За чашечкой кофе в курительном салоне дома Грумбахов собралась теплая компания. Общество было не слишком многочисленное: хозяин дома Андреас Грумбах – банкир и президент Клуба промышленников, его очаровательная супруга Виолет и старый друг семьи Дагоберт Тростлер. Разговор шел на отвлеченные темы: Дагоберту сегодня рассказывать было нечего, он позволил себе немного отдохнуть и восстановить силы. Он действительно это заслужил: последние недели выдались весьма напряженными и изрядно истощили его как умственно, так и физически. Сначала Тростлер с необычайной проницательностью раскрыл таинственное преступление, связанное с подменой ребенка и присвоением имущества, совершенное почти шестьдесят лет назад. А вскоре после этого ему удалось разоблачить масштабную биржевую аферу, потрясшую все европейские рынки и грозившую стать роковой для Международной комиссии, президентом которой также являлся Андреас Грумбах. Для этого, впрочем, Дагоберту пришлось проехать почти всю Европу. Неудивительно, что теперь он чувствовал потребность в отдыхе.

Хозяйку дома слегка огорчило известие, что в следующий четверг – день, который обычно полностью принадлежал Дагоберту, он не сможет разделить с ней трапезу, так как они с Андреасом Грумбахом получили приглашение, от которого невозможно отказаться. Госпожа Виолет слегка надула губки.

– Этого я никак не пойму, Дагоберт, – проговорила она слегка обиженно. – Почему нельзя отказаться, если у вас уже есть определенные обязательства? Да и от собственного мужа я была бы вправе ожидать, что он займет взвешенную позицию и не примет приглашения, которое адресовано лишь ему одному, без супруги!

– Мое милое дитя, – улыбнулся Андреас, – я всегда придерживался подобного взвешенного подхода, но тут случай исключительный. Это вечер для джентльменов.

– А-а-а! Ну тогда… конечно!

– Ты сразу подозреваешь что-то нехорошее, Виолет. И напрасно. В приглашении действительно значилось, что это вечер для джентльменов. Но этот вечер будет устраиваться… днем!

– Мне совершенно безразлично, желают ли господа превратить ночь в день или день в ночь. Совершенно ясно, что они хотят устроить себе какие-то пикантные развлечения. Разумеется, при таких обстоятельствах мы, женщины, должны отступить. Я все прекрасно понимаю!

– Твои подозрения совершенно необоснованны, Виолет. Это будет очень скромный garden-party[96].

– Даже если и так, у тебя был прекрасный повод отказаться, сославшись на гостя, а у Дагоберта – на то, что он уже приглашен. Но, конечно, как только подвернется что-то поинтереснее, меня тут же отодвигают на задний план! Пожалуйста, не стесняйтесь, я вас не держу!

– Но, милейшая госпожа Виолет, – вмешался Дагоберт, – иначе поступить действительно было нельзя! Нас пригласил барон Вайсбах. Он, как вы знаете, вице-президент Международной комиссии и почти всех тех обществ, во главе которых стоит ваш супруг. Андреас просто не мог отказаться.

– Боже мой, этот новоиспеченный барон!

– Не стоит говорить об этом человеке пренебрежительно, госпожа Виолет; он заслуживает уважения. В ответ на мои поздравления с дарованием титула барон написал мне прекрасные слова: «Другие аристократы гордятся древностью своего рода, я же горжусь его молодостью».

– Как вообще произошло его «возвышение» во дворянство? – спросила госпожа Виолет, уже почти успокоившись.

– О, это, в сущности, весьма поучительная история. В Вене, как, наверное, и во всех больших городах, остро не хватает государственных больниц, особенно детских. И вот однажды господин Вайсбах, тогда еще просто Вайсбах, без всяких титулов, достал кошелек и пожертвовал миллион на строительство детской больницы. Когда же здание было возведено и оборудовано по последним требованиям науки, его супруга, госпожа Вайсбах, в свою очередь пожертвовала еще миллион на обеспечение содержания и работы больницы. На церемонии открытия неделю назад присутствовал сам император со свитой. Когда ему представили основателей лечебного заведения, его величество сказал: «Господин барон Вайсбах, выражаю вам мое искреннее признание, а вам, госпожа баронесса, – благодарность за ваш великодушный поступок». Таким образом им было даровано дворянство. Вероятно, первый случай в Австрии, когда возведение в дворянство произошло так неожиданно и публично.

Госпожа Виолет нашла это очень трогательным – и поступок Вайсбахов, и слова императора. Она уже почти утешилась, но позволила себе еще один упрек.

– Признаю, – сказала она, – что Андреас не мог так взять и отказаться, но вы, Дагоберт, вполне могли бы избежать всего этого.

– Я уж точно не мог отказаться от приглашения, милостивая госпожа. В сущности, я сам немного виноват во всем этом…

– И в чем же заключается ваша вина?

– Во всем: в основании больницы, в баронстве и так далее. Хотя на самом деле, госпожа Виолет, во всем виноваты вы!

– Я?! Почему же?

– Очень просто. Вы прекрасно знаете, госпожа Виолет, что я по вашему поручению регулярно принимаю участие в фехтовальных занятиях, которые организует ваше благотворительное общество.

– О, если это для вас обуза, Дагоберт…

– Что вы, я не жалуюсь, но лишь констатирую факт. Так вот, моим постоянным спарринг-партнером на этих занятиях был Вайсбах. И я всегда замечал, что он каждый раз оставляет какую-нибудь сумму в качестве взноса. Обычно это была тысяча крон, иногда – десять, а как-то раз мы получили от него целых двадцать тысяч. Но при этом я никогда не реагировал на это с чрезмерным восторгом или умилением, каких он, возможно, ожидал. Однажды Вайсбах даже колко заметил мне: «Неужели то, что я буквально засовываю деньги вам в карман, выглядит настолько само собой разумеющимся?» Я ответил, что это вовсе «не само собой разумеется», а очень мило и похвально с его стороны, но в целом я должен отметить, что нашим богачам не хватает размаха и величия в благотворительной деятельности. Вайсбах ничего не ответил, только посмотрел на меня задумчиво. После этого мы больше не возвращались к этой теме. Но неделю назад он отвел меня в сторону и спросил с явным внутренним удовлетворением: «Ну что, теперь размаха и величия достаточно?»

Госпожа Виолет согласилась с тем, что Дагоберт в этих обстоятельствах действительно не мог отказаться, и смирилась с тем, что, как она шутливо заметила, в четверг ей придется «в одиночестве оплакивать свою молодость». Дагоберт в том же шутливом тоне ответил, что лично он своего не упустит и обязательно отобедает у Грумбахов в пятницу. Виолет охотно с этим согласилась. Однако не выдержала и сделала последнюю попытку спасти хоть что-то от своего «традиционного четверга»:

– Андреас сказал, что «джентльменский вечер» состоится днем. Я не хочу вас ограничивать и ни на чем не настаиваю, но, если прием не затянется допоздна, вы, господа, могли бы составить мне компанию за чашкой чая. Я готова ждать до десяти.

– Блестящая идея! – воскликнул Дагоберт. – После жарких дискуссий и споров, которых, скорее всего, будет не избежать, я всегда не прочь выпить чаю, а лучшего чая, чем у вас, госпожа Виолет, я не найду нигде. Непохоже, что все затянется так уж надолго. В приглашении четко указано: «С десяти утра до шести часов пополудни». Такая точность всегда приятна. Так что мы наверняка успеем в семь вечера выпить у вас чаю.

Так и произошло. В четверг вечером, даже раньше обещанного времени, мужчины предстали пред очами Виолет и недвусмысленно заявили о своем праве на чашку чая. Настроение у них было отличное, особенно у господина Грумбаха, который, вопреки своей обычной серьезности и степенности, сегодня постоянно сыпал шутками. Судя по всему, они были весьма остроумны, иначе сам Грумбах не смеялся бы над ними так громко и искренне.

Скоро подали чай, и вся компания, весело переговариваясь, заняла свои любимые места в курительной комнате. Госпожа Виолет просто сгорала от любопытства. Первый ее вопрос, разумеется, звучал так:

– Ну, как все прошло?

– О, это было просто великолепно! – заявил хозяин дома, ставший после приема необыкновенно воодушевленным и красноречивым. – Впрочем, можно было предвидеть, что Вайсбах – ах да, тысячу извинений, барон Вайсбах, надо теперь к этому привыкать! – устроит такой изящный фортель.

Упомянутый «изящный фортель», видимо, чрезвычайно восхитил Грумбаха, поскольку он громко захохотал.

– Ограничение по времени до шести пополудни было очень мудрым, – тихо заметил Дагоберт.

В ответ развеселившийся хозяин дома авторитетно заявил, что хорошее вино не может повредить – оно лишь дарит радость сердцу. Госпожа Виолет, иронично взглянув на супруга, согласилась с этой мыслью, но попросила все же рассказать, как прошел «вечер», более подробно.

– Так вот, барон Вайсбах… ха-ха-ха… отлично… На чем я остановился? Что я хотел сказать?

– Что барон Вайсбах не поскупился! – подсказал Дагоберт, который держался несколько бодрее своего глубокоуважаемого друга.

– Верно! Именно! Все было на высшем уровне: изысканно, с размахом, широко… Этот человек умеет жить и умеет принимать гостей. А уж как мы развлеклись! Бесподобно! У меня до сих пор отличное настроение! – И Грумбах снова залился смехом. – Но самым потрясающим стало то – тебе следовало бы это видеть, Виолет! – как Дагоберт интриговал нас своими детективными теориями, а потом сдулся, как проколотый воздушный шар, когда появился обер-комиссар доктор Вайнлих и блестяще распутал все дело, а Дагоберт сел в галошу.

Госпожа Виолет округлила глаза. Что?! Значит, там произошло нечто криминальное?! Удивительно, куда Дагоберт ни пойдет, там вечно что-то случается. Виолет не терпелось узнать подробности, но к искусству рассказчика своего супруга, особенно в его нынешнем развеселом состоянии, она не питала особого доверия. Поэтому и обратилась к Дагоберту:

– Расскажите же!

– Он тебе много не расскажет, Виолет, – перебил ее Грумбах. – Потому что на этот раз с позором провалился. Дагоберт что-то затеял и хотел подставить под удар Вайнлиха. Но попался не обер-комиссар, а тот, кто действительно был виноват. Ты бы видела лицо Дагоберта! Это было восхитительно!

– Это правда, Дагоберт? – спросила Виолет. – Вам на этот раз не повезло?

– Напротив, милостивая госпожа. Мне повезло. В моем деле без удачи вообще никуда.

– Но все же вы потерпели неудачу?

– Кто это сказал?

– Мой супруг только что…

– Эх! – Дагоберт бросил сочувствующий взгляд на жизнерадостного хозяина дома. – Он просто не совсем все понял…

– Ну так расскажите же!

– Да, пусть расскажет, – встрял хозяин. – Мне даже любопытно, как он будет выкручиваться!

Дагоберт с презрительной миной пропустил мимо ушей очередной намек на свою некомпетентность и начал рассказ, обращаясь исключительно к хозяйке дома. Это было своеобразное наказание для Грумбаха.

– Барон Вайсбах, как вам, возможно, известно, госпожа Виолет, выстроил себе великолепную виллу в Зиверинге[97]. Ее можно причислить к достопримечательностям столицы. Позади нее – холмы Венского леса, и, если смотреть в ту сторону, можно подумать, что находишься в тихом лесном уединении, за много миль от шума и суеты. Слегка поверните голову – и вот перед вами сверкающий Дунай и раскинувшийся у ваших ног город с миллионом жителей во всем его сияющем великолепии. Вилла построена Отто Вагнером[98], а потому на первый взгляд кажется слегка безумной, но в действительности она спроектирована с поистине доскональным учетом потребностей владельцев и по всем современным стандартам комфорта. Стиль Отто Вагнера, видите ли, отличается от всех прочих распространенных ранее архитектурных направлений. Вы позволите, милостивая госпожа, если я остановлюсь на этом подробнее?

– Нет, Дагоберт, не позволю ни в коем случае. Эстетика, архитектура, дизайн – все это потом, если вам будет угодно. Я потерплю. Но сейчас не отходите от темы повествования.

– Хорошо. Во мне всегда недооценивали умение тонко чувствовать и понимать красоту. К этой несправедливости я уже давно привык. Но все же позволю себе заметить, что виллу, разумеется, окружают ухоженный сад и прекрасный парк.

– Да, Дагоберт, я поняла.

– Покорнейше благодарю, что выслушали. Это, видите ли, важная часть истории. Итак, Вайсбах пригласил нас по двум причинам. Во-первых, так сказать, на «освящение» новой виллы, а во-вторых, чтобы отблагодарить нас за поздравления. Нас собралось четырнадцать человек: его ближайшие друзья, которые должны были вместе с ним порадоваться оказанной ему императорской милости.

– А почему только мужчины? – спросила госпожа Виолет, чье легкое раздражение от такой несправедливости все еще не до конца улеглось.

– Потому что в доме из всего семейства присутствовал лишь он сам. Его жена, сыновья и дочери уже разъехались. Кто к Северному морю, кто в Париж, кто в Швейцарию.

– Надо было сказать мне об этом сразу!

– Вот именно, Грумбах, тебе следовало сказать сразу! – поддакнул Дагоберт, без тени смущения взваливая всю вину на плечи друга, и невозмутимо продолжил: – Завтрак был назначен на десять, но мы все пришли чуть раньше, и Вайсбах начал с того, что показал нам дом. Развлекая компанию, он выступил в роли чичероне. Я немного отстал, так как уже не раз видел все это раньше. Поднимаясь по ступенькам, я случайно бросил взгляд в лестничный пролет. Мне показалось, что внизу, в зале, где висели наши пальто, в полумраке что-то блеснуло, а затем хлопнула входная дверь. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить увиденное: чья-то рука, движение, металлический отблеск. Кто-то вытащил из кармана одного из наших пальто серебряный портсигар.

– Вот я и поймал его на неточности, Виолет! – прервал рассказчика Грумбах, довольно улыбаясь. – Не верь ему! Нам он передавал эту историю совсем иначе. Заявил, что сам изобразил кражу портсигара, чтобы подстроить ловушку для доктора Вайнлиха!

– Я действительно так сказал, и у меня были на то причины. Вы сами сможете оценить, милостивая госпожа, прав я или нет. Итак, я решил: пусть вся шумная компания гостей спокойно поднимается по лестнице и движется дальше на экскурсию по дому, а я, напротив, спущусь, посмотрю, что там внизу, и обойду дом кругом, чтобы затем появиться среди гостей, ни у кого не вызывая подозрений.

– У вас получилось? – спросила госпожа Виолет.

– Получилось бы как нельзя лучше, не спутай Вайсбах мне все карты. Он и окликнул меня из окна второго этажа как раз в тот момент, когда я увидел идущего мне навстречу мужчину. Вайсбах настойчиво звал меня наверх: хотел продемонстрировать что-то, чего я еще не видел. Я вынужден был подчиниться, но успел как следует разглядеть этого человека. Его уверенные манеры говорили о том, что это кто-то из домочадцев. Поэтому я вернулся к лестнице со спокойной душой, решив, что смогу найти его позже.

– Да, был упущен прекрасный момент, – заметила госпожа Виолет, – ведь за это время вор мог уже и избавиться от портсигара.

– Верно подмечено, госпожа Виолет; я вообще нахожу, что вы проявляете куда больше таланта к благородному сыскному делу, чем ваш высокоуважаемый супруг. Впрочем, я решил пока на время отложить поиски портсигара, тем более что вскоре меня отвлекли иные вещи. Итак, я поднялся наверх. Оказалось, что Вайсбах хотел показать мне акварель Рудольфа Альта[99] – она оказалась истинным шедевром, который престарелый мастер написал всего за несколько недель до смерти. Что касается особенностей техники Альта…

– Мы же договорились, Дагоберт: все, что касается искусства, обсудим потом!

– Хорошо. Итак, я побеседовал с Вайсбахом, узнал историю этой картины и в какую сумму она ему обошлась. Я терпеливо все выслушал, а затем повернул разговор в нужное мне русло, спросив о мужчине, с которым только что столкнулся внизу.

«Ах да, это мой садовник Траутвайн – превосходный человек!»

«В чем же он превосходный?»

«Буквально во всех отношениях. Во-первых, он досконально знает свое дело. Если вы осмотрите мой сад, оранжереи и парк, то сами поймете, что я прав».

«Отчасти я уже в этом убедился. А кроме того?»

«Во-вторых – и это главное, – он верный и преданный слуга! Вилла все-таки находится в уединенном месте. Вся моя семья уехала, я в доме один. Никогда не считал себя таким уж храбрецом, а о грабежах домов вокруг Вены часто пишут в газетах. В одиночестве я бы здесь и глаз не сомкнул, поэтому велел Траутвайну ночевать со мной в комнате. С тех пор я сплю как король. Его присутствие меня очень успокаивает. Когда спуститесь вниз, взгляните на его руки. Если ему попадется взломщик, бедолаге можно будет только посочувствовать».

Я постарался поскорее отделаться от гостеприимного хозяина, чтобы познакомиться с этим «превосходным во всех отношениях человеком». Долго искать его мне не пришлось – он возился около оранжерей со знаменитой голубой шпалерой из бугенвиллеи, образующей грот. То, что я предположил ранее, блестяще подтвердилось. Могу вам признаться, милостивая госпожа, что следующий час я провел с большой пользой и удовольствием.

– Об этом знаменитом гроте я тоже наслышана.

– Я, собственно, не его имел в виду. Дело в том, что мне выпала поистине редкая удача побеседовать с одним из самых отъявленных грабителей и убийц, каких только знает уголовный мир.

– Понимаю. Это, должно быть, исключительное интеллектуальное наслаждение!

– Так и есть, милостивая госпожа. Но, увы, такая возможность выпадает крайне редко. Признаюсь, мне повезло. Как тяжко бы мне порой приходилось, если бы не везение!

– Но как вы догадались, что это грабитель и убийца? Разве подобные люди просто так разгуливают на свободе?!

Грумбах во время этого рассказа все больше округлял глаза. Обо всем этом он раньше не слышал и теперь совершенно не понимал, стоит ли тут хоть чему-то верить, или же Дагоберт просто развлекает его жену забавными сказками. Опыт подсказывал ему, что Дагоберт говорит правду. Он никогда прежде не вплетал в свои рассказы ни лжи, ни преувеличений. Однако сейчас все звучало так неправдоподобно! А если это все-таки правда, то Грумбаху есть чего стыдиться: ведь он присутствовал при дальнейших событиях, но не заметил ровным счетом ничего.

Дагоберт тем временем предвосхитил дальнейшие вопросы госпожи Виолет и продолжил рассказ:

– Я могу легко вам все разъяснить, сударыня, хотя мой рассказ и может показаться несколько пространным. Вам известно, что я провожу бо́льшую часть свободного времени в опознавательном отделе нашей полиции. Этот отдел тесно связан с нашим полицейским музеем, который стал поистине образцовым и, по моему мнению, лучшим на всем континенте. Оба учреждения работают рука об руку. Я бываю и там и там почти ежедневно: учусь и учу. Да-да, и учу тоже! В тесной связи с музеем находится и недавно основанная школа детективов, где готовят молодую смену для сыскной службы. Там я тоже веду различные курсы и передаю молодым любознательным людям свой опыт и делюсь результатами своих исследований. Доктор Вайнлих, который внес выдающийся вклад в организацию антропометрического отдела, очень благодарен мне за содействие. Государство выделяет на эти цели весьма скудные средства и потому вдвойне ценит преподавательские кадры, заслужившие некоторое доверие, к тому же работающие безвозмездно, исключительно из любви к делу.

– Полагаю, таких найдется немного…

– Немного таких дураков, хотите сказать, госпожа Виолет. Говорите уж прямо. Я к этому привык и уже почти не обижаюсь. Что поделать? У каждого свое увлечение! В последнем цикле моих лекций тому человеку, которого встретил у Вайсбаха, я уделил особое внимание. Траутвайн, вероятно, украл где-то документы на это имя, ибо на самом деле его зовут Антон Ридербауэр, и это один из самых опасных преступников, зарегистрированных в нашем отделе. Мужчина в расцвете лет, благообразной внешности, с гладко выбритой головой и напоминающий какого-нибудь римского императора… Однако есть одна ма-а-аленькая деталь: этот человек отсидел в тюрьме двадцать три года.

– Боже мой!

Госпожа Виолет при этих словах побледнела, и даже господин Грумбах сделался серьезен. Теперь он по-настоящему начал доверять словам своего друга.

– Да, – продолжал Дагоберт, – он, можно сказать, реклама нашей пенитенциарной системы. Судя по его виду, наши тюрьмы, должно быть, настоящие санатории или курорты. А попал он за решетку вот как: двадцать пять лет назад он совершил ограбление с убийством. Точнее, ограбление с двойным убийством. Это было зверское преступление, не имеющее никаких смягчающих обстоятельств. Он вероломно и со звериной жестокостью убил во сне пожилых супругов – смотрителей имения. Те доверчиво предоставили ему ночлег, а он польстился на их скудное имущество. Повесить его не могли, он был еще слишком молод – всего восемнадцать лет. Так что Ридербауэр отделался восемнадцатью годами строгого заключения. Этот срок он честно отсидел. Впрочем, это единственное честное дело в его жизни. Потом он вышел на свободу, но вскоре был снова схвачен на месте преступления и лишь тогда, поскольку раньше о таком не слыхивали, прошел антропометрическую регистрацию. В тот раз он совершил кражу со взломом и получил за это пять лет. Их он тоже отсидел. Теперь доктор Вайнлих снова разыскивает его, причем уже почти год. Дело в том, что есть одно до сих пор не раскрытое полицией ограбление, а такие «зависшие» дела – это всегда очень досадно! Доктор Вайнлих клянется, что в нем замешан Ридербауэр. Утверждает он это не без оснований, ибо на месте преступления обнаружил отпечаток пальца.

– Господи, и как бедного Вайсбаха угораздило наткнуться на такого человека!

– Это действительно ирония судьбы. На занятиях я специально выбрал фотографию Ридербауэра в качестве демонстрационного объекта для одной из лекций. Во-первых, он все еще был в розыске, а значит, могло быть полезным, если слушатели на всякий случай хорошо запомнят его черты. А во-вторых, его голова вообще удачный и очень интересный объект для исследований. Поэтому я попросил в фотоателье опознавательного отдела увеличить маленькие архивные снимки из его дела, и теперь они висят в учебном классе в качестве наглядных пособий. На правой стене, второй ряд снизу, первый слева.

– Скажите, Дагоберт, – перебила госпожа Виолет, – почему именно его голова показалась вам такой интересной, что смогла служить наглядным пособием?

– Милостивая госпожа, она интересна в нескольких отношениях. Мне пришлось бы прочесть вам целую лекцию, чтобы все объяснить. Поэтому вкратце скажу лишь следующее: само собой разумеется, что на занятиях мы, кроме прочего, изучаем теорию Ломброзо о прирожденном преступнике[100], как и более практико-ориентированные научные труды профессора Ганса Гросса[101] и других. Выводы Ломброзо в наше время многими оспариваются и даже отвергаются. На мой взгляд, несправедливо. Я берусь это утверждать на основании своих наблюдений и опыта. Признаки вырождения так часто встречаются среди представителей преступного мира, что все же дают основания для определенных выводов. Ридербауэр в этом отношении составляет блистательное исключение, которое именно поэтому не оспаривает правила. Однако как исключение оно особенно примечательно. Его фигура совершенно пропорциональна, он хорошо сложен, форма черепа безупречна. Но и в другом отношении фотографии Ридербауэра представляют собой интересный объект для изучения. Он снят в профиль и анфас, с бородой и без. Установление личности лишь на основании фотографий – не такое простое дело, как может показаться на первый взгляд. В школе детективов я посвящаю этому несколько занятий. И вот что поучительно: случается так, что на абсолютно несхожих снимках на самом деле запечатлен один и тот же человек, а бывает и наоборот – напоминающие друг друга лица оказываются фотографиями совершенно разных людей. Портреты Ридербауэра – грабителя, убийцы, взломщика – мы, разумеется, изучали с особой тщательностью и даже некоторым почтением. Теперь вы поймете, милостивая госпожа, почему я преисполнился радости, неожиданно столкнувшись с такой необыкновенной личностью.

– Действительно, прелестнейшее развлечение – внезапно оказаться лицом к лицу с разыскиваемым убийцей!

– Итак, я его обнаружил, теперь оставалось лишь обезвредить. Беседуя с садовником – разумеется, на тему ботаники, – я размышлял, как бы ловчее его арестовать. Решение никак не приходило. Пока я знал лишь, чего делать нельзя. Нельзя было поднимать тревогу в доме. Весь праздник оказался бы испорчен, а главное – страшно подумать, какие эмоции испытал бы Вайсбах, человек горячий, нервный и невероятно боязливый. Внезапный испуг и потрясение от осознания смертельной опасности могли бы плохо сказаться на его здоровье. Вспомните: со всадником, переправившимся через Боденское озеро, случился удар[102]. А ведь он, пожалуй, был менее пуглив, чем барон Вайсбах, иначе не отправился бы один в такую глушь среди ночи. Вайсбах на подобное решительно не способен. Значит, действовать следовало иначе. Я решил выйти из положения изящно.

– Дагоберт все делает изящно!

– Благодарю за комплимент. Стараюсь. Я все еще вел приятную беседу, когда меня буквально насильно потащили завтракать. Оказалось, что все, потеряв терпение, уже сели за стол без меня. За мной были посланы самые юные гости – барон Фризе и молодой Неттельбах, получившие приказ доставить меня любой ценой, живым или мертвым. Пришлось идти, хотя я охотно продолжил бы общение со своим новым знакомым. Мы быстро нашли общий язык.

– Скажите еще, что подружились!

– А почему бы и нет? Я знал, как к нему подступиться, и говорил на его языке. Так вот… Мы шли к дому через сад, и тут барон Фризе вдруг мне говорит: «Представьте, Дагоберт, мой серебряный портсигар пропал! Исчез из кармана пальто. Я так им гордился, ведь это приз, который я выиграл в теннисном турнире с гандикапом! Я готов поклясться, что он был при мне, когда я ехал сюда! Точно помню, что курил в экипаже. Откуда бы я иначе взял сигарету?»

Это был прекрасный случай, и я решил им воспользовался.

«Судя по всему, ваш портсигар украден, господин барон. Но радуйтесь, что я здесь. Ручаюсь, что до заката солнца он снова окажется у вас в руках, но при одном условии: никому не говорите ни слова!»

Барон пообещал молчать, а у меня тем временем созрел план. Мне всегда требуется внешний толчок, когда я колеблюсь в выборе стратегии. И барон Фризе мне его обеспечил. Теперь я знал, что делать дальше.

За завтраком начались обычные шуточки по поводу моего увлечения. Люди в глубине души меня уважают, но это не мешает им надо мной подтрунивать. На сей раз это пришлось очень кстати, и я подхватил тему, чтобы развить ее. Я рассказывал самые невероятные детективные истории, вспоминал о поразительных открытиях, совершенных благодаря дактилоскопии. Хозяин дома заинтересовался этим вопросом, что мне было на руку, поскольку входило в мой план.

«Жаль, что здесь нет доктора Вайнлиха! – воскликнул я с сожалением. – Он бы поведал вам куда более удивительные вещи. У него богатая практика, и вообще он один из наших способнейших криминалистов».

«Как это мне не пришло в голову пригласить его! – с сожалением отозвался хозяин. – Я должен был это сделать!»

Доктор Вайнлих, как я прекрасно знал, тоже входил в круг близких друзей Вайсбаха. Развивая тему, я продолжил: «Вдвойне жалко, что его нет. Ведь сейчас у него имелась бы прекрасная возможность блеснуть талантом и устроить нам изысканное развлечение».

Все заинтересовались.

«Каким образом?» – спросил хозяин.

«Очень просто, – объяснил я. – Чисто из любви к искусству и чтобы проверить свою сноровку, я кое-что стащил у одного из присутствующих».

Все машинально потянулись к карманам, а затем разом рассмеялись, словно извиняясь передо мной за этот жест.

«Окажись доктор Вайнлих здесь, – продолжал я, – мы бы поручили ему найти злодея».

«Это можно устроить! – обрадовался хозяин. – Я пошлю за ним экипаж, а раз это служебное дело, он наверняка выкроит время. Напишу ему пару строк и сообщу, что для его визита есть официальный повод. Так доктор Вайнлих одним махом совершит два добрых дела: пообедает с нами и арестует преступника. Да-да, дорогой Дагоберт, если он вас изобличит, мы вас арестуем! Иначе никак. Вот будет потеха!»

Вот хозяин дома и попался в мои сети. По его приказу слуга принес лист украшенной гербом Вайсбахов бумаги и письменные принадлежности. Но тут я вмешался: «Господа, нельзя требовать невозможного! Взгляните на ситуацию трезво. Я вам признался, что украл. Но ему-то вы этого сказать не сможете, иначе потеряется весь смысл. А как тогда ему догадаться? Мы ведь не можем позволить, чтобы он начал подозревать каждого в нашем кругу. Вы же не хотите чувствовать себя потенциальными преступниками? Надо дать ему хоть какую-то зацепку. Предлагаю послать ему мой отпечаток пальца. Тогда мы сразу увидим, чего стоит дактилоскопия».

«Гениальная идея! – восторженно воскликнул новоиспеченный барон. – Отправим отпечаток, ничего не объясним и скажем только: „Ну-ка, найди преступника!“»

«Не думаю, что идея удачна, – встрял Грумбах. – Это сработает лишь в том случае, если доктор Вайнлих найдет аналогичный в своем архиве. Но это невозможно, ведь там хранятся только отпечатки закоренелых преступников. А наш друг Дагоберт к таковым пока не относится. Какой тогда смысл посылать его отпечаток?»

Возражение вашего супруга, госпожа Виолет, по сути, было совершенно справедливым, хотя он, как и все прочие уважаемые члены общества, тоже попался в расставленные мною сети. Но и его сомнения мне удалось развеять.

– Как же вы это сделали? – поинтересовалась госпожа Виолет. – Мне тоже кажется, что его довод был совершенно неопровержимым.

– Готов это признать. Мое объяснение было следующим: конечно, архив содержит исключительно отпечатки пальцев преступников. Однако мы с доктором Вайнлихом уже несколько месяцев занимаемся определенными исследованиями, которые, увы, пока не принесли результатов. Мы хотели выяснить, нельзя ли на основании рисунка папиллярных линий на пальцах человека делать определенные выводы – например, выявлять преступные наклонности. Для этого нам пришлось сравнить сотни отпечатков известных преступников с отпечатками людей, заведомо не являющихся таковыми. К последним мы с доктором Вайнлихом скромно причислили себя. Так наши отпечатки тоже попали в архив.

– Хоть какое-то объяснение, Дагоберт, – заметила госпожа Виолет.

– По крайней мере, оно всех удовлетворило. Но вам, милостивая госпожа, я должен открыть секрет: это было надувательством. Мы, разумеется, никогда не занимались такими бессмысленными изысканиями, и наших отпечатков в архиве, само собой, нет.

– Теперь, Дагоберт, я вас действительно совсем перестала понимать!

– У меня был план, и я его придерживался. Мне нужно было, чтобы доктору Вайнлиху вместе с письмом передали листок с отпечатком пальца. Этот листок лежал у меня в портмоне, и я его достал. Вся компания с большим интересом стала рассматривать «мои» папиллярные линии.

– Разве это был не ваш отпечаток?

– Конечно, нет.

– А чей же?

– Естественно, Антона Ридербауэра, скрывающегося под именем Траутвайна.

– Но зачем вам вообще понадобился отпечаток?

– Когда речь идет о свободе и всей дальнейшей судьбе человека, милостивая госпожа, я не могу полагаться исключительно на свои глаза, которые могут обмануться из-за обманчивого сходства двух разных людей. Нужны были более веские доказательства.

– Но как вышло, что у вас случайно оказался отпечаток его пальца?

– Это было не случайно. Я взял его у Ридербауэра перед завтраком.

– Но вы об этом даже не упомянули!

– Готов наверстать упущенное и рассказать во всех подробностях.

– Конечно! Мне интересно узнать, как вам это удалось. Ведь не подойдешь же к грабителю и убийце и не скажешь ему: «Будь добр, приложи вот сюда палец!»

– Совершенно верно. Особенно если человек уже проходил дактилоскопию по всем правилам и знает, что к чему. Поэтому мне пришлось пойти на хитрость, которая, впрочем, не была слишком сложной.

– Как же вы это устроили, Дагоберт?

– Я с самого начала хотел заполучить отпечаток и поэтому вовлек Ридербауэра в разговор, полностью завладев его вниманием. Мы находились в оранжерее с экзотическими растениями, к которым я проявил особый интерес и стал подробно расспрашивать о них. На каждом растении висели таблички с названиями, которые я стал записывать. Пришлось сослаться на то, что собираюсь устроить у себя в саду такую же оранжерею. Я начал делать заметки в блокноте, но вскоре это показалось мне неудобным. Тогда я отдал свой блокнот Ридербауэру и попросил его следовать за мной, вырывая из блокнота и подавая мне по мере необходимости листки бумаги. В качестве подложки для записей я использовал портмоне, куда сразу же складывал свои записки. Руки садовника, как я с удовольствием заметил, были перепачканы в земле. Я писал очень быстро, и ему было трудно поспевать за тем, чтобы протягивать мне все новые и новые листочки. Они с трудом отделялись от плотного блокнота. Изображая крайнюю степень возбуждения, я нетерпеливо подгонял его: «Быстрее, быстрее!» И тогда произошло то, на что я и рассчитывал. Чтобы ловчее отделить очередной листок, Ридербауэр второпях машинально облизнул большой палец. Это было что-то вроде бессознательного рефлекса.

«Ой, простите, – расстроился он, – теперь листок испачкан!»

«Ничего страшного, – отвечал я, небрежно роняя листок, – давайте следующий!»

Теперь я уже не засовывал листки в портмоне, а как бы в спешке складывал их на землю, откуда потом все собрал. Разумеется, по рассеянности я подобрал и «испорченный». Вскоре меня позвали к завтраку. По пути у меня была возможность убедиться, что я получил превосходный отпечаток большого пальца. Оставалось только передать его доктору Вайнлиху, и дело в шляпе.

Пока Вайсбах писал свое приглашение, я вышел распорядиться насчет экипажа. На улице я наспех набросал на листке: «Срочно! Конфиденциально! Вайсбах не подозревает, что происходит. Сверьте отпечаток и задержите этого человека. Возьмите с собой двух элегантно одетых крепких парней. Подъезжайте не к главному входу, а с задних ворот через парк. Найдите садовника. У него обнаружится украденный серебряный портсигар. Re bene gesta[103] идите в гостиную, к столу, но ни о чем ни слова. Портсигар передайте собравшимся, не называя имени преступника».

Вернувшись, я сам вложил «мой» отпечаток в конверт. С ним нужно было обращаться осторожно, поэтому я снабдил его защитной бумажной оберткой – это и было мое послание.

Завтрак прошел очень весело, и не менее приятно мы провели время между завтраком и обедом. Были сыграны две карточные партии, несколько гостей отправились кататься верхом и в экипажах, а остальные вышли прогуляться по парку. Я позаботился о том, чтобы садовнику не давали ни минуты покоя. То и дело я отправлял к нему в оранжереи группы гостей – изучать экзотические чудеса природы. Ридербауэру постоянно приходилось выступать в качестве гида, что наверняка принесло ему немало чаевых. А мне лишь требовалось удержать его в саду, чтобы он не разминулся с визитерами.

Мы уже сидели за столом, когда, ко всеобщему восторгу, появился доктор Вайнлих. Едва взглянув на него, я сразу понял, что наше дело улажено. Можете себе представить, госпожа Виолет, какой восторг вызвало то, что он сразу же предъявил украденный портсигар.

«Надеюсь, мне не придется называть имя преступника», – сказал он, помня мою инструкцию.

«Нет! Конечно, нет, доктор Вайнлих!» – закричали собравшиеся.

Все снова оживились, начались остроты и шпильки в мой адрес. «Профессионал-криминалист – это да! Это вам не любитель вроде Дагоберта!» – доносилось до меня со всех сторон.

Я старался переносить это стоически. Настроение у гостей становилось все веселее, а насмешки – все язвительнее. Но что с того? Я добился своей цели: преступник обезврежен и взят под стражу, причем без малейшего ущерба для окружающих, и праздник ни капли не пострадал.

Мы сытно поели и, судя по количеству опустошенных бутылок, немало выпили. Доктор Вайнлих – блестящий собеседник и к тому же обладатель прекрасного голоса – затянул песню, а мы подхватили. Могу вам сказать, милостивая госпожа, что после пары бокалов шампанского ваш супруг тоже весьма неплохо поет. Барона Вайсбаха, который пребывал в самом веселом расположении духа, уезжая из дома, мы взяли с собой, а затем поручили заботам надежных молодых людей из числа гостей, что склонны были продолжить прекрасный вечер в «Венской Венеции». Мы условились, что ночевать Вайсбаха отвезут в дом его зятя. Я счел это необходимым, ведь вилла барона теперь лишилась верного сторожа. Не найдя садовника, Вайсбах мог начать беспокоиться и переживать за свою безопасность. А узнать всю правду он успеет и завтра. Что же касается моего высокоуважаемого друга Грумбаха, то, уезжая, он краем уха услышал, что доктор Вайнлих приказал арестовать на вилле садовника, и тотчас же сделал из этого вывод, что со своими играми в дактилоскопию я сел в лужу. Рассудите сами, госпожа Виолет, мог ли он сделать мне комплимент лучше!