорт почтовой бумаги. Ответ был ожидаем: такой продукт они не держат – слишком дорого и на него вряд ли найдутся покупатели. Это меня крайне обрадовало. Круг моих поисков значительно сузился.

Не без волнения я переступил порог магазина «Л. Виганд, поставщик двора Его Императорского Величества» на улице Грабен. Я знал, что у этого магазина, несомненно, самая аристократическая клиентура в городе. Я показал образец, и хозяин, лично обслуживавший меня, сразу же достал изящную коробку с сотней листов почтовой бумаги и соответствующими конвертами.

«Шестьдесят крон!»

Я купил и тут же попросил о приватной беседе.

Хозяин провел меня в маленький кабинет в задней части магазина.

«Господин Виганд, я хотел бы узнать, продается ли бумага, подобная этой, еще где-то в Вене?»

«Нет, однозначно, – уверенно ответил он. – Источник поставок – мой секрет».

«Это английская продукция», – заметил я, слегка гордясь своей осведомленностью.

«Верно, но ее производит только одна-единственная фабрика. Для других магазинов, – добавил он пренебрежительно, – это не товар. У них она будет лежать мертвым грузом».

Я понял, что подошел к делу не совсем разумно. Если бы я позволил ему и дальше хвастаться, то только отдалился бы от своей цели.

Дабы придать своему присутствию видимость законности, я извлек из кармана ровно дюжину конвертов, обратив его внимание на адресные строки. Эффект меня удовлетворил: его лицо сразу приняло почтительное выражение.

«Господин Виганд, – сказал я, – вы придворный поставщик, и вам, конечно, важна благосклонность двора».

Он поклонился самым подобострастным образом и приложил руку к сердцу, давая понять, что ради этого готов на все.

«Итак, господин Виганд, – продолжил я, – вы окажете высочайшим особам большую услугу, если ответите на несколько вопросов. Вы продаете большое количество этой бумаги?»

«Не очень. Она, конечно, дорогая и приносит мне больший доход по сравнению с остальными сортами, но, продавая только ее, не проживешь…»

«Я так и думал. Можете ли вы назвать основных покупателей этой бумаги? Заметьте, господин Виганд, для их императорских высочеств точный ответ на этот вопрос имеет особую важность!»

Хозяин магазина всем своим видом изобразил желание помочь. Он буквально сгибался пополам каждый раз, когда я упоминал высокородных особ. Поразмыслив некоторое время, господин Виганд сообщил, что, по сути, у него эту бумагу приобретают лишь три клиента. Он поставляет ее для сербского двора, а также для леди Примроуз из английского посольства, но основной покупатель – графиня Тилди Лейс, которая появляется не реже одного раза в месяц, чтобы купить целую коробку.

«Благодарю вас, господин Виганд, я не премину должным образом донести до их императорских высочеств то, насколько вы им преданны».

Затем я откланялся. Мне было приятно, что теперь круг поисков значительно сузился. Три возможных варианта – и все три равнозначны. Так, по крайней мере, я должен был их оценивать. Дело в том, что в своем ремесле я руководствуюсь принципом: не считать ничего заранее невозможным, если нет веских оснований для подобных выводов.

Начинать следовало, без сомнения, с графини Лейс. Не только потому, что ее было легче всего проверить, но и потому, что здесь уже имелось многообещающее дополнительное условие – необычно большой расход бумаги.

Я взглянул на часы: десять. По почтовым штемпелям я установил, что письма хоть и отправлялись из разных почтовых отделений, но происходило это почти всегда в одно и то же время – около полудня.

Я направил свой автомобиль на Райзнерштрассе и остановился напротив дворца графини Лейс. Удобно откинувшись на сиденье, я приготовился наблюдать. В моем деле терпение имеет первостепенное значение. Не теряя бодрости духа, я внимательно следил за всеми, кто выходил из дома. Прислуга меня не интересовала. Во-первых, если графиня расходовала коробку почтовой бумаги в месяц – что и так достаточно много при обычных обстоятельствах, – то представляется совершенно невозможным, чтобы у нее незаметно крали столько листов, сколько требовалось для этих регулярных рассылок. Во-вторых, если уж пишешь подобные письма, то не доверишь их отправку прислуге. Такое следует делать лично.

Я просидел около часа и дождался момента, когда из дворцовых ворот вышел важный швейцар и распахнул створки для выезда экипажа. Я подал знак своему шоферу. Мы последовали за каретой.

По пути я сохранял полное спокойствие – ведь пока ничего не могло произойти. Но когда после получаса неторопливой езды экипаж остановился, я быстро вышел из автомобиля. Мы были на улице Шоттенринг, и прекрасное весеннее солнце освещало всю мизансцену.

Бегло брошенный взгляд подтвердил мою догадку, что поблизости имеется почтовый ящик. Из экипажа, опираясь на руку стоящего у дверцы лакея, вышла элегантная молодая дама необыкновенной красоты – блондинка с лицом Мадонны. Она направилась к почтовому ящику. Я обогнал ее и, открыв крышку, придержал ее, словно желая помочь. Дама поблагодарила меня легким наклоном головы и любезной улыбкой. Когда же она попыталась опустить письмо в щель, я стремительным движением выхватил конверт из ее пальцев и спрятал в карман.

Дама оцепенела от ужаса и смотрела на меня, не в силах вымолвить ни слова. Мне даже показалось, что она вот-вот упадет в обморок.

«Простите, графиня, – твердо произнес я, – мне необходимо было это сделать!»

Только после сказанного мною она обрела дар речи.

«Кто вы такой? Что вам нужно? Вы совершаете подлость. Немедленно верните мое письмо, или я обращусь в полицию!»

«Это лучшее из того, что вы могли бы сделать, графиня. Обратите внимание, мы как раз стоим перед зданием полицейского управления – если вам угодно, давайте зайдем туда! У меня есть еще несколько писем, которые мы можем использовать для сравнения».

Я достал из кармана пачку писем и показал ей. Она сильно побледнела и была близка к тому, чтобы окончательно потерять самообладание. Слуга, который только теперь понял, что что-то не так, приблизился, словно пытаясь ее защитить.

«Прежде всего, графиня, избавьте нас от присутствия этого малого. Ему не следует слышать то, что мы с вами будем обсуждать».

Она тут же отослала слугу одним лишь взглядом.

«А теперь, графиня, позвольте представиться. Меня зовут Дагоберт Тростлер, я, что вас, возможно, успокоит, не официальное лицо, но уполномочен их высочествами положить конец всей этой мерзкой истории. Пусть это будет последнее письмо, подобное тем, что вы написали».

Она молча кивнула. Посмотрев на эту совершенно раздавленную произошедшим особу, я проникся к ней жалостью. Что вы хотите? У каждого есть свои слабости, а перед женской красотой я никогда не мог устоять. Да, она была настоящей преступницей, но такой очаровательной.

«Мы не можем оставаться здесь, – продолжал я. – Вы позволите мне сесть в ваш экипаж или предпочтете прогуляться со мной, а ваши слуги пусть следуют за нами?»

Она выбрала второй вариант, и мы пошли рядом, коротая время за приятной беседой.

«Как вы намерены поступить, господин Тростлер?» – спросила она.

«Долг обязывает меня. Я обо всем доложу своим высокопоставленным заказчикам».

«Вы назовете мое имя?»

«Это мой долг!»

«Тем самым вы подпишете мне смертный приговор».

«Вас ожидает лишь общественное осуждение – и наверняка справедливое».

«Не только общественное. Если вы это сделаете, то сегодняшний день станет для меня последним».

Я посмотрел на нее. Это не было пустой фразой. В ее глазах горела непоколебимая решимость.

Знаете, госпожа Виолет, в конце концов, я не бесчувственный чурбан. Да, эта женщина занималась подлым и мерзким делом. Это воплощение идеальной неземной красоты день за днем писало слова, которые заставили бы покраснеть даже драгунского вахмистра[18], но иметь на своей совести самоубийство я не желал!

– Вы же не отпустили ее безнаказанной, господин Дагоберт? – воскликнула госпожа Виолет с едва скрываемым негодованием.

– Нет, наказание должно было воспоследовать. Я только сомневался, должно ли оно быть сопряжено с лишением человека жизни. В моей памяти сохранились некоторые сведения о семействе графов Лейс. Отец молодой дамы был алкоголиком и умер от белой горячки, брат страдал эпилепсией. Несомненно, здесь имела место наследственная предрасположенность, которая объясняла эту извращенную склонность молодой женщины к написанию всякого рода непристойностей.

– Наследственная предрасположенность! – с досадой воскликнула Виолет. – Это обычная отговорка. Скажите честно, Дагоберт, вы просто искали смягчающие обстоятельства!

– Не смягчающие обстоятельства, а психологическое объяснение тому, что кажется полной нелепостью. Если вкратце, то после долгих разговоров я так и не дал твердого обещания сохранить все в тайне, но согласился попытаться не разглашать ее имя, если это будет хоть как-то возможно. Тогда она достала из своего reticule[19] изящную золотую коробочку, открыла ее и показала содержимое. Там были крупные кристаллы цианистого калия. Я знаю, как выглядит это вещество. Этого запаса хватило бы, чтобы истребить жильцов целого доходного дома до последнего человека. Без всякого пафоса, но совершенно твердо она заявила, что покончит с собой в тот же день, как только я публично назову ее имя. Я взял у нее коробочку, якобы чтобы полюбоваться изумительно тонкой работой. Это был шедевр барочного ювелирного искусства. Конечно, я не вернул яд владелице. Я заключил с ней своеобразный договор. Я непременно навещу ее сегодня же и тогда верну коробочку вместе с содержимым. Взамен она обещает до тех пор не совершать никаких опрометчивых поступков и окончательно отказаться от идеи самоубийства, если мне удастся уладить все дело, не раскрывая ее имени.

– Вы не пообещали ей еще и какую-нибудь награду за прекрасно выполненную работу? – довольно раздраженно спросила Виолет.

– Напротив, я не отменил ее наказание. Наш договор был предельно ясным. Я люблю четкость во всех формулировках. Если бы мне не удалось сохранить ее имя в тайне – тогда vogue la galère[20], она была бы свободна в своих поступках. Но если бы я смог оказать ей эту услугу, то она согласилась бы понести то наказание, которое я ей назначил.

– Какое наказание? – поинтересовалась госпожа Виолет.

– Думаю, достаточно суровое. Торжественное обещание никогда больше не совершать подобного, конечно, не вполне может считаться наказанием – это было само собой разумеющимся условием. Еще я потребовал от нее либо провести два года в монастыре, либо согласиться на пятилетнее изгнание из Вены, которое должно было начаться немедленно! Она выбрала второй вариант. Мы расстались вполне дружелюбно, shake hands[21].

Затем я отправился в эрцгерцогский дворец и был немедленно принят, хотя их высочества как раз завтракали, а мой костюм не вполне соответствовал этикету.

Эрцгерцогская чета пребывала в одиночестве. По знаку хозяйки для меня тут же поставили дополнительный прибор, и я рьяно присоединился к трапезе – мое расследование пробудило во мне аппетит.

Пока слуги сновали туда и сюда, дело, приведшее меня в этот дом, даже не упоминалось. Только когда приборы были убраны и мы остались одни, его императорское высочество заговорил о нашем деле.

«Ну, дорогой господин Дагоберт, – начал эрцгерцог с улыбкой (обратите внимание, милостивая госпожа, он сказал „Дагоберт“, вероятно, зная, что друзья обращаются ко мне именно так. Этим он хотел выразить свое благоволение), – вы, без сомнения, явились, чтобы запросить дополнительные сведения. К сожалению, мы не можем вам в этом помочь».

«Я пришел в первую очередь в качестве почтальона», – ответил я, доставая из кармана перехваченное письмо и почтительно вручая его эрцгерцогине, которой оно и было адресовано.

Легко представить, что выражение ее лица при этом не отличалось благосклонностью. Подобных писем она уже получила более чем достаточно.

«Осмелюсь обратить внимание вашего императорского высочества на один факт, – продолжал я. – На письме нет почтового штемпеля!»

Первым сообразил эрцгерцог.

«Но тогда… господин Дагоберт… Значит, вы уже знаете преступника? Я правильно понял?!»

«Это значит, ваше императорское высочество, что я докопался до грязного источника и запечатал его. Это последнее письмо, и больше не последует ни одного. Даже это не было отправлено по почте. Я ручаюсь, что продолжения не будет».

«Большое спасибо, господин Дагоберт!»

Эрцгерцогиня тоже была крайне взволнована и благодарна.

«Кто же отправитель?»

«Дама».

«Дама? Невероятно!»

«Так и есть, ваше высочество, – дама из общества».

Их высочествам потребовалось время, чтобы осознать это в полной мере. Затем они, конечно, стали настойчиво выспрашивать имя.

Я сначала изложил подробности моего расследования, насколько это было уместно и допустимо в данном случае, и мне щедро расточали похвалы. Можно, конечно, сказать, что я не свободен от тщеславия, но просто я не из тех людей, кто прячет свет под спудом[22].

«Что касается имени, – закончил я свой доклад, – я хотел бы предоставить решение о том, называть ли его или нет, мудрости и милости ваших императорских высочеств».

Я описал ситуацию как она есть и не скрыл, что, назвав имя, скорее всего, буду виновен в катастрофических последствиях.

Эрцгерцог нахмурился.

«Здесь действительно нет повода для особого милосердия!»

– Я тоже так думаю! – перебила рассказчика Виолет. Она, имея на это все основания, оказалась беспощадна к трусливым авторам анонимных писем.

– «Тем не менее прошу о снисхождении», – продолжал я.

Далее мною были изложены все доводы. Я был убежден, что угроза самоубийства не была пустой фразой. В подтверждение своих слов я показал золотую коробочку с цианидом и добавил, что обещал вернуть ее сегодня же.

«Вы не должны этого делать, господин Дагоберт!» – воскликнул эрцгерцог.

«Я обещал, ваше императорское высочество. И потом, если уж решение о самоубийстве этой женщиной будет принято, то она сможет обойтись и без этой коробочки. Я назову имя, если ваши высочества настаивают, но прежде я хочу обратить ваше внимание на один момент. Ваши высочества желали, чтобы дело было улажено тихо и незаметно. В случае самоубийства нельзя быть уверенным, что не останется предсмертной записки, которая может привести к скандальным и неприятным последствиям. С вашего позволения, я назначил преступнице наказание в виде пятилетнего изгнания из Вены».

Эрцгерцог сразу согласился. Такая его покладистость несколько удивила меня.

«Впрочем, – поправился он, взглянув на супругу, – думаю, нам следует предоставить решение эрцгерцогине».

Та задумчиво разглядывала смертельный яд в коробочке. Затем подняла на меня глаза и сказала: «Не считаю себя вправе выносить смертный приговор».

Затем она вернула мне коробочку, еще раз тепло поблагодарила и подала руку для поцелуя. Когда эрцгерцогиня встала, эрцгерцог тихонько тронул меня за плечо. Я понял это как знак, что мне следует остаться для приватного разговора, и не ошибся.

«Еще минутку, господин Дагоберт, – сказал он, когда супруга вышла. – Хочу вам кое-что сказать. Я знаю преступницу. Дело в том, что я мельком заметил то, что ускользнуло от вашего внимания и от внимания моей супруги. В замысловатом орнаменте на крышке коробочки выгравировано крошечное изображение герба, который мне знаком».

Я проверил и устыдился. Я действительно упустил это из виду!

«И все же вы оказались гораздо проницательнее меня, господин Дагоберт. Вообще-то, это очень печальная история. Когда-то я любил эту даму, и она отвечала мне взаимностью. Однако ее любовь со временем превратилась в свою уродливую противоположность. Будет лучше, если у этой дамы будет несколько лет для размышлений о своих постыдных поступках. Она сможет провести эти годы в своих замках или, если угодно, в Лондоне или Париже».

Такова, госпожа Виолет, история моего первого дела, связанного с анонимными письмами.

– Но вы же снова виделись с графиней, Дагоберт?

– Конечно, в тот же день, как и обещал.

– И что же?

– Она была готова к любому исходу дела. Я видел, что она раскаялась и готова принять наказание.

– Прекрасное наказание – в замках или в Париже!

– Все же это стало для нее самым настоящим наказанием, милостивая государыня, наказанием, которое дало время для размышлений и исправления, а возможно, для полного перерождения, тогда как…

– Вы не были бы настолько гуманны, дорогой друг, если бы она была менее хороша собой!

– Вполне возможно. Я бы не стал утверждать обратное, – ответил Дагоберт, снова теребя свой вихор. – Во всяком случае, я, что тогда, что сейчас, полностью доволен исходом этого дела. Графиня просила меня оставить себе эту коробочку на память о ней и как залог ее исправления. Теперь я иногда вспоминаю о ней, а она питает ко мне искреннюю благодарность. Я сохранил эту драгоценность и включил ее в свою коллекцию.

– Меня только удивляет, Дагоберт, что я в жизни никогда не слышала о графском роде Лейс!

– Неужели вы, милостивая государыня, всерьез предполагали, что я раскрою кому-либо настоящее имя этой дамы? То имя, что я вам назвал, разумеется, вымышленное.

– Эта особа жива?

– Она жива и до сих пор не нарушила свое слово. Маловероятно, что она когда-либо вернется к прежнему. Ныне она жена английского пэра и, говорят, занимает видное положение в обществе.

– Меня больше занимает, – вмешался до сих пор молчавший Андреас Грумбах, – как образованная, высокородная молодая дама могла дойти до столь ужасного и позорного поведения?

– Вот мы и вернулись к исходной точке, – ответил Дагоберт. – Я рассказал всю эту историю лишь для того, чтобы показать, как опасно бывает придерживаться предвзятого мнения. «Так не пишет ни одна женщина!» – категорически настаивала госпожа Виолет, не допуская никаких возражений. Я же показал, что дама, или, скорее, хрупкая девушка, может писать еще хуже. Конечно, это не означает, что письма обязательно написаны женской рукой, я лишь призываю к осторожности и предостерегаю от поспешных выводов.

– Теперь я понимаю, – воскликнула госпожа Виолет, – почему вы так сокрушались о жалкой претензии на элегантность автора этих писем, Дагоберт!

– Совершенно справедливо, сударыня, как видите. Да, не всегда все бывает так просто! На подобной бумаге в Вене пишут десятки, если не сотни тысяч людей. Я не смогу обойти все бумажные лавки.

– Но вы все же постараетесь что-то выяснить, Дагоберт?

– Разумеется, сударыня, я приложу все усилия.

– Вы обещаете?

– Обещаю.

Дагоберт забрал все имеющиеся письма с собой и строго наказал Грумбаху не выбрасывать в корзину те послания, которые еще, несомненно, будут доставлены. Он особо подчеркнул, что Грумбах может не читать их, а госпожа Виолет продемонстрирует присущую ей мудрость, если последует примеру своего супруга. Все материалы должны попасть в его, Дагоберта, руки, и их должно быть максимальное количество. Этот случай был явно сложнее того, о котором он упоминал ранее, и теперь требовалось с величайшей тщательностью искать зацепки. Для этого нужно изучить каждое письмо до мельчайших подробностей. Ни одна деталь не должна остаться без внимания.

Вскоре Виолет стала проявлять нетерпение. Она была бы рада узнать разгадку уже на следующий день, однако Дагоберт лишь призывал к спокойствию и не давал никаких обещаний. Он не мог гарантировать, что вообще сможет приподнять завесу над этой тайной, но знал, что в любом случае на расследование уйдут недели, если не месяцы. В конце концов он и вовсе запретил Виолет начинать разговоры на эту тему, пообещав, что сам сообщит, если что-то появится, а до тех пор любые разговоры бессмысленны и ни к чему не приведут. Госпожа Грумбах вынуждена была подчиниться. Она больше не задавала вопросов, хотя это давалось ей явно нелегко. Будучи крайне любопытной особой, она хоть и соблюдала договоренность, но то и дело бросала на Дагоберта взгляды, полные ожидания. Особенно это любопытство проявлялось, когда друзья собирались, по обыкновению, после ужина в курительной комнате – Виолет на своем любимом месте у мраморного камина, Дагоберт напротив, а Грумбах в удобном кресле ближе к центру комнаты.

После нескольких дней такой молчаливой пытки Дагоберт наконец сдался, не выдержав крайне красноречивых и тоскливых взглядов.

– Дело продвигается медленно, госпожа Виолет, – начал он, – но все же продвигается. Я уже нашел несколько едва заметных следов.

– Что же это за следы, Дагоберт? – спросила она, стараясь не выдать напряжения.

– Очень незначительные, но все же появилась отправная точка, возможно, даже архимедова точка опоры.

– Какая точка?

– Архимедова. Она нужна, чтобы перевернуть мир. Вы же знаете, сударыня, что Архимед…

– Да, знаю, но только давайте обойдемся без мифологии, Дагоберт!

– Позвольте, сударыня, Архимед ведь не относится к…

– Ладно, неважно! Оставьте в покое этих архимандритов, или как они там зовутся. Я поверю вам на слово, но сейчас расскажите, что удалось выяснить!

– Несколько мелочей. Итак: автор – а я теперь почти уверен, что это мужчина, – гладко выбрит и курит сигареты. Не делайте такое разочарованное лицо, сударыня. Это действительно немного, но на этом можно строить дальнейшие рассуждения.

– Вы же не можете задержать всех, кто бреется и курит сигареты, Дагоберт!

– Это было бы довольно хлопотно, хотя и не настолько, как вы себе представляете, госпожа Виолет. Автор писем, и это очевидно, знает вас очень хорошо. Видите, круг уже очерчен довольно четкими границами. Так что не так уж это и сложно, просто мне нужна абсолютная уверенность.

– Хорошо, а почему вы упомянули про бритье?

– Пока это лишь предположение, а не уверенность. Поэтому я бы не хотел сейчас об этом распространяться. Дайте мне еще восемь дней. Тогда я смогу рассказать вам больше, возможно, все.

– А почему вы считаете, что он курит сигареты?

– Об этом, пожалуй, можно поговорить. Сам по себе факт, что он курит сигареты, слишком незначителен. Но я в своих выводах могу пойти дальше. Этот человек привык курить самокрутки. Хотя и это пока не сильно помогает нам продвинуться, но любая деталь ценна, если позволяет сузить круг.

– Как вы это поняли, Дагоберт?

– В моем деле требуется быть дотошным. Просматривая письма, в двух из них я нашел крошечные частички табака, едва больше кончика булавки, – столько может прилипнуть к чернилам до того, как они высохнут. А уж в табаке я разбираюсь как никто. Я взял лупу, чтобы подтвердить то, о чем и так уже догадывался. У меня хорошее зрение. Это были частички табака «Султан флор»[23].

– И вооружившись этими уникальными знаниями, вы собираетесь поймать злодея, Дагоберт?

– «Султан флор» – это светло-желтый турецкий табак крупной нарезки. Его используют только для самодельных сигарет или в крайнем случае для набивания трубки. Поэтому я должен уточнить свой первоначальный вывод. Подозреваемый может курить трубку, хотя таких людей гораздо меньше, чем любителей сигарет. «Султан флор» – довольно хороший табак, и я особенно рекомендую его тем, кто хочет курить что-то приличное, но недорогое. Тратишь немного, а получаешь достойное качество.

– Знаете, это меня как-то не сильно утешает! – ответила госпожа Виолет, слегка раздраженная скудностью раскрывшихся перед ней деталей. Но в тот день вытянуть что-либо еще из Дагоберта так и не получилось.

К счастью, в последующие восемь дней Виолет не могла уделять много внимания досадной истории с письмами. Ее голова была забита другими делами, и рукам тоже не было покоя. В ближайшую неделю в доме Грумбаха планировались две большие светские вечеринки. Их организацией занимался и Дагоберт, правда действуя через Грумбаха, чтобы Виолет не заподозрила его истинные цели. Дело в том, что он вознамерился изучить поближе весь круг общения семейства Грумбахов. Гостей оказалось слишком много для одного приема, поэтому решили устроить два. Сначала собрали друзей главы семейства, потом окружение госпожи Виолет. Подготовка и проведение двух вечеров оказались делом хлопотным, и на это время Дагоберт был избавлен от расспросов Виолет.

Когда праздничная суматоха благополучно улеглась, в один из вечеров они снова уютно устроились в курительной комнате. Дагоберт без конца расточал комплименты по поводу двух прекрасно проведенных приемов.

– Весь город обсуждает их, госпожа Виолет, – говорил он, – и все единодушно восхищаются вашим мастерством хозяйки.

– А вы остались довольны мной, Дагоберт?

– Я просто в восторге!

– Меня это радует. Я знаю, что вы строгий критик. Но мне не дает покоя некое подозрение. Мне отчего-то кажется, что эти вечера я устраивала для вас.

– Для меня?!

– Именно. Вам они потребовались в исследовательских целях. Мне показалось, что вы захотели как-то связать эти мероприятия с расследованием по поводу писем.

– Склоняю голову, сударыня. Вы меня раскусили.

– Ну и… ваш план сработал?

– Я полагаю, что мы продвинулись на шаг вперед. Из содержания писем изначально стало ясно, что их автор относится к кругу знакомых семьи, возможно, даже к близким друзьям дома. Вот этих-то людей мне и нужно было увидеть. Я бы считал успехом даже отрицательный результат, тогда бы я убедился, что ошибаюсь и автор писем не входит в ваш ближний круг.

– Я была бы очень рада, Дагоберт, если бы вы пришли к такому выводу, и ничуть не жалела бы потраченных усилий. А так… Неужели они оказались напрасны?

– Надеюсь, сударыня, мне не придется упрекать себя за то, что доставил вам лишние хлопоты.

– Вы в самом деле что-то выяснили, Дагоберт?

– Я укрепился в одном своем предположении, и это уже кое-что. У меня есть зацепка, и я верю, что она верная.

– Дагоберт, я искренне мечтаю о том, чтобы вам все удалось! Скажите мне, кого вы подозреваете.

– Не торопитесь, сударыня. Одних подозрений тут мало. Нужны доказательства.

– Не мучайте меня так, Дагоберт! Если вы что-то знаете – говорите!

– Преждевременные разговоры ни к чему хорошему не приведут. Я предполагаю, сударыня, что вы, конечно, тоже ни с кем не обсуждали это неприятное дело?

– Конечно, нет, то есть… одному человеку я все же излила душу, но это все равно что никому не сказать ни слова. Вальтер Франкенбург…

– Вальтер Франкенбург?!

– Мой старинный друг, еще со сцены. Он всегда был по-отечески добр ко мне. Когда я выходила замуж, он был моим свидетелем, стоя со мной у алтаря. Это человек, которому я могу полностью доверять.

– Я наблюдал за вами, сударыня, когда вы с ним беседовали, но не предполагал, что вы полностью посвятили его в то, что происходит.

– Вы не можете меня за это упрекать, Дагоберт. Это – абсолютно надежный человек.

– Я бы предпочел, чтобы вы вообще ни с кем не говорили на эту тему. Вы не сообщили ему, случайно, что поручили расследование мне?

– Вас я не упоминала, Дагоберт. Но, повторяю, за Вальтера Франкенбурга я готова руку в огонь положить. Это поистине благороднейший и честнейший человек, так что оставим этот разговор. Лучше расскажите о своих наблюдениях.

– Итак, у нас было две группы гостей: круг общения Андреаса и круг общения госпожи Виолет. На первую я изначально возлагал довольно мало надежд. Все эти промышленники и финансовые воротилы… У них обычно есть заботы важнее, чем ежедневно сочинять анонимные письма. Да и времени у них на это не бывает, или они его себе не позволяют иметь. Более перспективной казалась вторая группа – артистическая богема.

– Благодарю вас от имени артистов за комплимент!

– Я не хотел задеть ваши чувства, госпожа Виолет. Если настаиваете, могу даже заявить, что зависть, злоба и подлость – пороки, которые в актерской среде вообще не встречаются. Вот насколько я покладистый!

– Я не настаиваю.

– Прекрасно. Я уже упоминал, что письма, вероятно, писал мужчина. Я не хочу создать впечатление, будто определил это по почерку. Дело в том, что я тщательно изучил стилистику этих посланий, и она явно не женская. Мне попался целый ряд повторяющихся выражений, например: «это до слез смешно», «я дико рад», «бомбический успех», «бездарная скотина», «рекламная трескотня»… Примеров подобных выражений можно привести множество. Ну что, госпожа Виолет, не замечаете ли вы в них чего-то знакомого?

– Безусловно заметила бы, Дагоберт, обращай я внимание на подобные вещи!

– Итак, как вы помните, исходя из всех своих наблюдений, я предположил, что автор – курящий мужчина, и при этом он гладко выбрит.

– Не понимаю. Есть же и курящие дамы. И почему этот господин непременно должен быть гладко выбритым?

– Напомню вам про «Султан флор». Дамы не курят трубки и не скручивают сигареты сами. А если у тебя борода, курить самокрутку попросту неудобно. Тут и опалить себя можно в два счета.

– Возможно, вы правы. И что же было дальше?

– Я присмотрелся к публике и, когда все начали расходиться, примкнул к компании, которая показалась мне перспективной.

– Я заметила, Дагоберт, что в этой компании был и Вальтер Франкенбург.

– Да, он тоже присоединился к нам. Я охотно подтвержу, что ваш знакомый пользуется большим уважением в своем кругу. Даже вне сцены он – настоящий père noble[24].

– Как это нередко бывает после званого вечера, мы решили зайти в кафе. Разумеется, ваш прием стал темой обсуждения и был разобран самым тщательным образом, госпожа Виолет.

– Меня раскритиковали в пух и прах?

– Нисколько, уверяю вас. Напротив. Мне даже захотелось начать критиковать вас, чтобы спровоцировать кого-то на откровения.

– Хороший же из вас друг!

– Но я ведь этого не сделал, хотя, возможно, это могло бы принести мне определенный успех. У автора письма, несомненно, скопился изрядный запас злобы, и что-то из этого запаса непременно должно было выплеснуться в неформальном общении. Успокойтесь, госпожа Виолет; я действительно этого не сделал. У меня есть свои принципы, и даже в самом крайнем случае я не стал бы выступать в роли провокатора.

– В каком случае вы могли бы сделать исключение, Дагоберт?

– Ни в каком! Мы, разумеется, прекрасно побеседовали. Этому способствовали ваш великолепный рейнвейн и «Хайдизек»[25]. Я предложил всем свои лучшие гаванские сигары, а взамен попросил сигарету. Мне тут же протянули с дюжину портсигаров. Я отказался. В этот момент мне захотелось выкурить, попивая крепкий черный кофе, именно самокрутку. Только один человек в компании смог мне помочь. Я взял табакерку и обнаружил там «Султан флор»!

– Ах!

– Мы продолжили нашу оживленную беседу. Человек, который меня выручил, рассказал одну историю, начав ее словами: «Друзья, это было до слез смешно!» История оказалась довольно пошлой, но вступление меня заинтересовало. Затем речь зашла о вас, и он заявил, что сегодня Виолет добилась «бомбического успеха».

– Кто это был, Дагоберт?

– Позвольте мне и дальше сохранить интригу, госпожа Виолет.

– Но, кажется, вы уже действительно близки к разгадке!

– Возможно, даже ближе, чем вы думаете, госпожа Виолет. Я приду к вам завтра в необычное время, в десять утра, и если мы не достигнем цели, то буду появляться в те же часы и в последующие дни. Прошу и тебя, Грумбах, оставайся дома до моего прихода. Твоя контора за это время от тебя никуда не убежит.

– Ты совсем ничего не хочешь нам пояснить, Дагоберт?

– Пока не могу. Лишь одно: если за это время придет еще одно письмо, прошу вас – подержите конверт под углом к свету. Надеюсь, что вы обнаружите необычный оттенок чернил. Я предполагаю, что они теперь будут иметь металлический отблеск.

Когда Дагоберт явился на следующее утро, он застал Грумбаха внимательно разглядывающим под углом к свету только что полученное письмо. Несомненно, чернила имели металлический зеленовато-золотистый отблеск. Госпожа Виолет пребывала в сильнейшем волнении.

– Дагоберт, – воскликнула она, – вы колдун! Как вы могли об этом знать?

– Простите, сударыня, что я немного опоздал. Я очень хотел присутствовать при приходе почтальона. Мне теперь точно известно, с какой почтой обычно прибывают эти милые депеши, но вы знаете, я очень люблю поспать. Впрочем, это неважно. Дайте-ка взглянуть. Точно, прекрасный металлический блеск… В связи с этим остаюсь вашим покорнейшим слугой…

– Что, Дагоберт, вы ведь не собираетесь сейчас снова куда-то убежать?! Сначала вы должны нам все рассказать.

– Я не могу терять времени, требуется еще захлопнуть ловушку, госпожа Виолет. Предстоит еще многое сделать. Но сегодня же я приглашаю самого себя к вам на обед, и тогда я дам все объяснения, какие только пожелаете.

Он поспешно удалился и появился снова только в пять часов дня, точно к обеду, как и обещал. Он ел с большим аппетитом, в то время как Виолет, находясь в крайнем волнении, почти не притронулась к изысканным блюдам. Она с трудом сдерживала нетерпение, желая, наконец, услышать полный отчет, но знала, что за столом Дагоберт не станет говорить о деле, да и сама она не желала бы подобного разговора при слугах.

Когда после трапезы все трое устроились в курительной комнате, пришло время услышать рассказ.

– Дело сделано, госпожа Виолет, – начал Дагоберт. – Моя миссия выполнена. Вас больше не будут беспокоить эти жалкие письма. И ты, Грумбах, перестанешь нервничать.

– Что касается меня, – ответил тот, – то при моем подходе к подобным вещам они меня и раньше не особенно беспокоили, но в любом случае я тебе очень признателен, Дагоберт.

– Рассказывайте же! – воскликнула Виолет.

– Не знаю, милостивая государыня, не благоразумнее ли будет вам удовлетвориться фактом избавления от преследований и не допытываться о подробностях.

– О нет, Дагоберт, я хочу знать все!

– Хорошо. Итак, злодей обнаружен.

– Кто это?

– Как я уже отмечал, бреющий бороду курильщик сигарет. Мы с вами уже выяснили, что один из ваших друзей предложил мне сигареты с табаком «Султан флор».

– Кто это?

Дагоберт сделал останавливающий знак рукой и продолжил:

– Я нанес визит этому господину, выбрав время, когда точно знал, что его не будет дома. Мне удалось это узнать, заранее наведя справки. Конкретно в тот час он был занят на репетиции. Мой визит был необходим – я смог принять кое-какие полезные меры. А на следующий день, когда я ушел от вас сегодня утром, то отправился к обер-комиссару полиции доктору Вайнлиху. Это единственный толковый человек на весь наш уголовный розыск. Мы дружны настолько, что даже иногда позволяем себе обмениваться опытом друг с другом. Скромности ради замечу, что процесс взаимовыгодный.

Я изложил обер-комиссару суть дела и спросил, не поможет ли он защитить честь и покой уважаемого семейства. Я не просил официального вмешательства, более того, заранее исключил эту возможность. Мне нужен был лишь знающий и заслуживающий доверия свидетель для запланированного разговора. Мой друг сразу согласился на эту роль, и мы отправились к тому человеку, у которого я давеча был и которого в этот раз мы ожидаемо застали дома за чашечкой кофе. Кстати, госпожа Виолет, сегодняшний послеобеденный кофе был превосходен, а что касается вашего коньяка, я давно хотел спросить…

– Ах, Дагоберт, оставьте в покое коньяк! Продолжайте же!

– Нет, серьезно! В коньяке я знаю толк и…

– Дагоберт!

– Итак, мы застали этого человека дома.

– Да скажите же ради бога, кто это!

– Он принял нас весьма радушно. Даже дома настоящий père noble.

– Дагоберт! Вы же не хотите сказать…

– Хочу.

– Неужели Вальтер…

– Вальтер Франкенбург, великий актер и добрый друг.

– Это ужасно!

– Итак, он принял нас радушно. Он сразу захотел меня обнять, но я неуловимым движением уклонился от этих объятий. Я был краток и решителен. Представил обер-комиссара императорско-королевской[26] полиции доктора Вайнлиха, который сопровождает меня, поскольку мы расследуем одно гнусное преступление. Затем я достал из кармана два письма – позавчерашнее и сегодняшнее, оба нераспечатанные.

«Вам знакомы эти письма, господин Франкенбург?»

«Нет. Неужели кто-то считает…»

«Что именно считает»?

«Что это написал я!»

«А почему вы, собственно, не могли их написать? Содержимое этих конвертов может оказаться вполне благопристойным!»

Он понял, что попал в ловушку, и побледнел, но все еще старался держаться независимо. Далее он заявил, что никто не имеет права унижать его в собственном доме. Он не намерен терпеть допрос по поводу столь грязного и безосновательного подозрения.

«Полагаю, – ответил я, – что вы все же предпочтете допрос здесь, а не в зале суда».

«Давать ответ в зале суда, сударь, придется не мне, а вам!»

«Опасаюсь, такого шанса может просто не представиться. Итак, вы все отрицаете. Это ваше право. Но при этом еще не знаете, что я держу вас в железных тисках. У меня есть доказательства. Можете извиваться сколько угодно – вам не вырваться».

«Хотел бы я увидеть эти доказательства!»

«Сию минуту. Вчера я имел честь нанести вам визит. Вы ведь уже прочли мою записку?»

«Да».

«Она у вас сохранилась?»

«Разумеется, вот она».

«Весьма прискорбно. Вам следовало ее уничтожить. Теперь она станет весомой, возможно, самой весомой уликой против вас».

«Что может доказать записка? Вы спрашиваете, не хочу ли я выступить в Клубе промышленников. Я пока не дал согласия, но и не отказал. В чем же здесь преступление?!»

«Вы все еще не желаете сознаться. Хорошо, будем действовать по порядку. Во-первых, я могу доказать, что в вашем письменном столе находится точно такая же бумага, какая использовалась для написания этих анонимных пасквилей».

«Кто же сможет это подтвердить?»

«Я. Недаром я просидел пять минут за этим столом, пусть и под бдительным оком вашей экономки, исполнявшей в тот день обязанности хозяйки дома из-за вашего отсутствия. Вот, извольте, господин обер-комиссар, какими духами пахнут эти два письма?»

«Кажется, легкий аромат фиалки», – ответил доктор Вайнлих, поднеся письма к носу.

«Неважно, что это за цветок, – уточнил я, – главное, что это запах дешевой ароматизированной бумаги. Уж тут можете мне поверить! Теперь потрудитесь, господин комиссар, обнюхать верхний правый ящик стола».

«Определенно, точно такой же запах».

«Именно. Вы не хотите открыть нам ящик, господин Франкенбург? Я не стану вас принуждать к этому, хотя уверен, что мы сразу найдем там все необходимые доказательства. Впрочем, косвенные. Я признаю это. Не беспокойтесь, у нас нет ордера на обыск. Мы могли бы его получить, но он нам не нужен. Ведь у меня есть кое-что более весомое. Сидя за этим столом, я воспользовался случаем и капнул три капли бронзовой краски, растворенной в воде, в вашу чернильницу. Вы ведь не заметили этого маленького фокуса, господин Франкенбург, а чернила вас выдали. Моя записка – последний документ, написанный за этим столом обычными чернилами. Все, что было написано позже, после высыхания должно было приобрести характерный металлический блеск. Сравните, пожалуйста, эти два письма, господин комиссар. Одно написано до, другое – после моего визита, как видно по почтовым штемпелям».

«Согласен», – подтвердил доктор Вайнлих, осмотрев оба письма.

«Вы можете обыскать все письменные столы Вены – нигде не найдется таких необычных чернил. Вы согласны, господин Вальтер Франкенбург, с тем, что вы полностью в моих руках?»

– Он признался? – спросила госпожа Виолет, превозмогая волнение.

– Он был сломлен и отказался от всякого сопротивления, сознавшись во всем. А теперь, госпожа Виолет, готовьтесь к длительному судебному процессу!

– Что за вздор, Дагоберт?! Неужели я должна выступать в качестве свидетельницы, а потом наблюдать, как мое имя муссируется в прессе, и читать всё более сенсационные репортажи?!

– Но что же мне с ним делать?

– Выдворите его из Вены, наложите штраф, делайте все что угодно, но меня оставьте в покое!

– Как я мог так ошибиться! В случае с графиней этот способ наказания показался вам слишком мягким, поэтому я решил…

– О, это другое!

– Не знаю, насколько другое, но на всякий случай я взял на себя смелость потребовать немедленной высылки господина Франкенбурга. Милостивая госпожа, он больше никогда не ступит на венскую сцену, кроме того, переведет весьма солидную сумму вашему благотворительному обществу. Он сделает это, как только найдет в прессе определенное объявление. Сигналом для него станет фраза: «Для разоблаченного негодяя». Думаю, что он сразу поймет, о ком идет речь.