– Сегодня мне следовало бы вас как-нибудь наказать, дорогой Дагоберт, – сказала госпожа Виолет, подавая верному другу семьи его привычную чашечку черного послеобеденного кофе. Однако сказала она это с такой доброжелательной улыбкой, что опасаться слишком сурового наказания не приходилось.

– Он вполне это заслужил, – поддержал супругу господин Грумбах, достойный муж и добрый хозяин дома. – Я бы сегодня, пожалуй, лишил его не только кофе, но, вспомнив о серьезности проступка, отказал бы и в обычной сигаре.

– Ты волен так поступить, – парировал Дагоберт, с видом знатока выбирая сигару, причем самую дорогую из предложенных ему. – Что же касается вас, милостивая госпожа, осмелюсь напомнить, что мы живем в правовом государстве. Лишение кофе было бы произволом, который я просто не потерплю. Я получаю его по праву давности и не отношусь к тем людям, кого можно вот так запросто лишить законных привилегий. Чем я заслужил такую немилость? Я протестую!

– Вы его получите, Дагоберт, вот он, уже улыбается вам из чашки.

– Так давайте же сюда этот улыбчивый напиток! Ах, он и правда восхитителен; впрочем, как и всегда! Знаете, госпожа Виолет, я перепробовал немало кофе по всему миру, но такой, как…

– Ладно, Дагоберт, мне не нужны комплименты.

– Я знаю, как всем прекрасным дамам.

– Хоть извинились бы!

– За что, о милосерднейшая?

– Не притворяйтесь невинной овечкой! Вчера вы вели себя просто отвратительно. Мне и правда следует на вас рассердиться!

– Я? Как, когда, где? Понятия не имею, о чем вы!

– Андреас, ты слышал? Дагоберт – невинная душа! Будь добр, зачитай ему список его прегрешений.

– К вашим услугам! Избранный председательствующим и облеченный всеобщим доверием, я требую, чтобы обвиняемый дал высокому суду объяснение своим поступкам!

– Как обвиняемый я имею право на ложь!

– Некоторым людям для такого права даже не требуется формального обвинения. Замечу это между прочим, без всяких намеков.

– Я бы тоже попросил оставить намеки. Кстати, между прочим: председательствующие, которые слишком рвутся блеснуть остроумием, редко чего-то стоят в деле.

– Ладно, перейдем к сути искового заявления. Вчера состоялся прием у премьер-министра. И мы были туда приглашены.

– Моя скромная особа тоже удостоилась чести там оказаться.

– Верно. Не буду, пожалуй, говорить долго…

– И это будет просто прекрасно, дорогой мой!

– …но моя ни в чем не повинная супруга надеялась, что наш друг, наш мнимый друг Дагоберт составит ей компанию и в качестве гида расскажет обо всех присутствовавших там знаменитостях. А некто, на кого мы, разумеется, не станем показывать пальцем, потому что с ним и так все ясно, даже не подумал о ней, более того, как будто нарочно нас избегал…

– Так просто сложилось.

– Но мало того! Когда в конце вечера мы все же предложили нашему так называемому другу поехать с нами и выпить чаю, он отказался, использовав для этого ничтожные предлоги и жалкие отговорки.

– Да-да, Дагоберт, так все и было, – вмешалась Виолет, – и это с вашей стороны очень некрасиво!

– Госпожа Виолет, лично вам я готов дать все возможные объяснения, а вот председательствующий производит на меня слишком удручающее впечатление.

– Запрещаю обвиняемому оскорблять председательствующего! – возмущенно воскликнул Грумбах.

Дагоберт с весьма злокозненной миной на лице пожал плечами и продолжил:

– Сударыня, мне не нужно описывать глубину своих чувств к вам. Вы знаете, что ни одну даму в мире я не ценю так, как вас.

– Может быть, господа желают, чтобы я на время удалился? – спросил Грумбах добродушно.

– Не стоит. Мы его потерпим, не так ли, милостивая госпожа? Подчеркну: потерпим! Итак, зная о моих чувствах, вы понимаете, что для меня нет и не может быть большего удовольствия, чем отдать себя в ваше распоряжение. Но вчера я не мог себе этого позволить. Ведь недаром говорят: сначала дело, потом развлечения!

– Что я слышу, Дагоберт?! Конечно, я знаю, что вас не оттащишь от дела, когда вас охватывает охотничий азарт. Но на приеме у премьер-министра! Кто бы мог подумать! Это чрезвычайно интересно. Если бы я только знала! Но теперь-то вы должны нам все рассказать!

– Я как раз собирался, но в этом доме человеку не дают и слова молвить. Его непременно пытаются сначала оскорбить, лишить законной чашечки кофе…

– Дагоберт, вы невыносимы! Никто и не думал вас оскорблять. Только, пожалуйста, обойдитесь без своих любимых длинных преамбул, я умираю от любопытства!

– Боюсь, милостивая госпожа, ваше любопытство останется неудовлетворенным. Дело было не особо значительное. Но, увы, дела не выбирают, а берут, какие есть. Итак, докладываю: это было… минуточку! Какой сегодня день недели? Точно, суббота! Значит, в прошлый вторник около двенадцати часов ко мне явился один из младших чиновников канцелярии – кстати, племянник премьер-министра – и, вручив визитную карточку главы правительства, передал, что его превосходительство просит пожаловать по частному делу в канцелярию совета министров в половине пятого. Я явился минута в минуту и, несмотря на то что роскошная приемная оказалась полна посетителей, был немедленно принят вне очереди.

– Минутку, Дагоберт! О какой именно приемной речь? Я ведь вчера была там и с восхищением осмотрела все залы, так что теперь хотела бы немного сориентироваться.

– Вчера залы производили несколько иное впечатление, поскольку большинство из них были пусты. Представьте: вы поднимаетесь по парадной лестнице и, войдя в просторный вестибюль, где расположены гардеробы, видите перед собой целый ряд дверей. Центральная дверь ведет в приемную. Разумеется, кроме нее есть и еще несколько уединенных комнат для ожидания, предназначенных для посетителей, которым нежелательно афишировать свое присутствие. Вчера глава правительства вместе с чиновниками своей канцелярии встречал гостей именно в главной приемной.

– Теперь я вспомнила, Дагоберт. Я тогда еще подумала, как не повезло бедному премьер-министру – три часа ему пришлось стоять словно прикованным к месту, беспрерывно улыбаясь и отпуская любезности.

– Не думаю, что для него это так уж тяжело. Подобные мероприятия ему привычны.

– Помню, что приемная показалась мне самым красивым залом из всех. Стильный лепной потолок; белые панели с золотой отделкой; стены, обитые темно-красным штофом в золотых рамах; а на двух боковых стенах – большие картины. Кресла в стиле барокко, тоже с обивкой из красного штофа и позолоченными деревянными резными деталями.

– Совершенно верно. А в зале справа, что обычно выступает в качестве приемной начальника первого отдела, вчера супруга премьер-министра исполняла роль хозяйки.

– Да, помню, она была восхитительна.

– Если пройти из приемной в левую дверь, можно оказаться в кабинете премьер-министра. Туда меня и проводили в прошлый вторник. Его превосходительство был очень любезен и просил простить, что он не смог навестить меня сам. У него действительно много дел. Впрочем, приглашая меня, он действовал по распоряжению лица вышестоящего.

Госпожа Виолет округлила глаза.

– По еще более высокому распоряжению?!

– По указанию его супруги. Премьер-министр и сам не знал, в чем, собственно, дело, и считал, что речь пойдет о предстоящем приеме, подготовка к которому занимала все мысли его жены. Он лично проводил меня в салон ее превосходительства, которая встретила меня очень сердечно, а вот своего мужа тут же отправила восвояси. Она лишь сказала, что ему необязательно мешать нашей беседе, и он немедленно исчез. Видишь, мой дорогой Грумбах, как умеют себя вести в других домах?!

– Я не вижу здесь ничего хорошего, – парировал хозяин дома, – если человек настолько мягкотел!

– Милостивая госпожа, мне кажется, что ваш супруг слегка ревнует.

– Ах, Дагоберт, да бросьте вы свои шутки. Рассказывайте дальше!

– Удивительный дом! Скоро здесь нельзя будет и рта раскрыть! Впрочем, продолжаю.

«Дело, – начала графиня, – которое я хотела бы с вами обсудить, весьма необычное и деликатное. Можно сказать, типично дагобертское!»

«Ваше сиятельство, мне чрезвычайно лестно, что вы так называете подобного рода дела».

«Боже мой, весь мир знает о ваших талантах…»

«В этом нет моей заслуги, ваше сиятельство. Мой друг-литератор, который слегка переоценивает вашего покорного слугу, разболтал обо мне всему свету. Мне уже неловко показываться на людях».

«В этом, полагаю, уже и нет необходимости. Думаю, заинтересованные лица сами обращаются к вам, как сейчас поступаю и я. Но как приятно в затруднительных случаях довериться человеку вроде вас! Мне, конечно, проще всего было бы воспользоваться связями с полицией, но я испытываю перед ней священный ужас. Безосновательно, сразу скажу, но все же… У меня такое чувство, будто мой дом будет опозорен, если я допущу вмешательство представителей власти. В любом случае будет лучше, если все уладится тихо и незаметно. Только подумайте, господин Дагоберт… Вы улыбаетесь? Позвольте мне называть вас просто по имени, как это делают друзья, вашим nom de guerre»[110].

«Почту за честь!»

«Я считаю, что художники – в широком смысле этого слова – имеют право на обращение, которое сами себе выбрали. Однако к делу: представьте, у меня в доме воруют!»

«Я не слишком удивлен, графиня. Здесь, кажется, есть чем поживиться».

«Вы не должны понимать меня превратно: воруют не постоянно. Я была бы плохой хозяйкой, если бы не смогла навести порядок. Нет, все происходит лишь в особых случаях, когда я не могу контролировать ситуацию».

«А именно?»

«На наших приемах. У нас собирается порой по шестьсот-восемьсот гостей, и я, как вы понимаете, бываю несколько занята, так что не могу уследить за всем».

«Только во время приемов, больше никогда?»

«Больше никогда».

«Странно. А что обычно крадут?»

«Все, что можно украсть. О том, что регулярно исчезает дюжина серебряных или золотых ложечек, я даже не говорю. Я бы вообще не стала уделять этому внимание и беспокоить вас, если бы страдала только я… Но и моих гостей тоже обкрадывают! Представьте, в моем доме! Это ужасно, совершенно невыносимо для меня».

«С какого времени ваше сиятельство обратили внимание на эту неприятность?»

«Супруг всего три года на этом посту, за это время состоялось где-то девять-десять приемов. Первые два-три раза, насколько я помню, все было в порядке, но потом каждый раз стало что-то пропадать. Наши гости деликатно осведомлялись, не найдено ли то или иное украшение. Близкие знакомые откровенно жаловались мне лично. Княгиня Королевска лишилась шубы из голубого песца стоимостью восемь тысяч крон».

«Шубу украли из гардероба?»

«Высокопоставленные особы не сдают вещи в гардероб, господин Дагоберт. Лакеи держат их верхнюю одежду в руках, стоя на лестнице, подобно статуям, и ожидают выхода господ».

«И что, какой-то осел слуга позволил украсть у себя шубу?»

«Именно! Этот „казак“ с Украины оказался настоящим болваном! Какой-то почтенный господин, весь в орденах, хлопнул его по плечу и рявкнул на чистейшем русском, чтобы тот мигом бежал за каретой ее сиятельства. А сам взял у него из рук шубу, чтобы, мол, двигался быстрее. На этом дело и закончилось… Господин Дагоберт, вы должны мне помочь!»

«Трудное дело, ваше сиятельство! Полиция с ее возможностями справилась бы лучше. Как один человек сможет уследить за гостями числом восемьсот персон?!»

«Сможет, если только этот человек – Дагоберт! Я не хочу пускать в дом полицию с ее возможностями. Мой муж непременно это заметит, разозлится и выйдет из себя. Он даже не знает, каких масштабов достигла проблема, и я не хочу портить ему настроение».

«Но он знает, что я здесь, он же сам меня привел!»

«Я не сказала зачем. Перед каждым приемом у меня назначаются сотни встреч. Это ведь не пустяк: организовать все должным образом, и супруг только благодарен, если я не обременяю его мелкими заботами. У него есть дела поважнее».

«Понятно. Тогда, с вашего позволения, я посещу следующий прием и буду держать ухо востро. Хотя пока не представляю, как предотвратить возможные кражи…»

«Я не настолько глупа, чтобы верить в то, что это можно сделать так быстро, но надеюсь, что вы найдете способ защитить нас в будущем».

«Я очень уважаю вас и вашего супруга, графиня, говорю это совершенно искренне. И готов взяться за дело. Для начала можете показать мне список приглашенных?»

Графиня нажала кнопку звонка, и мгновенно появился слуга. Она велела принести список. Я бегло просмотрел его и продолжил: «Мне не помешало бы познакомиться с вашими слугами. Если это не слишком обременит вас, ведь поручений для них у вас наверняка сейчас предостаточно. Я попросил бы вызывать их по очереди».

Так перед моим глазами прошло человек десять слуг. Каждый получал какое-то задание, а я все это время болтал так непринужденно, словно был частью этой семьи. Когда «смотрины» закончились, графиня заметила, что я, по ее твердому убеждению, несправедлив, подозревая прислугу.

«В чем именно?» – поинтересовался я.

«Мне показалось, что ваши действия непосредственно связаны с моей просьбой…»

«Это не так, ваше сиятельство. Из всего, что я услышал, вывод напрашивается сам собой: подозревать прислугу нелепо, разве что в день приемов вы нанимаете временных работников».

«Мы этого не делаем, господин Дагоберт. Хватает своей прислуги».

«Тем лучше. Я вызывал их не для того, чтобы увидеть их, а чтобы они увидели меня. Они должны уяснить, что я пользуюсь вашим полным доверием. Я пока не знаю, как все сложится, но, возможно, в следующую пятницу мне придется распоряжаться ими так, как распоряжается хозяин дома. Вы должны мне это позволить, ваше сиятельство. В некоторых случаях врач имеет больше власти, чем сам император. В нашем деле я должен иметь неограниченные полномочия. Это привилегия, о которой я прошу».

«Я никому не предоставила бы ее так охотно, как вам, господин Дагоберт. Только одна просьба: ради бога, никакой огласки! Ничего не должно просочиться в прессу!»

«Будь я любителем скандалов, я не был бы Дагобертом. Только не ждите слишком многого, ваше сиятельство! Даже бог случая, на кого я обычно рассчитываю, не всегда находится в добром расположении духа».

«Если вы на него рассчитываете, это уже не совсем случай».

«Случай – дело тонкое. Нужна, как бы сказать, определенная предрасположенность. Я знал одного гимназиста, который почти ежедневно попадал в какие-то истории. С другими такое количество могло не случиться и за годы. Если на улице с кем-то происходило несчастье, он всегда оказывался рядом и предлагал первую помощь – теперь он знаменитый хирург. Или, скажем, в кого-то попадет молния – казалось бы, удивительная случайность! Но и у молнии всегда есть веская причина поразить именно этого человека. Вот что такое случай».

«Господин Дагоберт, как вы интересно рассуждаете! Мои комплименты! Даже если мы ничего не добьемся, я рада, что имела счастье познакомиться с вами лично».

«Вполне возможно, что мы и правда ничего не добьемся, – и в этом случае я буду крайне огорчен. Потому что вам, графиня, я бы очень хотел оказаться полезен».

«Вам помог что-то понять список приглашенных?»

«Отнюдь. Я на это и не надеялся. Там, как и следовало ожидать, сплошь сливки общества, и, само собой разумеется, ни одного из перечисленных господ нельзя заподозрить даже отдаленно. Хотя… клептомания. Такое не исключено. Это психическое расстройство, при котором человека постоянно и непреодолимо тянет что-то украсть».

«Сколько же вы всего знаете!»

«Я должен знать все, что относится к моему ремеслу».

«Скажите лучше, к вашему искусству».

«Вы очень любезны. Я хотел бы прояснить еще кое-что, ваше сиятельство. Когда гости жаловались вам на кражи, сообщали ли они подробности? Как именно они лишились имущества?»

«Вы ошибаетесь, господин Дагоберт. Мне не жалуются, не говорят напрямую, что в моем доме воруют. Только вежливо осведомляются о пропажах. Но я-то знаю, что вещи украдены. Лишь самые близкие друзья со мной откровенны. Кстати… мне только что пришло в голову, что мой собственный племянник тоже пострадал. У него украли часы с цепочкой».

«Могу я найти вашего племянника и поговорить с ним лично?»

«К счастью, в моих силах избавить вас от поисков. Он тут, дома».

Некоторое время спустя к нам присоединился молодой секретарь, тот самый, что приносил мне приглашение. Он с юмором поведал мне о том, как стал жертвой воришки. Я задавал секретарю самые разные вопросы, но зацепки так и не нашлось. Он не заметил ничего подозрительного.

«Кража была совершена с таким искусством, что нельзя не восхититься мастерством исполнителя, – сказал он. – Все, что осталось от дорогой для меня фамильной реликвии, – лишь жалкий обрывок часовой цепочки до того места, где ее перекусили, и колечко, за которое эта цепочка крепилась к петлице жилета».

«У вас с собой этот… обрывок?»

«Да, я ношу его как подвеску на новой цепочке. Он для меня – болезненное напоминание о прошлом и предостережение на будущее».

Я попросил передать мне этот фрагмент и стал рассматривать его. Вы знаете, госпожа Виолет, что в центр крышки моих золотых часов вставлена небольшая линза, которую можно использовать как лупу. Я тщательно изучил срез и поблагодарил юношу, сказав, что больше у меня к нему вопросов нет.

– И что же, вам удалось что-то обнаружить, Дагоберт? – с волнением спросила госпожа Виолет.

– Я был рад, что наконец-то заполучил вещественное доказательство, и попросил разрешения взять этот кусочек с собой.

«Господин Дагоберт, вы можете дать нам какую-то надежду?» – поинтересовалась графиня.

«Надежду, ваше сиятельство?.. Не знаю. Но кое-что могу сказать точно».

«Неужели? Что же, par exemple?»[111]

«Во время вашего следующего приема либо вообще ничего не украдут, либо будет украдено очень многое».

«Но, дорогой господин Дагоберт, для такого предсказания не нужно быть вещим духом, сходящим с небес!»

«Я еще не закончил. Если кража все-таки произойдет, то, графиня, будьте уверены, вор от нас не уйдет».

«Это все, на что я осмеливалась надеяться!»

«Я вам обещаю, ваше сиятельство».

Сказав это, я поцеловал ей руку и удалился.

– Но, Дагоберт, – вмешалась Виолет, – как вы могли так запросто давать подобные обещания! При всем моем восхищении вашим талантом, это было крайне неосторожно! Ведь все могло пойти наперекосяк, и что тогда?!

– Милостивая госпожа, если человек не может быть уверенным в таком пустяке, то лучше сразу бросить свое занятие и потребовать от учителей вернуть плату за обучение. Сомневаюсь, что они вернут, но потребовать надо.

– Значит, вы все-таки кое-что выяснили?

– Кое-что. Иногда мне просто везет.

– Опять он скромничает! Везение, ну конечно! У вас то «везение», то «случай». Скажите лучше, что снова проявился ваш талант.

– Благодарю за любезность, госпожа Виолет. Итак, вчера я в вашем обществе отправился на прием к премьер-министру…

– Позвольте напомнить, – осмелился заметить господин Грумбах, – что я тоже присутствовал. И не намерен быть совсем уж quantité négligeable![112]

– Ты меня сегодня обидел, Грумбах, поэтому для меня ты – воздух, пустое место, и вообще я рассказываю не тебе. Итак, я отправился в вашем обществе, милостивая госпожа. Прием, как вы заметили, прошел прекрасно.

– Только, пожалуйста, не надо терять нить повествования, Дагоберт! О приеме мне рассказывать не нужно. Меня сейчас интересует лишь то, как вам удалось вычислить вора. У вас пред этим оказалось в запасе несколько дней. Я знаю, что вы никогда не теряете времени даром. Хотелось бы узнать, как вы подготовились.

– У меня есть более насущный интерес, милостивая госпожа, – оправдаться перед вами. Это для меня важнее, чем то не стоящее внимания дело, которым я занимался. Я хочу доказать, что не злой умысел и грубое пренебрежение моими нежнейшими чувствами стали причиной того, что я не уделил вам внимания и не проводил вас домой. Я просто не мог. Если бы я последовал зову сердца…

– О боже, Дагоберт! Давайте уже к фактам. Рассказывайте.

– В некоторых барах Дикого Запада можно встретить объявление: «Просьба не стрелять в пианиста. Он играет, как умеет!» Я тоже прошу снисхождения. Рассказываю, как могу.

– Хорошо. Играйте, стрелять не буду.

– Все время приема я был занят делами служебными.

– Могу себе представить…

– Когда прием подошел к концу – вы знаете, госпожа Виолет, что такие мероприятия не длятся долго, – графиня попросила меня задержаться и выпить с ней чашечку чая.

– Тогда, конечно, я понимаю, почему вы не смогли меня проводить.

– При моей всем известной любви к вам…

– Дагоберт!

– …приглашение на чай не могло бы стать причиной, чтобы я отказал вам в рыцарской услуге. Была другая, более веская причина, о которой я сейчас расскажу. Около полуночи гости разошлись, а через несколько минут мы уже сидели в будуаре графини. Остальные помещения уже опустели. Нас было трое: она, я и господин премьер-министр. Я, конечно, был несколько смущен, ведь ее муж не должен был знать обо всей этой истории. Оказалось, что он уже все знал и даже решил немного подразнить меня.

«Если я не слишком помешаю, – произнес он крайне любезно, – то хотел бы остаться. Иначе я умру с голоду. Мне нужно что-нибудь съесть, а бокал шампанского возвеселит мое сердце».

Я подхватил эту игру, вопросительно взглянув на ее превосходительство, – стоит ли, мол, нам разрешать, – затем милостиво кивнул.

Графиня тут же все объяснила: «Мы должны позволить ему остаться, господин Дагоберт. Супруг уже знает нашу тайну. Обычно я могу говорить с кем угодно, и он ни о чем не спрашивает, но после моей встречи с вами он сразу заинтересовался, в чем дело».

«Так ведь Дагоберт – это человек особый!» – заметил премьер-министр.

«Мне пришлось выложить ему все как есть, так что теперь он, конечно, тоже хочет знать, чем это дело закончится».

«Очень хочет!» – подтвердил тот.

Как истинный джентльмен он не стал углубляться в эту щекотливую тему, пока слуга подавал нам те же изысканные блюда, какими угощали гостей. Мы основательно подкрепились. Ведь каждый из нас троих был сегодня очень занят и не успел даже толком перекусить.

Когда мы насытились, а в серебряном ведерке со льдом по приказу хозяина снова появилась бутылка шампанского, он велел камердинеру удалиться. Затем, оставив прежний светский тон, премьер-министр обратился ко мне с вопросом: «Ну, господин Дагоберт, вам есть что нам сообщить?»

«Ваше превосходительство помнит возможное развитие событий, которое я загодя озвучил?»

«Да, я помню это дельфийское пророчество. Оно очень удобное и, главное, безопасное: либо украдут, либо не украдут!»

«Формулировка была немного иной, но мы не будем из-за этого препираться».

«Ни в коем случае, мой друг! Ну что, украли?»

«О да!»

«Прекрасно! И много?»

«Изрядно. Надо отдать должное, воры поработали весьма усердно. Вот, убедитесь сами!»

Тут я жестом фокусника выложил на стол сверкающую гору часов и цепочек, драгоценных подвесок, орденских звезд с бриллиантами, золотых ложечек, запонок-солитеров, бриллиантовых заколок из дамских причесок, брошек с драгоценными камнями и прочего.

Их превосходительства уставились на мою добычу.

«Ну спасибо! – проговорил премьер-министр, и голос его звучал обреченно. – Вот это сюрприз! И откуда у вас это все?!»

«Как я и говорил, было украдено».

«Но кем?!»

«Если ваши превосходительства позволят, то… мной».

«Вот это номер! – рассмеялся премьер-министр. – Мы наняли ловца воров, а он сам провернул неплохое дельце!»

«Дельце и вправду неплохое. По моим приблизительным подсчетам, все это стоит около сорока тысяч крон».

«И как вам это удалось? И, главное, зачем?»

«Как уже было сказано, я собственноручно все это украл. Впрочем, у меня есть два смягчающих обстоятельства: во-первых, я обязуюсь немедленно вернуть похищенное пострадавшим, а во-вторых, я отобрал все это у самого вора. Я позволил себе опустошить его карманы, пока он беседовал с вами, почтеннейшая графиня!»

«Со мной?! Я сейчас упаду в обморок!» – вскричала графиня в ужасе.

«И я тоже! Эй, подайте мне нюхательной соли!» – вскричал премьер-министр, корчась от смеха.

Вот, госпожа Виолет, истинная причина, почему я не смог вас проводить. Я не мог покинуть дом с набитыми карманами. Так что сомневаться в моей преданности и любви нет никаких оснований.

– Ладно, Дагоберт, о вашей «преданной любви» мы уже слышали. Продолжайте рассказ, а то я умираю от любопытства!

– То же самое сказали и их превосходительства. Я начал свой отчет, рассказывая все по порядку.

– Не сомневаюсь! Вы ведь любите всегда немного помучить своих слушателей.

– Каждый делает, что умеет.

«Прежде всего, ваше превосходительство, – обратился я к премьер-министру, – должен признать, что во всей Вене, даже ища с фонарем в руках, вы не найдете лучшей возможности для краж, чем на ваших приемах. Добавлю лишь, что мне, пожалуй, никогда еще не доводилось решать столь по-детски простую задачу».

«Здесь я вижу некоторое противоречие, – заметил его превосходительство. – Если украсть так просто, то поимка вора должна быть, наоборот, несколько сложнее».

«Сейчас вы все поймете. Поначалу и мне дело показалось трудным. Держать под наблюдением восемьсот человек, да еще и не вызывая подозрений! Это вам не шутки! К вам ведь может зайти любой, у кого есть на то охота».

«Позвольте! Но ведь приглашения именные!»

«Знаю. Эти приглашения мне знакомы. Роскошные, литографированные: „Премьер-министр и графиня X. просят…“ – далее идеальным почерком выведены имя и полный титул. Естественно, ведь у министра-президента лучший каллиграф в стране. Затем: „…соблаговолить оказать честь провести вечер двадцатого февраля в их обществе“. Слева внизу: „Херренгассе, дом семь“. Справа: „девять часов“».

«Верно. Эти приглашения попадают только в самые достойные руки. Гости тщательно отбираются».

«Безусловно! Но именно здесь, и это неизбежно, кроется корень проблемы».

«Не понимаю».

«Сейчас объясню. Дело в том, что у вас, да, вероятно, и на других министерских приемах, где действует тот же порядок, приглашения при входе не проверяют и не забирают. Вполне логично: приглашены только высочайшие особы, персоны всем известные. Прислуга и распорядители кланяются, а гость проходит без формальностей. Всех ведь знают в лицо. Но после пятидесяти прошедших гостей пятьдесят первого уже не остановишь. Это вызовет пересуды и может быть воспринято как оскорбление. Действительно: почему остановили именно меня, а не кого-то другого? Выходит, войти может любой, у кого приличный фрак и парочка орденов для маскировки».

«Вы правы, господин Дагоберт. Надо подумать, как это исправить».

«Я разместился у входа рядом со своим другом, императорским советником Вильгельмом. Вы его знаете, ваше превосходительство?»

«Конечно! Издатель „Корреспонденции Вильгельма“, кто ж его не знает! Да и он знает всех. Я тоже числю его среди друзей».

«Уникум, очень честный и добросовестный человек. Ему уже ночью надо представить для утреннего выпуска отчет о мероприятии и список гостей. Тяжелее всего ему приходится именно на таких приемах. Обычно списки составляются по сданным приглашениям, которые ранжируются по статусу и алфавиту. Сегодня же он просто держал в руке пачку мелко нарезанных листков. Взглянув на входящего, он тут же записывал имя, титул и звание. Без единой ошибки. Он ведет светскую хронику уже более тридцати лет и действительно знает всех. Я договорился, что он незаметно подаст мне знак, если появится незнакомец. Это была одна из моих предосторожностей, оказавшаяся излишней. Но я хотел учесть любую случайность».

«Почему излишней?» – поинтересовалась графиня.

«Потому что я знал, кого жду».

«Но как такое вообще возможно?»

«Ваше сиятельство сами любезно подвели мне этого человека под нож. Если бы он не пришел, я мог бы быть почти уверен, что кражи не состоятся».

«Я подвела вам кого-то под нож, господин Дагоберт? Да я же не имела ни малейшего понятия, кто это!»

«Ровно в половине десятого императорский советник подал мне условный знак, и в тот же момент я почувствовал на себе взгляды двух стоящих рядом господ. Я внутренне напрягся и посмотрел на одного из входящих в зал новых гостей. Ну наконец-то! Вот и пришло время познакомиться с долгожданным гостем лицом к лицу. Должен сказать, я был ему искренне благодарен за появление. И он был не один…»

«Минуточку, господин Дагоберт, – перебила меня графиня, – дайте сначала разобраться. Что это за двое господ, чей взгляд вы поймали?»

– Видите, Дагоберт, – вмешалась госпожа Виолет, – вашу манеру рассказывать критикуют не только в этом доме!

– И критика эта, как всегда, несправедлива. Меня просто задерживают без нужды. Я тут же пояснил графине: «Это были, ваше сиятельство, двое моих учеников».

«Что?! – изумилась она. – У вас есть ученики?»

«Великое множество. Полицейское управление открыло при нашем полицейском музее детективную школу, и мне выпала честь читать там регулярные лекции. Впрочем, заслуга в том, что все прошло успешно, принадлежит исключительно вам, графиня. Благодаря вашему содействию я получил в свое распоряжение очень важную улику. Одного взгляда на обрывок цепочки вашего племянника мне хватило, чтобы точно установить личность вора».

«Каким же образом?»

«Если я знаю чей-то почерк, знаю его хорошо, и мне предъявят листок с его образцом, то нет никакого колдовства в том, что я его узнаю. Так же и здесь. След среза с характерными зазубринами был очень показателен. Год за годом я учу своих студентов по экспонатам музея, которые теперь служат учебными пособиями, распознавать подобные следы преступников. Техника всех умелых взломщиков и воров нам хорошо известна. Характерные обрывки цепочек, вскрытые или взорванные сейфы – все это для нас наглядные пособия. Мы учимся определять мастера по его работе. Могу сказать вам, господин премьер-министр, что вам выпала честь быть удостоенным внимания гениального художника своего дела, мастера-вора международного уровня».

«Благодарю за такую честь!»

«Он не из Вены. Мы еще не доросли до такого уровня. Ближайшая кузница кадров этого специфического мастерства – Будапешт. По сравнению с будапештскими карманниками наши – просто неумелые дилетанты. Ректор этой, не побоюсь этого слова, академии – великий мастер своего дела, господин Самуэль Вайнштайн. Это его настоящее имя, но он предпочитает именоваться маркизом де Лаказом. Это представительный господин шестидесяти восьми лет, двадцать семь из которых он потратил на то, чтобы завести обширные международные знакомства среди завсегдатаев европейских тюрем. Интересная личность. А ведь вы его знаете, дорогая графиня!»

«С чего бы мне знать подобного типа?!»

«Позволю себе немного освежить вашу память. Высокая фигура, густые серебристые волосы и окладистая седая борода. Образец аристократических манер. Признаю, что заподозрить в нем прожженного карманника никому и в голову не придет».

«Боже мой, теперь я припоминаю. Я действительно разговаривала с этим господином!»

«Именно так. У него хватило наглости представиться вам под конец вечера, чтобы выразить благодарность и восхищение удавшимся праздником. Он заявил, что прекрасно провел время».

«Это неслыханная наглость!»

«Безусловно. И я не терплю подобного поведения. Поэтому я его немедленно наказал, обчистив карманы. Впрочем, сделал я это и по другой важной причине. Ну а теперь мне остается к данному мною словесному портрету добавить еще и фотографию, чтобы вы вспомнили его окончательно. А вот это, вероятно, меньше заинтересует вас: его отпечатки пальцев и карточка с антропометрическими данными. Я заранее прихватил все это с собой из нашего опознавательного отдела».

«Да, это он! Я думала, что имею дело с посланником какого-нибудь южноамериканского государства. Он говорил по-французски, его супруга тоже».

«Маркиз де Лаказ говорит по-французски как француз и по-русски как русский. Вряд ли найдется много европейских языков, которыми он не владеет в совершенстве. Он ведь объездил всю Европу. Свободное время, то есть время, когда он не сидит в тюрьме, этот человек предпочитает проводить в Париже. У него очаровательный маленький замок в Нейи. Что касается его супруги, то ее прекрасный французский не должен вас удивлять. Она француженка. Несмотря на то что волосы ее уже с проседью, она все еще пленительна. Тоже выдающаяся мастерица своего дела! Ее профессиональное взаимодействие с мужем восхищает своей филигранной точностью. Правда, раньше у нее была другая специализация; она была… скажем, певицей, и ее таланты были очень ценимы парижской богемой. Когда пришло время сменить амплуа, она не выбрала роль комической старухи, а предпочла ангажемент у нашего маркиза».

«В каком ужасном мире мы живем!»

«Да, милостивейшая графиня, чего в нем только нет! Но я хотел еще рассказать о своих помощниках. Заполучив тот обрывок цепочки, я выбрал двоих самых способных своих учеников и дал им задание определить автора. Задача была не слишком сложной. Я ведь всего несколько недель назад демонстрировал им метод Самуэля Вайнштайна на материалах нашего музея. Для тренированного глаза срез, который он оставляет, легко узнаваем. Одни из маленьких щипчиков, которые он обычно использует, – кстати, отличная английская работа, – тоже представлены в нашей коллекции. Особенно характерные следы остаются от крошечного заостренного стального зубца, который при соответствующем давлении врезается в металл и не дает инструменту соскальзывать. Ученики справились с задачей за двадцать четыре часа и, к моему полному удовлетворению, сообщили во всех подробностях то, что я и так знал. Убедившись в компетентности своих учеников, я решил взять их с собой. Мне нужна была поддержка. Ведь в помещении, даже в таком просторном, при таком количестве гостей образуется страшная толчея, и я не мог полагаться только на свои глаза. Я снабдил помощников, для того чтобы они не выделялись, парочкой своих орденов, после чего мои сопровождающие стали вполне презентабельны. Надеюсь, господин премьер-министр, вы не взыщете с меня за подобное самоуправство. Само собой, я выдал им лишь иностранные награды. Совершить подобное с орденами нашего государства мне не позволила бы моя лояльность».

«Вам не в чем себя винить, – успокоил меня его превосходительство. – И уж точно нет резона извиняться за это передо мной. Мы, государственные деятели, привыкли исходить из того, что цель оправдывает средства».

«Я дал помощникам необходимые инструкции, в том числе назначив место, где мы должны встречаться для обмена информацией, если потеряем друг друга в толпе. Как только на приеме появился маркиз, я стал следовать за ним по пятам – конечно, так, чтобы он этого не заметил. Первый час прошел, как я и ожидал, безрезультатно, но потом началось, и сразу по-крупному».

«И вы спокойно позволили ему воровать?» – наивно поинтересовалась графиня.

«Это вынужденная мера, ваше превосходительство, иначе было нельзя. Я мог легко схватить его с поличным при первой же попытке, но какой бы вышел тогда скандал! Это ведь не какой-то начинающий воришка. Вайнштайн прекрасно знает, что в подобном случае лишь скандал может его спасти. Он пришел бы в негодование, начал бы громко на меня кричать, попытался бы дать пощечину или просто пафосно сунул бы мне в руку свою визитку. Маркиза присоединилась бы к нему, а добыча к тому времени уже исчезла бы из его карманов. Это ему, конечно, не помогло бы, но вечер, ваше превосходительство, был бы безнадежно испорчен. Репортеры штурмовали бы ваш дом уже этой ночью, а завтра во всех газетах появились бы статьи о сенсационном происшествии. Мне-то было бы все равно – в конце концов, я же его поймал! Но в данном случае непозволительно было потакать своему мелкому тщеславию. Вы пожелали и приказали, графиня, чтобы все прошло без шума, и я должен был действовать соответственно».

Премьер-министр согласился со мной, и я продолжил: «Я уже упоминал, что во всей столице, во всех венских резиденциях нет более удачных возможностей для вора, который не только знает толк в своей работе, но и ценит себя, чем у вас, ваши превосходительства. Не только потому, что войти сюда может любой желающий, но и по ряду других причин. В частности, нигде больше не увидишь столько драгоценностей, как под этими сводами. Но главное, если вам, конечно, интересны подробности, связанные с методами работы Вайнштайна, чего я не могу знать наверняка…»

– Опять чисто дагобертская манера: начать уводить в сторону! – вставила госпожа Виолет.

– Однако оба супруга искренне подтвердили свой к этому интерес. Так вот. Главное – это буфет. Пока гости перемещаются по залам, все в порядке. Но в трех крайних залах устроены буфеты. Там обычно собирается толпа. Люди проголодались, и выставленные деликатесы манят их. Конечно, все происходит благопристойно, ведь публика собралась изысканная, но некоторая давка все же неизбежна. Представьте себе: тридцать, пятьдесят, сто человек гостей стоят в тесноте, прижатые друг к другу. При этом они время от времени воздевают руки вверх: один буфетчик подает им приборы, другой наполняет тарелки омаром под майонезом или, по желанию, соусом тартар, рейнским лососем, мясом фазана, седлом оленя, различными филе. Слуги сноровисто передают кусочки торта, мороженое, чай или лимонад. Поскольку голод обычно не наигранный, все хотят основательно поесть. Здоровый аппетит подогревают пиво, рейнские вина и бордо. Все воздают должное шампанскому, а затем зеленому шартрезу и черному кофе. Звучит приятно, но посчитайте-ка, сколько рук потребуется гостю, чтобы со всем этим управиться! Ведь он держит еще в руке складной цилиндр, да и должен помочь своей даме. Его внимание полностью поглощают эти акробатические упражнения. Конечно же, воспитанный человек не захочет вылить майонез на фрак соседа или ледяное шампанское на обнаженное плечо соседки! Вот ситуация: левая рука держит сложенный цилиндр, служащий подставкой для тарелочки с лакомствами и приборами. Правая – наполненный бокал. Если нужно от чего-то откусить, то бокал приходится ставить на тарелку и балансировать. Что происходит ниже тарелки, ее владелец, конечно, не только не видит, но и не чувствует, поскольку его постоянно толкают со всех сторон. Вот тут-то такой мастер своего дела, как Вайнштайн, с легкостью ворует часы и цепочки».

«Тут даже я, пожалуй, смог бы!» – снисходительно пошутил премьер-министр.

«Но не все обладатели ценных украшений держат тарелки. И тут от преступника требуется особая сноровка. Делается это так: Вайнштайн протягивает руку, будто хочет что-то взять у слуги. Рука его оказывается как раз под подбородком выбранной жертвы, так что человек вынужден задрать голову. Одновременно кто-то сзади хлопает его по плечу, заставляя сделать попытку обернуться, что в давке почти невозможно. Кто его хлопал, жертва так и не узнает. Между тем это была маркиза. Вайнштайн извиняется за беспокойство на изящном французском, и людской поток уносит его дальше. Добыча у него в кармане. Маркиза тоже не бездельничает. Она неприметно манипулирует своей шалью с ловкостью танцовщицы, и под ее маскирующими складками снимает украшения с дам. Она предпочитает обворовывать именно их, поскольку разбирается в тонкостях дамского туалета лучше супруга».

«Потрясающе! – воскликнул его превосходительство. – А ведь надо вам сказать, господин Дагоберт, что специально нанимаемые мною люди всегда присматривают за порядком во время приема!»

«Нельзя требовать от них слишком многого, ваше превосходительство, – это ведь не детективы. Но вернемся к нашему „герою“. Когда Вайнштайн позволил себе из озорства лично попрощаться с вами, графиня, я тоже пошутил: взял да и обчистил его карманы. Я, если захочу, могу это делать не хуже него. Мои два ученика очень удачно меня прикрыли».

«Гениальная шутка», – милостиво заметила графиня.

«Это была не просто шутка, ваше превосходительство. У меня имелся серьезный повод действовать именно так. Вы приказали избегать огласки. Если бы Вайнштайна доставили в полицию с полными карманами, сенсации было бы не избежать».

«И вы просто отпустили его?! Вместе с его воровкой-женой?!»

«Конечно, нет! Это противоречило бы моим принципам. Они беспрепятственно дошли до парадных дверей. Там их без шума окружили и под надлежащей охраной отвезли в полицию в двух отдельных экипажах».

«Значит, состоится публичное судебное слушание?»

«Вовсе нет, ваше превосходительство! Ведь нет ни истца, ни заявления от пострадавших».

«Тогда… Получается, полиция обязана их отпустить!»

«И этого не будет. Будапештские власти давно и безуспешно разыскивали эту пару. И теперь благодаря блестящей работе венской полиции завтра их передадут в Будапешт. Дело закрыто. Там их обеспечат жильем на долгий срок. При этом не столь уж и важно, будет ли добавлен еще один пункт к обвинению».

«Господин Дагоберт, – проговорил министр-президент, пожимая мне руку, – вы совершили мастерский ход, за что я вам чрезвычайно благодарен».

«Не стоит, ваше превосходительство, это действительно оказался несложный случай».

«Удивительная скромность тоже входит в число ваших многочисленных достоинств. Но скажите, что мы будем делать со всей этой добычей?»

«Все уже устроено. Советник Вильгельм завтра поместит в своей газете объявление: „На вчерашнем приеме у премьер-министра было утеряно несколько ценных вещей. Пострадавших просят заявить о своей собственности в полицейское бюро находок“.

Осталось уточнить лишь одну мелочь. Помните, графиня, вы заметили, что на первых двух-трех приемах ничего не пропадало и кражи начались лишь потом? Это вполне объяснимо. В то время „наш друг“, как я выяснил, сидел за решеткой в Амстердаме. Но вновь обретя свободу, он не захотел упустить такую прекрасную возможность вернуться к прежнему ремеслу».

– Ну вот я и закончил, – произнес Дагоберт, откидываясь на спинку кресла. – Что скажете, госпожа Виолет, мое оправдание принято?

– Дагоберт, я дарую вам отпущение грехов и свое благословение на новые подвиги! – с восторгом воскликнула хозяйка дома.