Вполовине девятого утра, после нескольких безуспешных попыток разбудить Дагоберта стуком в дверь, его камердинер Энгельберт решился войти в спальню своего господина. Чтобы он отважился на такое, должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, ведь Дагоберт не любил, когда его тревожили во время сна, и мог весьма резко выразить свое недовольство крепкими выражениями. Так бывало, если прислуга, делающая уборку в соседних комнатах, вела себя недостаточно тихо и случайно будила его. Впрочем, подобное случалось редко: люди Дагоберта были вышколены на славу. Но в этот раз слуга не без колебаний вошел в комнату и принялся сначала осторожно, а потом все более энергично будить хозяина.

– Что случилось? – зловеще поинтересовался Дагоберт, приоткрывая глаза. В его голосе слышалось что-то вроде отдаленных раскатов грома, а в заспанном взгляде сверкали зловещие предгрозовые зарницы. Горе камердинеру, если у него не найдется достойного оправдания! Но у Энгельберта оно имелось, поэтому в его голос был тверд.

– Простите, господин Дагоберт, звонила госпожа Мейер!

– А, госпожа Мейер – это другое дело!

Дагоберт одним прыжком вскочил с кровати. Он был взъерошен, но выглядел уже не столь пугающе.

– Нет необходимости подходить к телефону, – поспешил добавить слуга. – Звонок уже прервался. Мне лишь поручено сообщить следующее: господин Дагоберт окажет большую любезность, если согласится навестить госпожу Мейер по весьма срочному делу.

– Хорошо, Энгельберт, скажи кучеру, чтобы немедленно запрягал.

На самом деле Дагоберт знать не знал никакой госпожи Мейер. Это было лишь условное кодовое имя для телефонных переговоров с обер-комиссаром доктором Вайнлихом из уголовного отдела Венской полиции, не без основания считавшимся одним из самых проницательных ее умов.

Дагоберт принял привычную утреннюю ванну, завершив ее, как всегда, холодным душем. Вскоре появился камердинер, чтобы растереть его полотенцем, после чего Дагоберт, не теряя времени, взял свои чугунные гантели и приступил к упражнениям. Их он завершил пятьюдесятью приседаниями и только тогда ощутил себя окончательно бодрым и проснувшимся. Он настолько привык к этим процедурам, что, если по какой-то причине его утренний ритуал был нарушен, весь день чувствовал себя не в своей тарелке.

Быстро одевшись с помощью слуги, он направился в столовую, где его уже ожидал привычный завтрак: чай, масло, ветчина, яйца. Утро Дагоберта всегда проходило по одному и тому же сценарию.

Ровно в половине десятого Дагоберт уже входил в кабинет доктора Вайнлиха в новом здании полицейского управления. Это была просторная комната с тремя окнами, обставленная с большим изяществом и комфортом, чем редко могут похвастаться служебные помещения. У двух угловых окон стояли большие письменные столы из светлого дуба. Между ними располагалось несколько глубоких кресел, обитых темно-красной кожей. На правой стене, единственной глухой, висел ростовой портрет императора, написанный маслом, на остальных – несколько изящно оформленных гравюр и фотографий. В левой стене была небольшая дверь, ведущая в комнату, где Вайнлих мог отдохнуть от дел.

Когда Дагоберт вошел, Вайнлих быстро поднялся и тепло поприветствовал друга.

– Я знал, Дагоберт, – воскликнул он, пожимая руку гостю, – что на вас всегда можно положиться!

– То же самое я могу сказать и о вас, доктор. Располагайте мной!

Оба устроились в больших кожаных креслах.

– Очень неприятное дело! – начал обер-комиссар. – И вы должны помочь нам выйти из этого затруднительного положения. Не знаю, кто еще мог бы тут справиться!

– Прежде всего, вы сам, доктор Вайнлих!

– К сожалению, я не в силах. Дело в том, что вчера я был чрезвычайно занят… Вы слышали про убийство на Доминиканском бастионе…[104]

– Конечно. С профессиональной точки зрения весьма изящное преступление. Надо отдать должное, мастерски исполненное!

– Я не об убийстве хотел поговорить, Дагоберт. С ним я уже практически разобрался. Мне повезло.

– Умным людям всегда везет!

– Постойте, я лишь хотел объяснить, что был занят этим делом с утра до ночи и не мог отвлекаться ни на что другое. И вот в мое отсутствие произошел инцидент, который, как я опасаюсь, может доставить нам крупные неприятности.

– И вы хотите, чтобы я вмешался?

– Повторю: не представляю, кто еще мог бы тут справиться! Впрочем, вы сразу поймете почему, когда узнаете, что за это расследование взялся наш уважаемый друг доктор Скрински.

– А, мой любимец, доктор Тадеус Риттер фон Скрински!

– Ему поручили это дело, потому что меня не было на месте. Речь идет о краже драгоценностей, и он уже нашел «преступника».

– Уже?

– Да, и я видел этого «преступника». Ну, вы знаете… когда Скрински находит злодея, сразу возникает сильное подозрение, что… что…

– Что? Говорите прямо! Что он совершил глупость!

– Я хотел сказать – ошибку.

– Остановимся на слове «глупость», дорогой друг. Это будет более справедливо и к тому же вполне объяснимо с естественнонаучной точки зрения. Недаром говорят: выше головы не прыгнешь. Скрински обречен совершать глупости. Такой уж у него склад ума и характера.

– В данном случае меня больше беспокоит возможный удар по репутации нашей полиции. Ведь кража произошла в доме посла Северо-Американских Соединенных Штатов Уильяма Армстронга.

– А, значит, снова экстерриториальная история! Это всегда добавляет щекотливых моментов.

– Еще как, Дагоберт! Отчеты будут читаться не только у нас, но и на родине посла. Ошибка может обернуться международным позором, а я не считаю подобное развитие событий таким уж желательным.

– Верю. Так что же делать?

– Вы должны помочь нам выйти из затруднительной ситуации.

– Очень лестно. Но не проще ли вам просто взять дело в свои руки?

– Это исключено. Вы же знаете, что такое служебная субординация! Скрински начал это дело, провел осмотр места происшествия и теперь должен довести его до конца. Никакого «взятия в свои руки» быть не может.

– Верно. Я об этом не подумал.

– Другой очевидный выход мне тоже недоступен. Я мог бы позволить ему действовать на свое усмотрение и параллельно незаметно вести собственное расследование. Но это невозможно. Я все же в некотором смысле чиновник и не могу самовольно мешать официальному дознанию, а то и вовсе действовать вопреки ему. Это будет неправильно. Поэтому я вспомнил о вас, Дагоберт. Вы лицо частное, можете делать что и как угодно, а если потом поделитесь со мной некоторыми сведениями, это будет просто дружеской любезностью с вашей стороны. Уж вы-то точно не наделаете глупостей.

– Не боитесь, доктор, что когда-нибудь ваши комплименты заставят меня покраснеть?

– Можете краснеть сколько угодно, Дагоберт, только не отказывайте мне в помощи. Соглашайтесь, и я смогу снова спать спокойно.

– Но вы же сказали, что Скрински уже нашел преступника. Вдруг на этот раз он угадал?

– Даже в этом случае мне было бы намного спокойнее, если бы вы это подтвердили.

– Хорошо, я попробую вникнуть. Познакомьте меня с сутью дела.

– Я не хочу вам ничего рассказывать. Вы знаете, чего стоят истории из вторых и третьих уст. Обвиняемый был арестован вчера. Я распорядился, чтобы доктор Скрински провел допрос здесь, в моем кабинете, сегодня в десять часов. Также вызвана главная свидетельница. Можете сказать, что я позволил вам поработать с кое-какими документами за своим столом, а сами будете слушать, незаметно делать пометки и таким образом знакомиться с делом, узнавая все подробности непосредственно от свидетелей.

Доктор Вайнлих нажал кнопку электрического звонка и через вошедшего караульного велел вызвать обер-комиссара доктора Скрински. Тот явился немедленно, вежливо поклонился и удивленно взглянул на Дагоберта. Вайнлих сделал вид, что не заметил этого взгляда.

Скрински устроился за соседним письменным столом и приказал караульному доставить арестованного. Через несколько минут тот был приведен под конвоем. Это оказался высокий, атлетически сложенный молодой человек, хорошо одетый, хотя и явно несколько помятый после ночи, проведенной в полицейском участке. Его добродушное, полное, гладко выбритое, здорового цвета лицо не было похоже на физиономию закоренелого преступника. Светлый ежик волос казался беззащитно шелковистым. Впрочем, ухоженные руки были весьма внушительных размеров, к тому же держал он их в характерной для тяжелоатлетов манере, словно не зная, куда деть.

При входе он вежливо поклонился.

– Подойдите ближе! – гаркнул Скрински вместо приветствия.

Арестованный сделал несколько шагов вперед и вопросительно посмотрел на него. Когда тот не отреагировал, молодой человек заметил:

– Кажется, вы хотели еще что-то добавить, господин обер-комиссар?

– Что, по-вашему, я еще должен добавить?

– Например: «Прошу садиться!» Я считаю себя вправе требовать обращения, принятого в приличном обществе, и никак не могу понять, почему я должен стоять, в то время как все сидят.

Скрински хотел что-то резко ответить, но Вайнлих опередил его, пододвинув молодому человеку стул. Тот вежливо поблагодарил, а затем обратился непосредственно к Вайнлиху:

– Простите, господин… Вы ведь, кажется, тоже обер-комиссар?.. Очень приятно! Не могли бы вы взять допрос на себя? Мне кажется, мы гораздо легче бы нашли общий язык. После вчерашнего дебюта у меня не складываются отношения с вашим коллегой.

Вайнлих кратко объяснил молодому человеку, почему эту просьбу невозможно удовлетворить, и добавил, что тому нечего опасаться несправедливости. Видно было, что Скрински эти реверансы изрядно нервируют. Именно поэтому он решил с места в карьер приступить к допросу.

– Я хотел бы знать, – начал он, – намерены ли вы и сегодня придерживаться контрпродуктивной тактики отказа от ответов?

– Я и сегодня намерен сообщать лишь то, что считаю уместным, и молчать о том, о чем не желаю говорить.

– Хорошо. В ваших признаниях, как вы сейчас убедитесь, мы уже не нуждаемся. Итак, назовите ваши анкетные данные.

– Не назову.

– Как угодно! Я сам вам их зачитаю, чтобы вы убедились, что полиция неплохо осведомлена, с кем имеет дело: вас зовут Каетан Маухардт, вы родились в Обертруме в Зальцбургской земле, в семье практикующего врача Георга Маухардта. Вам двадцать четыре года, последние три из которых вы проживаете в Вене. Временно зарегистрированы по адресу: Бурггассе, дом сорок восемь. Снимаете комнату у вдовы Терезии Файхтингер, которой платите тридцать шесть крон в месяц за жилье и питание. Вы якобы являетесь студентом философского факультета…

– Я действительно являюсь студентом университета. Если слово «якобы» подразумевает сомнение в этом факте, то я самым решительным образом протестую!

– Мне представляется, что статус учащегося университета едва ли совместим с такой позорной деятельностью, как воровство…

– Чушь!

– Абсолютно несовместим! Что дает основания усомниться в том, что вы являетесь студентом философского факультета.

– Может, лучше усомниться в самом факте кражи!

– Вы упускаете главное: вас поймали с поличным!

– Вам следует быть осторожнее в выражениях, господин обер-комиссар!

– Лучше вам самому быть осторожнее, Маухардт! Ваше положение может улучшить только…

– Господин Маухардт, если позволите!

– …только чистосердечное признание. Вам не к лицу задирать нос. Уличенный вор…

Маухардт резко встал и обратился к доктору Вайнлиху:

– Если со мной будут разговаривать в подобном тоне, я вообще отказываюсь от дачи показаний. И требую стенографиста, который дословно записывал бы все происходящее. Ведь в итоге все закончится тем, что я дам этому господину пощечину, поэтому хочу иметь письменные доказательства смягчающих обстоятельств.

Доктору Вайнлиху лишь оставалось призвать всех к сдержанности, впрочем, просьбе задержанного он уступил. Обер-комиссар и сам уже подумывал об этом и потому незамедлительно распорядился прислать самого надежного стенографиста. Далее он заявил, что будет лично присутствовать при допросе, чтобы засвидетельствовать достоверность протокола.

Когда все снова расселись, Скрински продолжил допрос обвиняемого:

– Может, вы все же желаете дать свои объяснения по существу дела?

– Нет.

– Полагаю, вам было бы выгоднее говорить. Молчание или отрицание уже ничего не изменят. Собранные доказательства исключают любые сомнения. Но, возможно, вы могли бы что-то прояснить или привести доводы в свое оправдание.

– Мне нечего добавить.

– Как угодно! Тогда мы изложим обстоятельства дела и представим неопровержимые доказательства вашей вины. Возможно, тогда вы спуститесь с того высокого трона, на который взобрались!

Он обратился к стоящему возле Маухардта караульному:

– Прошу ввести свидетельницу!

В кабинет вошла высокая седая дама в черном. Дагоберт заглянул в листок, лежащий рядом с ним на столе: «Этель Грант, родилась в Уилинге (Западная Вирджиния, США), 62 года, католичка, незамужняя; с 18 лет служила экономкой в доме Уильяма Армстронга, ныне посла в Вене, проживающего по адресу: XVIII район, Хайцингергассе, 204».

– Прошу садиться, мисс Грант, – проговорил Скрински. – Расскажите все, что вам известно о происшествии. Напоминаю, что вам необходимо говорить только правду и сообщать лишь о том, что вы видели лично.

Свидетельница кивнула и заговорила с сильным акцентом, но совершенно четко и понятно:

– Мистер и миссис Армстронг уехали вчера скорым поездом в свою летнюю резиденцию в Гмунден[105]. Дом они покинули около двух часов. Когда миссис Армстронг прощалась со мной в своих личных покоях, там царил некоторый беспорядок. Она попросила меня в первую очередь прибрать на туалетном столике, где с вечера остались ее драгоценности. Накануне был прием у немецкого посла. Господа вернулись за полночь, и миссис Армстронг встала поздно. Утром ее отвлекли последние приготовления к отъезду, вот украшения и остались неубранными. Выходя, чтобы проводить миссис Армстронг к экипажу, я мельком взглянула на драгоценности. Их было восемь, самое крупное и ценное – бриллиантовое ожерелье.

– Вы твердо уверены, что оно тогда еще находилось там?

– Совершенно уверена. Готова поклясться. Это самая заметная вещь, на нее невозможно не обратить внимания.

– Можете назвать стоимость ожерелья?

– Мне известно, что мистер Армстронг заплатил за него двенадцать тысяч долларов.

– Хорошо. Продолжайте.

– Когда господа уехали, я вернулась в комнату. Прошло не более пяти минут. Я сразу обнаружила, что ожерелье пропало. Я была потрясена – что скажет хозяйка!

– Что вы сделали дальше?

– Несколько минут я как безумная искала ожерелье: в комнате, на лестнице, в холле. Думала, может, оно зацепилось за платье или багаж. Когда поиски ни к чему не привели, я взяла себя в руки и поступила так, как вам уже известно, господин обер-комиссар.

– Продолжайте, мисс Грант, пусть и господин Маухардт тоже услышит. Может, тогда он перестанет отрицать очевидное!

– Мне нечего отрицать! – мрачно бросил Маухардт.

– Это мы еще увидим. Итак, мисс Грант?

– Я велела швейцару запереть дом и никого не выпускать. Затем позвонила в полицию, потребовав немедленного содействия в поимке преступника. Через двадцать минут вы, господин обер-комиссар, прибыли с нарядом.

– Дальше.

– Вы зафиксировали факт кражи и допросили всех присутствовавших. Кроме меня в доме находилось еще шесть человек прислуги.

– Все были на месте?

– Нет. Два кучера поехали отвозить господ, багаж и сопровождающих на вокзал.

– Сопровождающие тоже были из прислуги?

– Да. Камердинер мистера Армстронга и горничная миссис Армстронг. Вы допросили всех оставшихся.

– Что было потом?

– Затем вы обыскали комнаты, и в дальней угловой комнате на втором этаже мы обнаружили незнакомого мужчину – вот этого господина. Мы, конечно, изумились, ведь никто не видел, как он вошел, а он не смог объяснить своего присутствия в доме.

– Не захотел объяснить! – поправил Маухардт.

– И я добавлю для протокола, – заметил комиссар, – что он действительно не пожелал объясниться, после чего был арестован. Ожерелье при нем не нашли, но у него было время избавиться от украденного. Скорее всего, он передал его сообщнику в саду или на улице. Господин Маухардт, я в последний раз спрашиваю: не хотите ли чистосердечно признаться? Добровольное содействие следствию может значительно смягчить вам наказание.

– Мне не в чем признаваться, – ответил Маухардт. – Объяснений я не даю, потому что не желаю. Весь этот допрос не имеет никакого смысла, поскольку правда все равно вскоре выяснится, даже без моего участия. Удивляюсь, что это еще не произошло, но не сомневаюсь, что осталось подождать несколько часов. И тогда надеюсь, что вы, господин обер-комиссар, как подобает порядочному человеку, отпустите меня, извинившись за свою ошибку.

– Не стоит спешить, господин Маухардт! У меня есть еще более веские доказательства вашей вины, а пойманному вору не пристало…

Маухардт вскочил и ударил кулаком по столу. Скрински взглядом приказал конвою быть наготове.

– Этого я не потерплю! – крикнул Маухардт в крайнем возбуждении. Затем, заметив, что конвой приготовился его скрутить, вдруг весело улыбнулся и спокойно сказал: – Не волнуйтесь, ребята, – вот уж вам-то я точно ничего не сделаю!

Вайнлих тоже поднялся, пытаясь остудить пыл молодого человека.

– При всем уважении к вам, господин обер-комиссар, – ответил Маухардт, – я не намерен терпеть оскорбления от кого бы то ни было, даже если эта персона пользуется снисхождением властей по причине слабоумия.

– Но, господин Маухардт!

– Я порядочный человек, студент университета, и требую соответствующего обращения. Разве я вор? Пусть ваш коллега докажет это, если сможет! А если не сможет, готов ли он тогда дать мне удовлетворение за нанесенное оскорбление? И передайте, что, если он откажется, я воспользуюсь этим правом сам!

– А я заявляю вам, – вспылил Скрински, – что отчитываюсь только перед своим начальством, а не перед вами!

Вайнлих что-то тихо сказал Скрински, после чего тот немного успокоился и продолжил:

– Теперь перейду к изложению дальнейших событий. После задержания обвиняемый был направлен в полицейское управление для антропометрической фиксации.

– Идиотизм! – проворчал Маухардт. – Теперь я еще и окажусь в одном альбоме с преступниками.

– Все делалось мною согласно инструкции, – продолжил комиссар. – При личном обыске у задержанного были обнаружены следующие предметы: носовой платок…

– Несомненная улика! – саркастически заметил Маухардт.

– …часы с цепочкой, кошелек с семью кронами, портмоне… – Скрински принялся демонстрировать каждый из названных предметов.

– С моими визитными карточками и листком с адресом!

– …с несколькими визитками и двумя двадцатикроновыми банкнотами.

– Наверняка тоже украденными!

– Я этого не утверждал. Мы подходим к более компрометирующим вещам: удостоверение личности, серебряный портсигар…

– Крайне подозрительные предметы!

– Пока нет, господин Маухардт. Далее… Ключ. Вероятно, от вашей квартиры, так что он тоже вряд ли представляет особый интерес, но…

– Это ключ от нашей садовой калитки! – вдруг воскликнула мисс Грант.

Комиссар удивленно взглянул на нее.

– Да? Этого мы не знали. Но теперь это многое проясняет. Мисс Грант, вы можете с уверенностью утверждать, что это ваш садовый ключ?

– С полной уверенностью. Я хорошо знаю наши ключи.

– Возможно ли, чтобы это был дубликат, изготовленный с определенной целью?

– В таком случае он очень хорошо скопирован.

– Дубликаты делаются всегда делаются идентичными, иначе они не откроют замок!

– Я говорю не только о бородке ключа, но и о том, как он выглядит в целом.

– Понятно. Ну, господин Маухардт, что вы на это скажете?

– Ничего.

– Хорошо. Продолжим. Наконец, у обвиняемого под одеждой был спрятан…

– Спрятан?

– Именно спрятан, поскольку украшения обычно носят на виду! Кулон в форме розетки на тонкой золотой венецианской цепочке с крупным темно-зеленым камнем, который пока еще не идентифицировали наши специалисты.

– Его легко идентифицировать, господин обер-комиссар, – заметил Маухардт. – Это яшма. Украшение не представляет особой ценности.

– Допустим, что яшма. Но насчет «не представляет ценности» позволю себе не согласиться! Я вижу, господин Маухардт – большой знаток и любитель камней, ведь эта самая яшма окружена семью бриллиантами. И они-то как раз имеют очень большую ценность. Ибо камни крупные и чистой воды.

Лицо Маухардта выразило смятение.

– Я не знал… – начал он явно смущенно, – не знал, что эти камни настолько ценны, иначе…

– Что иначе?

– Мне нечего больше добавить. Я лишь хочу заявить, что понятия не имел об их ценности.

– Вы же вроде знаток камней и ювелирных изделий?!

– Никогда не видел бриллиантов…

– Верю!

– Верите вы или нет – мне безразлично! Но я утверждаю, что у меня никогда в жизни не было драгоценных камней и я никогда с ними не сталкивался. Я действительно не знал, что это украшение такое дорогое.

– Не знали, господин Маухардт? Отлично. Зачем же вы его тогда прятали? Потому что это ложь – вы знали, что оно действительно ценное! Мы выяснили стоимость этих бриллиантов – четыре тысячи шестьсот крон! Тут риск оправдан… Однако выяснилось и еще кое-что. Обнаружив при вас этот кулон, я сразу же решил показать его присутствующей здесь мисс Грант, чтобы та ответила, принадлежит ли найденное украшение семье Армстронгов. И она это подтвердила! Ну, господин Маухардт, что вы теперь скажете?

– Ничего.

– Ну что ж… Мисс Грант, вы готовы подтвердить свои показания?

– Да, господин обер-комиссар, я готова поклясться, что это кулон миссис Армстронг. Он был куплен всего несколько недель назад здесь, в Вене, у придворного ювелира Фридингера. Если вы его вызовете, он подтвердит мои слова.

– Ну, господин Маухардт, вы все еще не хотите нам ничего сказать?

– Нет.

– Тогда я заявляю: тот, кто украл кулон, наверняка знает что-то и о краже ожерелья!

Маухардт резко вскочил, и на мгновение показалось, что он сейчас бросится на Скрински. Но молодой человек быстро взял себя в руки и лишь коротко бросил:

– Я ухожу. Все это просто глупо!

С этими словами он развернулся и направился к двери.

– Господин Маухардт! – гневно вскричал комиссар. – Я приказываю вам остаться!

– Можете приказывать что угодно, – обернулся Маухардт, – но лично у меня нет желания дальше слушать ваши злонамеренные глупости!

С этими словами он вышел и в сопровождении двух совершенно растерявшихся от такой ситуации охранников проследовал обратно в свою камеру.

Оставшиеся переглянулись в недоумении. Доктор Скрински явно пытался выглядеть как человек, который контролирует ситуацию. Для начала он милостиво отпустил мисс Грант, а затем, оставшись наедине с доктором Вайнлихом и Дагобертом, обратился к ним с почти извиняющейся интонацией:

– Я полагаю, господин обер-комиссар, вы понимаете, что я не мог действовать иначе!

– Разумеется, нет. Вы прекрасно справились, коллега, – ответил Вайнлих, покосившись на Дагоберта.

– В любом случае я его дожму. Доказательства собраны в максимально полном объеме. После оформления протокола я распоряжусь немедленно передать вора в руки правосудия.

– Великолепно! – кивнул Вайнлих.

– Еще одно замечание для протокола, – продолжил Скрински. – У подозреваемого нашли несколько бумаг…

– Однако, – робко возразил Дагоберт, – это ведь не упоминалось в ходе допроса?!

– Неважно. Но запись об этом должна быть в протоколе. Так вот. Когда вора обнаружили, он сидел, исписывая листы бумаги бессмысленными столбцами цифр. Вот они. И вот еще, столь же бессмысленные. За этим занятием он также коротал время в камере вчера вечером и сегодня утром.

– Вы придаете этим листам какое-то значение, коллега? – спросил Вайнлих, просматривая ряды цифр.

– Огромное! Не для установления истины, поскольку и так все ясно, а для понимания линии защиты, которую он готовит.

– Это крайне интересно, коллега! И к какому же выводу вы пришли?

– Тут возможен только один вывод. Загнанный в угол, вор симулирует слабоумие. Ведь только безумец в критический момент станет заниматься подобной ерундой. Все к тому и идет: сейчас он отказывается давать показания, а потом начнет симулировать душевную болезнь. Слабоумного нельзя осудить!

– Проницательно! Мои поздравления, коллега!

– Но ему это не поможет, господин обер-комиссар. Я его крепко держу! Вы и сами видели, что этот человек столь же нормален, как и мы с вами.

– Безусловно. Как минимум!

– Поэтому я настаиваю, чтобы эти бессмысленные записи были приложены к протоколу.

Последние слова были адресованы Дагоберту. Но он их не слышал, поскольку полностью углубился в изучение столбцов цифр.

Вайнлих попросил комиссара оставить документы у него для дальнейшего изучения, затем отпустил его, горячо поздравив с блестящими результатами расследования.

Когда друзья остались одни, Вайнлих сразу спросил:

– Ну, Дагоберт, что вы скажете обо всей этой истории?

Дагоберт вздрогнул, словно очнувшись ото сна:

– А? Что я скажу? Скажу, что это блестящий и крайне интересный метод дифференциального исчисления! Но я нашел тут ошибку у этого парня! Вот он удивится. Результат-то у него получится, конечно, неверный!

– Э… ну да!

– Можно мне продолжить?

– Это надолго?

– Нет, максимум на два часа!

– Всего?

– Да, мой дорогой друг, дифференциальные вычисления – дело немного кропотливое.

Вайнлих забрал у Дагоберта листы и отложил их в сторону.

– Этим, Дагоберт, вы займетесь как-нибудь в другой раз. А сейчас скажите, что вы думаете обо всем, что только что слышали?

– Мое предчувствие меня не обмануло: Скрински – настоящий носорог!

– Должен сказать, что следствие и допрос он провел довольно… оригинально.

– Я вас понимаю, Вайнлих, несмотря на вашу дипломатичную формулировку. Скрински провел их как образец того, как не надо делать. Я не дипломат, поэтому скажу прямо: даже свинья справилась бы лучше!

– Скажем так: он действовал как слон в посудной лавке. Это звучит чуть менее грубо. Вы знаете, что я с самого начала сомневался в его правоте. Поэтому пока придержал красочный отчет, который подготовил Скрински для «Полицейского вестника»[106]. Там, естественно, сделан особый упор на его огромные заслуги. Еще я попросил издателя официозной «Корреспонденции Вильгельма» не публиковать пока ничего об этом случае. Ведь осторожности мне не занимать. Теперь, Дагоберт, вы полностью в курсе происходящего. Каково же будет ваше мнение?

– Оно у меня имеется, но, должен признаться, я испытал некоторое разочарование.

– Вы ожидали, что все будет сложнее?

– Именно так. Но раз уж мы начали, доведем дело до конца. Думаю, этот гордиев узел будет разрублен через сутки.

– Значит ли это, что вы нашли ключ ко всей этой загадочной истории, Дагоберт?

– Нашел, мой дорогой друг! Кстати, о ключе… Вайнлих, как вы считаете, с чего следовало бы начать расследование? Хотя у меня уже есть свое мнение, мне крайне интересно услышать точку зрения опытного специалиста.

– Честно говоря, Дагоберт, на этот раз я не чувствую себя уверенным. Объясню почему. Я с самого начала знал, что не смогу вмешаться, и потому полностью положился на вас. В таких условиях невольно мыслишь не так, как обычно. Вы как психолог поймете. Тем не менее думаю, что начать следует, как вы сказали, – с ключа. Я имею в виду садовый ключ!

– Верно. С него и следовало бы начать при обычных обстоятельствах, не имея чего-то получше. Но у меня это «что-то» есть. Мой дорогой доктор Вайнлих, с чувством особого удовлетворения констатирую, что на сей раз я вас опередил!

– Возможно, не только на этот раз!

– Нет-нет, не хотелось бы быть самонадеянным или хвастливым. Просто благодаря случайности, совершенно от меня не зависящей, я имею преимущество перед вами, уважаемый наставник, и смогу сейчас действовать быстрее и увереннее, чем кто-либо другой. И это меня радует!

– И можно поинтересоваться, в чем же заключается эта счастливая случайность?

– Всему свое время. Кстати, вам никогда не доводилось влюбляться в баронессу, сочиняющую стихи?

– Пожалуй, нет.

– А мне доводилось! Честь имею!

С этими словами Дагоберт удалился, оставив обер-комиссара в полном недоумении.

В тот же день незадолго до полуночи доктор Вайнлих получил следующее телефонное сообщение от «госпожи Мейер»: «Дело улажено. Назначьте допрос на завтра, на половину двенадцатого, вызвав мисс Грант. К двенадцати, когда все, вероятно, уже разъяснится, я буду у вас».

Ровно в полдень следующего дня Дагоберт появился в полицейском управлении, и к тому времени действительно все уже разъяснилось. Доктор Вайнлих горячо поблагодарил его за оказанное содействие и рассказал о ходе допроса.

– Первым делом я вызвал мисс Грант и попросил, чтобы она явилась точно в условленное время. Но с Маухардтом вышло настоящее мучение. Когда Скрински приказал привести его на допрос, тот категорически отказался. Заявил, что больше не желает иметь дела с этим господином и пусть тот делает что хочет. Скрински сразу предложил связать его и доставить силой, но я, разумеется, не позволил. Решил сам пойти к нему в камеру и попытался уговорить. Маухардт настаивал, чтобы сначала к нему с извинениями пришел Скрински, что, конечно, было невозможно. В конце концов я заверил его, что Скрински вообще не будет участвовать в нашем общении, а допрос проведу лично я. Лишь тогда он согласился. Вот как все происходило.

«Господин Маухардт, – начал я, – судя по вашей прежней позиции, я предполагаю, что вы и сегодня не склонны давать нам какие-либо объяснения?»

«Так точно, господин обер-комиссар. Я не желаю давать показаний».

«Это ваше право, господин Маухардт, не стану принуждать вас. Мисс Грант, вам есть что добавить?»

«Да, господин обер-комиссар, у меня есть сообщение чрезвычайной важности. Но прежде всего я должна попросить прощения у всех, особенно у господина Маухардта, который из-за моего рвения претерпел столько неприятностей и позора. Я заявляю, что на нем нет и тени вины».

«Значит ли это, что ожерелье нашлось, мисс Грант?»

«Да, господин обер-комиссар, и в подтверждение я принесла его с собой».

Мисс Грант предъявила ожерелье, и должен признать, оно было великолепным.

«Позвольте спросить, мисс Грант, – продолжил я, – каким образом вам удалось вернуть ожерелье?»

«Я прошу разрешения не говорить об этом, господин обер-комиссар. Мне пришлось бы касаться личных семейных обстоятельств, а я не считаю себя вправе».

«У властей нет никакого интереса вмешиваться в личные дела. Нам осталось лишь прояснить вопрос с кулоном».

«Я могу объяснить и это, господин обер-комиссар. Кулона не было среди украшений на столе, и господин Маухардт, как я теперь убедилась, владеет им совершенно законно».

«Значит, вы не считаете себя потерпевшей, мисс Грант?»

«Никоим образом, господин обер-комиссар. Ни я, ни семья Армстронгов. Пострадал только господин Маухардт, у которого я еще раз искренне прошу прощения».

Я поднялся.

«Дело закрыто. Господин Маухардт, вы свободны и можете беспрепятственно покинуть это здание. Прежде я прошу вас лишь принять от меня, как от лица официального, выражение глубочайшего сожаления, что в силу стечения обстоятельств мы причинили вам столько неудобств».

С искренней благодарностью Маухардт пожал мне обе руки, но тут в кабинет вошел Скрински. Покосившись в его сторону, Маухардт спросил: «А этот господин?!»

«Господин обер-комиссар доктор Тадеус Риттер фон Скрински, – ответил я, – как человек чести, несомненно, также не замедлит принести вам извинения за свою ошибку и дать вам любое желаемое удовлетворительное объяснение».

Скрински понял этот прозрачный намек, и все завершилось ко всеобщему удовольствию. Все закончилось не более как пять минут назад. Но теперь, Дагоберт, рассказывайте! Во мне пробудился профессиональный интерес. Ведь это вам удалось так быстро и гладко все уладить?

– Как я уже говорил, дорогой доктор Вайнлих, дело изначально представлялось мне довольно простым. Поэтому, прежде чем приступить к работе, я позволил себе плотный и питательный завтрак. Затем отправился на Хайцингерштрассе. Прежде чем зайти в дом Армстронгов, я провел небольшую разведку. Их особняк стоит среди раскидистого сада, занимающего целый квартал. Участок ограничивают четыре улицы. Осмотрев фасад, я сразу отверг версию, что украшение могло быть скинуто сообщнику из окна второго этажа. Если бы тот находился в пределах сада, его тут же заметил бы швейцар. Если бы он был на улице – подозрительное действие не ускользнуло бы от взглядов прохожих. Последующий осмотр комнаты, где был обнаружен Маухардт, окончательно убедил меня, что такое развитие событий практически невероятно. Единственное окно в помещении было с двойной рамой. Его наружные и внутренние створки закрывались намертво, а между ними еще опущены жалюзи. Потребовалось бы немало сопряженных с шумом усилий, чтобы открыть окно, выбросить украшение, а затем снова закрыть.

– Эта версия и вправду была не особенно удачной! – заметил Вайнлих.

– Прежде чем войти в дом, я осмотрел садовую калитку. Тот, у кого был ключ, действительно мог незаметно проникнуть в дом. Калитка ведет к крытой террасе, окруженной купами изумительных в своем лиловом великолепии бугенвиллей. В противоположном конце террасы находилась черная лестница. Разведав эти и другие мелочи, показавшиеся мне важными, я вернулся к парадному входу, позвонил и попросил доложить мисс Грант обо мне. Она приняла меня так, как принимают официальное лицо, охотно и старательно предоставив все сведения, которые могли бы быть мне полезны. Например, то, что финансовое положение господина Армстронга, слава богу, весьма стабильное и потеря дорогого ожерелья не разорила бы ни его, ни его милую супругу.

– Это мне известно, Дагоберт.

– Он миллиардер, один из самых обеспеченных людей Нового Света. Но одних денег для удовлетворения его честолюбия оказалось недостаточно, он захотел играть еще и политическую роль и добился назначения на пост посла. Мисс Грант сначала показала мне все комнаты, которые я хотел осмотреть, а затем мы уселись за стол, с которого исчезло ожерелье. Я начал допрос, чувствуя себя с самого начала весьма уверенно.

– Ах да, Дагоберт, вы ведь владели какой-то подсказкой, «ключом», или, по крайней мере, так считали. Можно теперь узнать, что же именно навело вас на верный след?

– С удовольствием, доктор. Уж мы-то с вами не станем щеголять друг перед другом своими способностями! Если бы я рассказывал эту историю не вам, а госпоже Виолет – супруге моего уважаемого друга герра Грумбаха, – я, конечно, постарался бы усилить драматический эффект и раскрыл бы секрет лишь в самом конце, когда ее нетерпение достигло бы предела. На самом деле разгадка очень проста, и я был уверен, что найду ее, когда вчера на допросе при известных обстоятельствах прозвучало слово «яшма».

– Так, значит, яшма?! Но вы же говорили что-то о баронессе, пишущей стихи!

– Это взаимосвязано. Послушайте. Я действительно был когда-то влюблен в баронессу, которая писала стихи. Это было давно, я был еще студентом. Восхитительное время! «Безвозвратно счастье юных дней!»[107]

– Прошу, никаких меланхолических воспоминаний, Дагоберт! Это меня удручает.

– Она тоже безумно меня любила, даже посвящала мне стихи!

– Неужели?

– Да, воспела меня всего, буквально с ног до головы! Самое прекрасное стихотворение она посвятила мне, когда подарила украшение из яшмы на тонкой цепочке.

– Яшма тоже была с бриллиантами?

– Нет, просто яшма. Для бриллиантов наша любовь была слишком возвышенна, а наши средства слишком скромны. Стихотворение было, по сути, инструкцией по применению. Еще она дала устные пояснения, иначе я, возможно, не совсем понял бы всю подоплеку. Я был тогда глуп, как щенок. Итак, существует старинное народное поверье, что подвеска с яшмой, если она подарена любящим человеком и носится у самого сердца, чудесным образом помогает сохранять любовь и верность.

– Трогательное поверье! И как? Подтвердилась ли чудодейственная сила яшмы?

– Блестяще подтвердилась! Я был этой женщине всецело верен. Но, к сожалению, такого же камня не было у нее. Я любил ее всей душой, а она в один прекрасный день вышла замуж за другого, за барона. Тогда я снял подвеску, поскольку больше не нуждался в ее чудесной силе. Понимаете теперь, откуда взялись мои сомнения, когда я узнал, что у молодого человека нашли кулон с яшмой и он при этом отказывается от дачи любых показаний?

– Да уж, Дагоберт, как говорится, cherchez la femme!

– Теперь-то вам ясно, почему на тот момент я чувствовал себя увереннее вас? Я знал, где следует искать точку опоры, и потому начал допрос мисс Грант, к ее огромному изумлению, с вопроса: «Вы не знаете, сочиняет ли миссис Армстронг стихи?»

Она как-то странно уставилась на меня, а затем заверила, что, насколько ей известно, миссис Армстронг никогда в жизни не сочиняла стихов.

Значит, нет. Это несколько задело мое самолюбие, но я все еще надеялся, что нахожусь на верном пути.

«Скажите мне по секрету, мисс Грант, миссис Армстронг красивая женщина?» – продолжал я спрашивать.

Она снова удивленно взглянула на меня, а затем спокойно ответила: «Миссис Армстронг шестьдесят два года, и, кроме того, в прошлом году она перенесла легкий удар, после чего ее лицо осталось немного перекошенным».

С этой моей версией, получается, можно было попрощаться окончательно. Я попросил дать мне возможность увидеть всех женщин, проживающих в доме. Мало ли что? Результат оказался весьма неудовлетворительным. Все выглядели крайне благочестивыми, к тому же, если учесть возраст и внешние данные, вряд ли могли заинтересовать молодого студента.

Я как раз беседовал с пожилой горничной, когда вдруг дверь распахнулась и в комнату влетела изящная темноволосая особа и со смехом бросилась на шею мисс Грант. Та строго указала взглядом на меня, заявив, что здесь присутствует официальное лицо, поэтому следует проявить некоторую сдержанность. Но барышня никак не могла заставить себя быть серьезной: со смехом она начала рассказывать мисс Грант какую-то забавную историю. Та прервала ее укоризненными словами: «Ах, мисс Элеонор, ну что за поведение!»

Затем она представила нас, причем меня она отрекомендовала как полицейского. Элеонор любезно поздоровалась, но тут же снова продолжила щебетать: «Со мной такое случилось, мисс Грант, вы не поверите!»

«Знаю-знаю, ваши родители уже известили меня телеграфом».

То, что для мисс Грант уже не было новостью, меня весьма заинтересовало. Дело в том, что вчера Элеонор поехала провожать отца с матерью на вокзал, собираясь затем вернуться домой. Но случилось непредвиденное. Девушка вошла с родителями в салон вагона, начались прощания и последние наставления… Все так увлеклись, что не заметили, как поезд тронулся. Так мисс Элеонор неожиданно тоже отправилась в путешествие. Все очень смеялись, но ничего тут не могли поделать. Отец девушки предложил ей спокойно доехать до Гмундена, а оттуда уже вернуться следующим поездом. Так она и сделала.

«Вот и нашлась молодая привлекательная особа!» – подумал я.

Мы о ней ничего не знали, доктор Вайнлих. Это помешало нам изначально взять верный след. Впрочем, Скрински в своем расследовании допустил куда больше ошибок.

Разумеется, я тут же вернулся к своей теории, связанной с яшмой. Для того чтобы понять, прав я или нет, мне требовалось поговорить с девушкой наедине, и я попросил мисс Грант оставить нас вдвоем. В глазах экономки я был представителем властей, и она беспрекословно подчинилась. Элеонора удивленно посмотрела на меня, когда я пригласил ее сесть за стол.

«Мне необходимо задать вам несколько вопросов, мисс, – начал я. – Но сначала считаю своим долгом сообщить, что я, собственно, не имею чести служить в полиции. Наша беседа будет совершенно неофициальной».

«Я ничего не понимаю, господин… как вас зовут? Кажется, мистер Дагоберт, да? Какое отношение я могу иметь к полиции или к властям?»

«С момента вашего вынужденного отъезда в доме произошло кое-что. Я хочу уладить это дело тихо, без шума. Это будет в ваших интересах, в интересах вашей семьи и еще одного господина, который сейчас находится в крайне неприятном положении».

«Я все еще ничего не понимаю!»

«Сейчас поймете. Скажите, мисс, вы знакомы с господином Каетаном Маухардтом?»

Элеонора вспыхнула и резко поднялась.

«Я отказываюсь отвечать!» – категорично заявила она.

«Да сядьте же, мисс Элеонора! Вы не откажетесь, когда узнаете, что господин Маухардт находится в полиции, под замком, и над ним нависло позорное подозрение. И одно ваше слово может его освободить. Я хочу только помочь вам и ему. Доверитесь ли вы мне?»

«Но я ведь вас даже не знаю, мистер Дагоберт. То, что вы говорите, просто ужасно!»

«Хотите, я позову мисс Грант, и вы спросите ее, можно ли мне доверять?»

«Нет, не надо мисс Грант! Она ничего не знает об этой истории. Никто не знает. Я доверюсь вам, мистер Дагоберт. Думаю, вы джентльмен».

«В этом вы не ошибетесь, мисс Элеонора. Вы любите господина Маухардта?»

«Я его невеста. Кроме него, об этом не знает никто в мире».

«Я так и думал. Вы подарили ему кулон с яшмой, а этот камень, как известно, обладает особыми свойствами! Вы строго наказали носить это украшение скрытно, у самого сердца. Поэты… или поэтессы обычно говорят в таких случаях: „Тебе он в верности хранит свою любовь!“»[108]

«О, он вам это рассказал? Как некрасиво с его стороны!»

«Он не сказал мне ни слова. Клянусь вам. Он вообще не произнес ни звука. Именно поэтому он все еще за решеткой».

«Боже правый, он в тюрьме?! Это ужасно! Почему его не выпускают?»

«Потому что он не хочет говорить. Видимо, желая уберечь вас».

«Но ему не нужно меня беречь! Мне нечего бояться, и я могу делать что хочу!»

«Все же такое поведение объяснимо для молодого человека, у которого есть честь».

«Но если он ничего не сказал, откуда же вы узнали, мистер Дагоберт?»

«Мне удалось это выяснить, мисс Элеонора. Ведь я детектив по призванию».

«Вы меня пугаете!»

«Не бойтесь, я целиком и полностью на вашей стороне».

«Хорошо, я вам доверяю».

«Тогда расскажите, как все было».

«Очень просто, мистер Дагоберт. Я вольнослушательница на математическом факультете университета. Регулярно посещаю лекции. Обычно нас там всего четыре или пять человек. Рядом со мной всегда сидел Каетан Маухардт. Так мы познакомились, а вскоре начали… решать задачи вместе».

«Ведь не на лекциях?!»

«Нет. Меня всегда ждал экипаж, и после занятий я приглашала его прокатиться. Мы обычно ездили в Пратер или Венский лес, а по дороге решали задачи».

«Решали так успешно, что получили красивый результат – взаимную любовь…»

«Да, мистер Дагоберт».

«Я не силен в математике, мисс Элеонора, но это можно вычислить сразу».

«Однажды Каетан признался, что очень меня любит, и сделал мне предложение».

«А что ответили вы?»

«Я ответила согласием».

«Но дома вы ничего не сказали, мисс Элеонора?»

«Нет, не решилась. Папа и мама всегда говорили, что я могу быть свободной в своем выборе и мне необязательно спрашивать их разрешения на брак, но тут я опасалась, что они могут быть недовольны. Ведь господин Маухардт не так богат, как мы».

«Полагаю, можно смело сказать, что по сравнению с вами он очень беден».

«Для меня это совершенно неважно. Я просто решила подождать подходящего момента, чтобы все рассказать родителям».

«А что случилось вчера, мисс Элеонора?»

«Вчера я дала Каетану ключ от садовой калитки и объяснила, что он должен подняться по черной лестнице и найти первую дверь справа. Мы договорились на три часа – к тому времени мои родители уже уехали бы, а я вернулась бы с вокзала. Тогда мы могли бы спокойно… порешать задачи. Но с этим поездом получилось так неудачно…»

«Скажите, мисс Элеонора, разве вы не считали неприличным тайно принимать у себя молодого человека?»

Она удивленно посмотрела на меня, словно не понимая смысла вопроса.

«Мистер Дагоберт, у нас в Америке никто не увидел бы в этом ничего предосудительного. Я могу иметь свои секреты. У нас девушки вправе вести себя совершенно свободно. Я требую доверия к себе, потому как сама в себе уверена».

«И все же?»

«Я невысоко ставлю добродетель, которую нужно постоянно охранять».

«Чем проще, тем нравственнее! Я вас не осуждаю. Но вот о чем вы не знаете: господин Маухардт, видимо, поторопился с визитом. Во время отъезда ваших родителей с этого стола исчезло ожерелье вашей матери. Мисс Грант тут же позвонила в полицию, и через полчаса при обыске в вашем доме обнаружили незнакомого господина, который не смог объяснить своего присутствия. Он лишь сказал, что все прояснится и без его участия в ближайшее время. Это был господин Маухардт, который решил молчать, предпочитая дать вам самостоятельно решить, что именно сказать».

«Я считаю, он поступил правильно».

«Безусловно. Но для него это имело неприятные последствия: он был задержан в качестве подозреваемого в краже».

«Но это же чудовищная нелепость! Ожерелье взял Джо, мой брат, с моего ведома!»

«Ну слава богу, наконец-то мы это узнали! Как это произошло, мисс Элеонора?»

«Перед самым отъездом родителей он пришел ко мне и попросил денег. Он тоже хотел уехать».

«С родителями? Зачем ему деньги?»

«Не с родителями. Он хотел попасть на сегодняшние скачки в Будапешт. Просить у папы он не посмел, поскольку тот хочет, чтобы брат научился укладываться в свое месячное содержание. Он получает немало, но совершенно не умеет распоряжаться деньгами».

«Ваш брат, видимо, много тратит?»

«О, не особенно, максимум вдвое больше, чем имеет. Но это неважно. Ему были нужны деньги на скачки. У меня самой не было, потому что в этом месяце я уже помогала ему. Тогда я предложила брату заложить мамино ожерелье. Через неделю мы получим свои карманные деньги, и я его выкуплю. Все произошло так быстро. Возмутительно, что за произошедшее хотят сделать ответственным Маухардта!»

«Вы знаете, где он заложил украшение?»

«В Доротеуме[109]. Это государственное учреждение, очень надежное».

«Знаете, сколько он получил?»

«Не так уж много – всего шесть тысяч крон».

«Когда ваш брат вернется?»

«Сегодня вечером скорым поездом, в одиннадцать тридцать».

«Тогда мы встретим его на вокзале. Позвольте заехать за вами, мисс Элеонора? Разумеется, вы можете взять мисс Грант для приличия».

«Я поеду с вами одна, мистер Дагоберт. Мне не нужно сопровождение».

«Хорошо. Завтра утром к девяти ожерелье нужно выкупить. Раз у вас сейчас нет наличных, позвольте мне предложить свои услуги».

«Благодарю, мистер Дагоберт, но в этом нет нужды. Вполне возможно, что Джо привезет деньги, и, быть может, в два-три раза больше, чем взял. Он ведь делает ставки со знанием дела и часто выигрывает. Если же ему не повезло, то всегда есть мисс Грант, которая без труда сможет одолжить такую мелочь из хозяйственных сумм».

Мы встретили молодого человека на вокзале. Он действительно выиграл. После этого, дорогой доктор Вайнлих, вы получили телефонограмму от «госпожи Мейер». На следующее же утро ожерелье было выкуплено. Моя миссия завершилась, и оставалось лишь стать свидетелями трогательной сцены в вашем кабинете. А моему другу доктору Скрински передайте: если ему вновь попадется подобное дело, пусть проверит ломбарды и ювелиров. Обер-комиссар полиции должен это понимать!

– Ловко, Дагоберт! Я непременно ему передам. Хотя без вашего знания о магических свойствах яшмы у нас бы ничего не получилось!