Праздничный ужин в доме Грумбахов завершился, после чего и хозяева, и их гость Дагоберт Тростлер, давно уже ставший практически членом семьи, удалились в курительную комнату, где сверкающая кофемашина распространяла тонкий аромат мокко, особенно соблазнительный после обильной трапезы. На этот раз они отмечали встречу после долгой разлуки, отчего и приготовления были торжественнее обычного. Друзья не виделись целых два месяца. Грумбахи принимали морские ванны в Шевенингене[81], а затем совершали тур по Швейцарии. О местонахождении же Дагоберта никто ничего не знал, и вот теперь Виолет сгорала от любопытства. Разлив мужчинам крепкий черный кофе и снабдив их сигарами, она устроилась в уголке на своем любимом диване у мраморного камина и с нетерпением взглянула на сидящего напротив друга.
– Ну, Дагоберт, рассказывайте!
– Госпожа Виолет надеется, что мне есть что рассказать…
– И с полным на то основанием, как показывает опыт. Мы не виделись два месяца. Чтобы Дагоберт за два месяца не совершил ничего достойного бессмертия? Такого не бывает!
– Я просто позволил себе двухмесячный отпуск.
– Это я знаю, но ведь и в отпуске вы без дела не сидите! Уверена, совершенно уверена, что вы снова разоблачили какого-нибудь преступника. Не отпирайтесь, вы обязаны нам об этом поведать!
– «Разоблачение» – это, пожалуй, слишком сильно сказано.
– Ага! Значит, что-то все-таки было! Какая-то работа? Какая же именно?
– Действительно, у меня нашлась, как вы метко выразились, работа во время каникул. Чистая случайность привела меня к ней. Хотя я всерьез намеревался посвятить это время неге и удовольствиям. Мне казалось, что у меня к ним блестящие способности, и трагедия моей жизни в том, что мне так и не удается их раскрыть.
– Вот вы всегда так, Дагоберт! Начинаете философствовать или обращаетесь к лирике, когда требуется излагать факты.
– Хорошо, пусть будут факты. Готов вам чистосердечно исповедоваться. Итак, два месяца назад, пока я размышлял, чем бы занять отпуск, который великодушно сам себе предоставил, одно странное письмо отвлекло меня от этих мыслей. Оно у меня с собой. Позвольте зачитать: «Милостивый государь! Нижеподписавшийся осмеливается покорнейше просить Вас пояснить, является ли упоминаемый в Ваших рассказах господин Дагоберт…»
– Ах, да письмо-то адресовано вовсе не вам!
– Я этого и не утверждал. Оно было передано мне «для всестороннего рассмотрения» нашим общим другом, который, как вам известно, иногда доставляет себе удовольствие, прославляя меня, рассказывая почтеннейшей публике о моих скромных успехах.
– Но вы же терпеть не можете славу!
– По крайней мере, я так говорю, точно так же, как это любят делать артисты. На самом деле, она мне, как и им, весьма приятна. В моем случае добрая слава порой может помочь получить интересное предложение о расследовании, которое иначе могло бы пройти мимо. Но я продолжу: «…является ли упоминаемый в Ваших рассказах господин Дагоберт вымышленным персонажем или реальным лицом. В последнем случае покорнейше прошу сообщить адрес этого господина, ибо я вовлечен в весьма темную историю, начавшуюся в 1849 году и до сих пор не разрешенную. Вероятно, речь идет о подмене ребенка, а возможно, и других связанных с этим преступлениях. Главное действующее лицо всей истории – моя мать, проживающая со мной и не знающая, кто были ее родители. Ее многочисленные попытки выяснить свое происхождение остались безуспешными. Достоверно известно лишь то, что указанные в качестве ее родителей лица таковыми не являлись. Сам я небогат, но в случае установления истины моей матери, вероятно, досталось бы значительное состояние, так как в эту историю вовлечены весьма обеспеченные лица. Все началось в деревне Сармизегетуза комитата Хуньяд на венгерско-трансильванской границе… Однако моя история слишком длинная для того, чтобы изложить ее в письме. Поэтому, если господин Дагоберт действительно существует и его хотя бы отчасти заинтересует это дело, я был бы рад увидеться с ним. Возможно, ему удастся указать мне путь к решению столь непростой задачи. С почтением, Фридрих Родевальд, Ротхоф-на-Рейне».
– Боже мой, Дагоберт! – воскликнула Виолет. – И вы решили в это ввязаться? Спустя почти шестьдесят лет! Что вообще через такой срок можно выяснить?
Господин Грумбах молчал, но по выражению его лица можно было понять, что он тоже считает это дело совершенно безнадежным.
– Я и сам мало на что рассчитывал, – признался Дагоберт. – Столько времени прошло… Если некие злоумышленники и существовали, то их наверняка уже нет в живых. Также было очевидно, что автор письма питает иллюзии, полагая, что счастливое разрешение этой истории может принести его матери состояние. Но все возможные доказательства давно уничтожены или истлели. А даже если и сохранились, как их теперь отыскать? И допустим даже невероятное, их нашли – что в том проку? Все сроки давности истекли! Мне совершенно не хотелось ввязываться в эту историю, и все же… всякий раз, как я принимался снова строить свои летние планы, перед моим мысленным взором возникал неясный образ незнакомца из деревеньки Ротхоф-на-Рейне. В конце концов я уже не мог избавиться от этого образа, и в этом, собственно, виноваты вы, сударыня.
– Вот опять я во всем виновата! Вы всегда, Дагоберт, все на меня сваливаете!
– Тем не менее это так. Ротхоф находится под Дюссельдорфом, а от Дюссельдорфа до Шевенингена – рукой подать.
– Напротив, там немалое расстояние!
– Я способен и на более дальние путешествия. А из Шевенингена меня манил ваш милый образ, госпожа Виолет. Я бы легко смог к вам нагрянуть. Прекрасный план на лето, не правда ли?
– Замечательный. Жаль только, вы его не осуществили.
– Сначала надо было подумать о деле, сударыня!
– Вечно у вас дела!
– Не будьте столь непочтительны по отношению к моим расследованиям, прошу вас! Да еще в присутствии супруга, который во многих предприятиях удостаивает меня чести помогать ему. Он ведь совсем потеряет ко мне доверие. Да и, по правде говоря, я думаю, что поступил правильно.
– Я знаю только одно: по итогам ваших дел вы всегда остаетесь в убытке.
– Не всегда, сударыня, не всегда. Однако я продолжу. Итак, я поехал в Дюссельдорф и оттуда совершил вылазку в Ротхоф, чтобы взглянуть на автора письма.
– Ну и?
– Я был удивлен во многих отношениях. Красоты рейнских краев, полагаю, вам описывать не нужно.
– Нет, Дагоберт, пожалуйста, никаких пейзажных описаний!
– В симпатичном трехэтажном домике с красной крышей, со стенами, увитыми диким виноградом, в цокольном этаже, оборудованном под часовую мастерскую, я нашел Фридриха Родевальда за работой. Напротив него за столом сидела его мать, их сходство было несомненным. Она тоже работала.
– Деревенский часовщик? Должно быть, не очень прибыльное ремесло!
– К этому мы еще вернемся. Я кратко представился: Дагоберт. Ровно так, как представляет меня в своих произведениях наш общий друг. Дальнейшие разъяснения оказались излишни: молодой человек вскочил и стал пожимать мне руки. Он выглядел лет на двадцать восемь, от силы на тридцать. Искренняя радость, осветившая его черты, придала лицу необычайно приятное и располагающее выражение. В то же время в его поведении явно читалось смущение. Я сразу догадался, что он написал мне письмо без ведома матери. Мне пришлось помочь ему выйти из положения и заявить, что я пришел по деловому вопросу. Его мать поднялась, с обворожительной любезностью и грацией предложила мне свое место и тактично удалилась, оставив нас одних. С первого взгляда я распознал в ней тонкую и благородную натуру.
Внешность обоих – матери и сына – сразу привлекла мое внимание, хотя я и не мог понять причину. У меня возникло какое-то смутное чувство, которое я не мог четко сформулировать. Их лица были очень похожи и обладали ярко выраженными особенностями. Больше всего бросался в глаза тонко очерченный орлиный нос с причудливо изогнутыми ноздрями. В этом чувствовалась порода. Сравнение, возможно, не самое удачное, но мать и сын чем-то напомнили мне благородных коней, чистокровных скакунов. Далее, если бы я взялся заполнять паспорт или полицейскую ориентировку, то среди особых примет указал бы своеобразные брови. У обоих левая бровь дерзко взмывала вверх, тогда как правая меланхолично закруглялась книзу. Карие глаза обоих смотрели на собеседника с сердечным участием. Как я уже говорил, у матери и сына было буквально одно лицо, причем очень необычное и запоминающееся. Остается добавить, что они оба были очень рослые.
Когда мы остались одни, я сразу начал задавать Родевальду различные вопросы и, пока он отвечал, внимательно рассматривал своего собеседника. Ведь не зря же я некоторое время сотрудничал с антропометрическим отделом нашей полиции. Я изучал форму ушей Родевальда, разрез глаз, форму губ и старался не упустить ни одной детали, которая впоследствии могла бы оказаться важной. Непокорные каштановые волосы молодого человека были чуть темнее его небольшой бородки. Во время разговора – а говорил он оживленно и с увлеченностью – одна прядь то и дело падала ему на лоб, и Родевальду снова и снова приходилось отбрасывать ее назад движением головы, в котором было нечто артистичное.
К сожалению, по сути вопроса он мог сообщить мне очень мало. Я скоро понял, что все его идеи построены исключительно на мечтах. Его манило некое большое состояние, которое якобы может вот-вот свалиться на них с матерью. Но опираться на те скудные данные, которые он мне предоставил, показалось мне совершенно безнадежным. Я быстро понял, что браться за это дело нет смысла, однако мне не хотелось сразу огорчать молодого человека, и я сказал, что мне необходимо побеседовать с его матерью. Ведь она на поколение ближе к обсуждаемым событиям, и не исключено, что сможет предоставить более основательные сведения.
Пока мы вели диалог, за окном в ярком солнечном свете промчался легкий фаэтон, управляемый ливрейным кучером. В экипаже сидела очаровательная молодая дама в легком кружевном платье. Она повернулась в нашу сторону и дружелюбно помахала рукой. Родевальд заметил это с опозданием на долю секунды. Он поспешно вскочил и почтительно поклонился. Я тоже поднялся, при этом наблюдая за его лицом. Оно буквально светилось от счастья. Волнение Родевальда было очевидным. Сначала он покраснел, как юная дева, а потом краска на лице сменилась легкой бледностью.
Ага! Дело ясное. Молодой человек влюблен, и, судя по ситуации – тут простая мастерская, а там свой выезд, ливрейный кучер, изысканные туалеты, – влюблен безнадежно. Шансы его ничтожны, и это остро ранит молодого человека. Хотя, конечно, даже в муках любви заключено немалое счастье, но теперь мне стало понятнее столь горячее стремление Родевальда добиться правды, ибо упавшее с неба богатство помогло бы ему стать ближе к объекту своей страсти.
Экипаж скрылся из виду, и теперь молодой человек стал задумчив и рассеян. Вскоре я понял, что продолжать с ним связную беседу уже невозможно. В конце концов я даже обрадовался, когда он поднялся и с многословными извинениями стал сбивчиво объяснять, что ему необходимо удалиться, чтобы проверить, как трудятся работники, иначе, мол, потом хлопот не оберешься. Родевальд обещал вернуться не позже чем через полчаса и добавил, что пока попросит мать ответить на мои вопросы.
Я был не против такого поворота событий, хотя и ни на секунду не сомневался, что история с рабочими – всего лишь отговорка. Маловероятно, что у деревенского часовщика есть наемные работники. Да и где им тут находиться, если не в мастерской? Наверняка Родевальд решил еще раз увидеть тот фаэтон. Вот и вся его «деловая необходимость»!
Молодой человек стремительно удалился, и я услышал, как он быстро что-то говорит матери в соседней комнате, вероятно, пытаясь объяснить ей ситуацию. А вскоре, выглянув в окно, я увидел, как он стремительно куда-то направился.
Через несколько минут появилась госпожа Родевальд в белоснежном фартуке. Она предложила мне разделить с ней трапезу, и я с удовольствием принял ее любезное предложение. Мой аппетит порядком разыгрался после прогулки. Я также воздал должное бокалу рейнского вина, который она мне налила с обаятельной предупредительностью.
Мать Фридриха Родевальда оказалась утонченной и разумной дамой, с которой было очень приятно беседовать. Сначала она с милой улыбкой выразила опасение, что я, вероятно, зря проделал такой долгий путь.
«В любом случае я не пожалею об этом, – отвечал я. – Я увидел Рейн и познакомился с приятными людьми».
– В этом весь Дагоберт, всегда любезный и галантный с женщинами! – вставил свою реплику хозяин дома. Однако Виолет тут же одернула своего язвительного супруга, а Дагоберт продолжил:
– Госпожа Родевальд сообщила мне, что сын только сейчас признался ей о своем письме. Если бы он сделал это раньше, она, конечно, отговорила бы его. Сама она знает о своем происхождении очень мало и понимает, что этих сведений явно недостаточно для каких-либо притязаний.
Затем она достала с маленькой книжной полки псалтырь и вынула из него пожелтевший лист бумаги, текст на котором был едва различим. Это оказалось ее свидетельством о крещении. Документ показался мне интересным: «Милена Димитреску, родилась 2 июля 1849 года в Сармизегетузе, крещена 4 июля сего же года по греко-католическому обряду отцом Эраклиу. Родители – Иоан Димитреску и Олимпия Димитреску, урожденная Аурелиано».
«Странно! – воскликнул я. – Вы – урожденная Милена Димитреску, да еще и греко-католичка! Кто бы мог подумать!»
«Первое, возможно, так, а быть может, и нет. А вот второе утверждение точно не соответствует истине. Когда я достигла совершеннолетия, то перешла в протестантскую веру. Это было совершенно естественно: мои приемные родители воспитывали меня в протестантском духе с детства. Однако они посчитали, что формальный переход в лютеранство должен стать результатом осознанного решения взрослого человека, то есть произойти после моего совершеннолетия».
«Теперь дело становится немного понятнее, госпожа Родевальд. Я, признаться, принял вас либо за дочь протестантского пастора, либо за его вдову».
«Вы правы, господин Дагоберт. Я действительно вдова пастора».
«В моей работе без проницательности никуда, госпожа Родевальд. Но давайте теперь поговорим о ваших приемных родителях. Кто они были и как вы к ним попали?»
«Мой приемный отец, Оттокар Гершлагер, был королевским садовым инспектором в Потсдаме».
«Хорошо. Он, наверное, уже умер?»
«Он скончался почти тридцать лет назад».
«А приемная мать?»
«Она уже была тяжело больна, когда отец скончался, и последовала за ним в могилу всего через несколько дней».
«Как получилось, что они вас удочерили?»
«Мой отец, я имею в виду господина Гершлагера, который всегда являлся для меня настоящим отцом, еще до революции 1848 года служил старшим садовником у одного венгерского аристократа».
«Как звали этого аристократа?»
«Не знаю. Мне никогда не называли его имени. Мои родители – повторю: я имею в виду приемных родителей, – по-видимому, договорились никогда не обсуждать при мне события, связанные с моим ранним детством. Собственно, я вообще не должна была узнать, что не являюсь их родным ребенком. Лишь когда мне исполнилось двадцать лет, я получила некоторые, правда очень скудные, разъяснения. Дело в том, что Оттокар Гершлагер, поступив на службу к тому венгерскому магнату, был уже в браке. Его молодая жена очень страдала от одиночества в тамошней глуши. Ей не хватало родных гор Тюрингии, но больше всего она тосковала по причине отсутствия детей, а их у молодой пары все не было. Спустя некоторое время какие-то события, вероятно, привели к падению аристократического рода. Их дом опустел, и моим родителям пришлось оставить службу. По-видимому, незадолго до этого они меня и удочерили, так что в Германию они вернулись уже вместе со мной. Это все, что я могу сообщить».
«Как вам стало известно об этих, надо сказать, довольно туманных фактах?»
«Да, я как раз собиралась рассказать. Когда мне было двадцать лет, ко мне посватался молодой кандидат богословия, доктор Фридрих Август Родевальд. Я любила его, поэтому ответила согласием. Мои счастливые родители начали готовить приданое. При наших скромных возможностях дело продвигалось довольно медленно. Времени у нас, впрочем, было достаточно. Родевальд обещал назначить дату венчания после того, как получит хороший приход, а с этим возникли трудности. В невестах я оставалась десять лет. Как-то раз, когда я сидела с матерью за шитьем, она вдруг заговорила о том, чего никогда не касалась ранее. Мать рассказала мне все то, о чем я вам только что поведала. Сквозь слезы она добавила, что у нее сердце разрывается оттого, что мы вынуждены так много трудиться, а живем в бедности и так долго ждем свадьбу. Будь в мире справедливость, сказала она, мне досталось бы большое состояние. Она не верит в то, что Иоан Димитреску, указанный в моей метрике как отец, действительно им является. И теперь еще меньше, чем тогда, когда я была совсем маленькой. Ее откровения явно еще не иссякли, но в этот момент вошел отец. Он сразу заметил по смущенному виду супруги, что что-то не так. Выяснив, о чем мы говорили, он очень рассердился. Разразилась бурная сцена. Это была первая и единственная ссора, которую я видела в этой доброй и чрезвычайно мирной семье. Отец буквально бушевал. Он кричал, что поклялся священной клятвой, что я никогда не услышу ни слова обо всех этих темных историях из прошлого. Обвинял мою мать, заявив, что с ее стороны не только безумно, но жестоко вонзать мне в сердце ядовитое жало сомнений, рискуя навсегда лишить покоя из-за какого-то глупого и бесполезного вздора. Я – только их ребенок, такова моя судьба, и с этим нам всем следует раз и навсегда смириться. А все эти нелепые фантазии не могут принести иных плодов, кроме как отвратить от родителей их единственное дитя. Тем самым мать допустила величайшую несправедливость в своей жизни. Она не должна была рассказывать мне все это. Если она еще раз заведет подобные речи, то он уйдет из дома и никогда не вернется.
Разумеется, в нашей семье об этом больше никто никогда не упоминал. Однако отец сильно переоценил воздействие на меня этих откровений. Они не взволновали и не обеспокоили меня. Я всегда считала отца и мать родными людьми и никогда не желала и теперь не желаю иных родителей».
«Но вы, госпожа Родевальд, все же позднее попытались пролить свет на эту тайну?»
«Да, господин Дагоберт, но я совершила при этом две большие ошибки. Я вам уже рассказывала, что стала женой пастора. Когда на свет появился Фриц, я была так горда и рада, и решила сделать все возможное, чтобы обеспечить ему счастливую жизнь. А к представлению о счастье всегда примешивается блеск золота и богатства. И вот, обнимая своего ребенка, с сердцем, полным любви и нежности, я вспомнила сетования моей бедной матери: если бы в мире была справедливость! Я тоже начала грезить о большом состоянии, которое где-то дожидается нас, и поставила себе цель, достижение которой требовало изрядной настойчивости. Я решила ежедневно откладывать по десять пфеннигов из наших скудных доходов, чтобы затем, когда наберется нужная сумма, отправиться на поиски своих настоящих родителей. Вы, наверное, посмеетесь над этим методом грошовых накоплений, господин Дагоберт. Вы человек из другого мира и, по-видимому, весьма обеспеченный, но в наших скромных обстоятельствах действовать иначе было просто невозможно. Даже это давалось мне с большим трудом. Наряду с откладыванием денег я начала определенные изыскания. В качестве отправной точки я решила использовать свидетельство о крещении. О месте моего рождения, Сармизегетузе, я долгое время вообще ничего не могла узнать. Ни в одном учебнике географии, ни в одном словаре, ни в одном справочнике и ни на одной карте не было этого названия. Долго никто ничего не мог мне подсказать. Некоторую ясность внес, наконец, молодой археолог, который иногда бывал у нас в доме. Это был типичный немецкий ученый, который всегда знает все, что хоть как-то относится к области его интересов.
В частности, он рассказал мне, что в окрестностях Сармизегетузы, среди многочисленных остатков построек античных времен, пребывающих в полнейшем запустении, есть небольшая крипта с фрагментами древних настенных росписей. Над ней позже была построена небольшая деревенская часовня. Меня особенно заинтересовало то, что часовня находится на самой южной окраине этого крошечного валашского села, у границы с Трансильванией, в стороне от жилья и дорог.
Когда я наконец скопила сто двадцать марок, то решила рискнуть этой суммой и отправиться на поиски своих родителей: почтенного господина Иоана Димитреску и его супруги Олимпии, урожденной Аурелиано. Я была готова к тому, что могу не найти их в самом селе, но надеялась, что где-то поблизости сохранилось поместье, в котором они жили. Если только они еще в добром здравии…»
«Вы нашли их, госпожа Родевальд?»
«Да. Позвольте мне быть краткой, господин Дагоберт; воспоминание об этом до сих пор тягостно для меня. Я оказалась в бедном, богом забытом селе: повсюду жалкие, полуразвалившиеся глинобитные хижины, нигде ни малейшего следа порядка; везде только грязь и упадок. Я направилась к единственному более или менее приличному дому в селе, чтобы навести справки. Мне повезло: обитателем этого дома оказался немец, господский управляющий, кто-то вроде эконома. Я спросила, не может ли он помочь мне в поисках Иоана Димитреску. Управляющий посмотрел на меня с удивлением и как-то странно улыбнулся на мой вопрос. Однако ответил утвердительно и сказал, что сейчас же проводит меня к человеку, которого я ищу.
„Вы пришли в неудачное время, сударыня, – добавил он. – Не знаю, будет ли он в состоянии разговаривать с вами. Ведь сейчас время слив“.
Я не сразу поняла, что он имеет в виду, но вскоре мне пришлось это узнать. Мы прошли всего сотню-другую шагов, когда управляющий остановился перед какой-то грязной лачугой. Указав на нее, он произнес: „Вот это – дворец Иоана Димитреску! А вот и сам этот блистательный господин“.
Я проследила за жестом управляющего и заметила совершенно опустившегося оборванного человека, в скотском пьяном состоянии лежавшего на земле у порога собственного дома. Тогда мой провожатый и объяснил мне, что значит „неудачное время“. Когда созревают сливы, местные жители тут же пускают их на самогон и вся округа беспробудно пьянствует. Мужчины бьют друг друга или своих жен и детей до полусмерти, а уездным врачам в эти недели приходится работать в десять раз больше, чем за весь остальной год. Управляющий заметил, что, на его взгляд, бесполезно пытаться разбудить Димитреску. С ним трудно разговаривать даже в трезвом состоянии, а в нынешнем и вовсе будет невозможно.
Мне оставалось лишь стоять и смотреть. Я прислушивалась к себе, пытаясь уловить так называемый голос крови, – я всегда верила в него и верю до сих пор. Но в тот момент чувствовала только отвращение или, скорее, полное равнодушие. Я внимательно разглядывала грубые, невыразительные черты Димитреску, и во мне ничего не шевельнулось. Этот человек – не мой отец. Я отвернулась и молча ушла прочь… Но откровенно признаюсь, я ушла бы точно так же, даже если бы „голос крови“ во мне заговорил. Я подумала о муже, о сыне, о нашей благонравной, порядочной семье. Ничего хорошего из этой встречи не вышло бы! С тех пор прошло двадцать пять лет, и я успокоилась. Ошибкой было то, что я вообще предприняла эту попытку. Я до сих пор горько сожалею об этом».
«Это не та ошибка, госпожа Родевальд, за которую стоит себя упрекать. Кстати, вы упомянули о… двух ошибках».
«Верно, и вторую я считаю главной! Надо сказать, что ее последствия коснулись в том числе и вас, господин Дагоберт. Такое ощущение, что события в нашей семье повторяются и как бы передаются по наследству. При совершенно схожих обстоятельствах я совершила тот же поступок, из-за которого когда-то отец так страшно разозлился на мою добрую мать. Мой сын как-то признался мне, что страстно влюблен. Он был так счастлив и уверен в безоблачном будущем… А вот я, узнав, кто его избранница, оказалась совершенно подавлена. Только подумайте, господин Дагоберт: он бедный часовщик, а она… ах, мне даже говорить об этом не стоит!»
«А она – очаровательная и богатая молодая дама, которая разъезжает с ливрейными слугами. Госпожа Родевальд, вы можете рассказывать обо всем совершенно спокойно, ведь главное я и так уже знаю».
«Мой сын был прав, – продолжала госпожа Родевальд, – когда, уходя, предупредил, чтобы я ничто от вас не утаивала. По его мнению, вы – колдун, который, если захочет, выведает все, даже самое сокровенное».
«Боюсь, что не смогу оправдать это мнение. Для колдуна я слишком часто ошибаюсь».
«Видя, какими счастливыми надеждами окрылен мой сын, и не имея возможности разделить их, я, как и в свое время моя матушка, не сумела сдержать ропот: „Ах, если бы в мире была справедливость!“ Фриц стал расспрашивать и настаивать на подробностях, и тогда я рассказала ему то, что услышала от матери. С тех пор эта история не выходила у него из головы. В конце концов он сел и написал вам, господин Дагоберт. Сын, кажется, питает к вам безграничное доверие».
Как бы лестно ни было это доверие и как бы я ни желал его оправдать, я сразу понял, что здесь ничего не поделаешь. Но эти люди стали мне чрезвычайно симпатичны, и я, раз уж приехал, решил оказать им услугу. Возможно, содействовать их планам следовало в ином направлении. Поэтому я осведомился об уровне мастерства молодого человека и о том, как вообще обстоят дела с их часовым ремеслом.
«Фриц не обыкновенный часовщик, – ответила госпожа Родевальд, и в голосе ее прозвучала материнская гордость. – Он художник в своем деле. Обучался в Швейцарии и в Париже, стал настоящим мастером».
«А как он вообще пришел к тому, чтобы стать часовщиком? Обычно дети идут по стопам родителей».
«Конечно, мой покойный супруг хотел, чтобы сын учился богословию и продолжил семейную традицию. Но Фриц просто не создан для этого. У него всегда была склонность к технике. Он с детства обожал заводные паровозики и разные механические игрушки; повзрослев, стал сам собирать всяческие устройства и ставить физические опыты. Когда Фриц оканчивал среднюю школу, мой бедный супруг умер. Я не могла обеспечить сыну дальнейшее обучение, как бы мне этого ни хотелось. Фриц попросил отдать его в ученики к часовщику в Кёльне. Там он и прошел обучение, а затем отправился в Швейцарию, чтобы усовершенствоваться в своем ремесле».
«Но если он столь искусный часовщик, как ему пришла в голову такая непрактичная идея – поселиться в деревне?»
«Этих причин две, господин Дагоберт. Первая причина – в той самой молодой даме в экипаже. Здесь неподалеку расположен большой сталелитейный завод, владельцем которого является господин Родерих Биттерманн. Он вдовец, и у него есть единственная дочь. Фриц познакомился с ней на пароходе во время поездки по Боденскому озеру. Позже он снова встретил ее в Цюрихе, а еще через два года – в Париже. Молодые люди полюбили друг друга и дали взаимный обет. Альба пообещала выйти замуж за Фрица, но настоятельно посоветовала пока ничего не говорить ее отцу. Сказала, что тот строит на ее счет большие планы, поэтому Фриц должен сначала чего-то добиться в жизни, иначе на родительское благословение рассчитывать не приходится».
«И вот ваш сын, уж простите за прямоту, приехал в это захолустье, чтобы, как вы выразились „чего-то добиться“?»
«Это не так нелепо, как может показаться на первый взгляд. Конечно, его влекла прежде всего возможность находиться рядом с любимой. Но была и вторая, более практическая причина для того, чтобы поселиться именно здесь. Моему сыну понравились местные жители».
«Боже мой, здешние пейзане?! Какими бы замечательными они ни были, часовщик на них явно не разбогатеет!»
«У Фрица другая цель, господин Дагоберт. Чего-то достичь он может и здесь, и в определенной степени ему это уже удалось. Мы живем здесь два года, и можно говорить о значительных успехах».
«Ради бога, в чем же они заключаются?!»
«Фриц изобрел совершенно особую, простую и надежную модель карманных часов и запатентовал ее. Часы получились недорогие и очень хорошие».
«Отлично, но ему придется отправиться с этой идеей в большой город».
«Нет, господин Дагоберт. Часы лишь отчасти должны быть изготовлены фабричным способом, в них есть детали, требующие ручного труда. Сын мечтает сделать из Ротхофа деревню часовщиков и уже отчасти преуспел в своем начинании. Местные жители славятся золотыми руками, они смекалисты и трудолюбивы. Пока мужчины трудятся на сталелитейном заводе, женщины и девушки могут зарабатывать часовым промыслом. От них не требуется ничего сложного, господин Дагоберт, и эта работа занимает всего два-три часа в день.
«Это любопытно. Скажите, госпожа Родевальд, успешно ли продвигается дело?»
«Продвигается, насколько возможно. В прошлом году мы выпустили тысячу часов, а могли бы продать и вдвое больше».
«Сколько же стоят такие часы?»
«Мы отпускаем их по тридцать марок за штуку. Торговцы запрашивают с покупателей пятьдесят. Возможно, вам уже попадались наши часы. Торговая марка – „Гелиос“».
«Нет, еще не видел. Вы поставляете их в Вену?»
«Да, господин Дагоберт».
«Это хорошо. Там я смогу организовать рекламу. Мои друзья тоже подключатся, будьте уверены. Теперь еще один вопрос, госпожа Родевальд: вы сказали, что могли бы продать вдвое больше изделий. Почему же вы не производите их вдвое больше?»
«В этом-то и проблема, господин Дагоберт! Мы не можем. Чтобы расширить производство, Фрицу требуются специальные станки».
«Понимаю. Они стоят больших денег. Сколько именно?»
«Очень много, господин Дагоберт, – восемь тысяч марок!»
«И с этими станками вы смогли бы выпускать две тысячи часов в год и продавать их?»
«Легко. Спрос уже сейчас превышает это количество – мы просто не успеваем за ним».
Я достал чековую книжку и выписал чек на восемь тысяч марок.
Госпожа Виолет, вам следует немедленно стереть с лица эту многозначительную и прямо-таки оскорбительную улыбку! Вы знаете меня достаточно хорошо: я не склонен к тому, чтобы играть нелепую роль благотворителя. Блистать в образе щедрого дядюшки у меня и в мыслях не было. Просто эти люди внушали мне доверие, равно как и их предприятие. Я видел в этом выгодное вложение капитала. Более того, намеревался стать совладельцем бизнеса и рассчитывал на хорошую прибыль.
Госпожа Родевальд обрадовалась моему предложению, но ее сын, который, закончив общение с «работниками», присоединился к нам, отнесся к нему не так однозначно. Он объяснил свою позицию так: благодаря моим вложениям масштабы производства действительно расширятся, даже удвоятся. Однако ему это не принесет существенной выгоды, поскольку половину дохода придется отдавать мне. Фактически он останется в том же положении, что и сейчас. Поэтому мне следовало либо значительно увеличить сумму (чего он, конечно, не мог требовать), либо, если я действительно заинтересован в предприятии, ограничиться предоставлением этой суммы в качестве займа. Это стало бы для него поистине небесным даром, поскольку самостоятельно раздобыть такие деньги он не может. Выгода для производителя тут очевидна: он работает со средней прибылью в двадцать процентов. Взяв кредит под пять или шесть процентов годовых, он не только исправно производил бы выплаты, но и за несколько лет полностью погасил бы долг. И тогда стал бы по-настоящему состоятельным человеком.
Мне такие рассуждения показались разумными. Рисковать большей суммой я не хотел, поэтому остановился на том, чтобы дать денег взаймы. Это было компромиссным решением. По крайней мере, мне удалось помочь хорошим людям, и моя поездка не прошла впустую. Это уже что-то, хотя и главная цель, ради которой я сюда отправился, так и осталась не достигнутой.
Разумеется, я уже выбросил из головы всю эту запутанную историю. Возможно, в отношении пожилой дамы действительно когда-то была допущена несправедливость, но теперь, спустя почти шестьдесят лет, да еще и обладая такими смутными сведениями, ничего уже нельзя изменить. Глупо было бы питать в этих людях ложные надежды. Я посоветовал им забыть прошлое, похоронить его и навсегда перевернуть эту страницу. Пусть подведут под этим толстую черту, а все мысли сосредоточат на будущем.
С этим я и уехал.
Но как говорится, человек предполагает, а Бог располагает! Через двадцать четыре часа я снова был в Ротхофе, пылая жаждой деятельности. Теперь картина виделась совершенно иначе! Прошлое не будет похоронено – я нашел след!
– Не может быть, Дагоберт! – воскликнула заинтригованная Виолет. – Хотя, зная нашего великого детектива, я могла бы и не удивляться!
– Есть только один по-настоящему великий детектив, милостивая госпожа, – это случай. Мне посчастливилось, что он пришел на помощь. Без него я так и остался бы ни с чем.
– Рассказывайте же!
– Итак, я вернулся из Ротхофа в Дюссельдорф. Там у меня было еще одно дело. Вы знаете, что я неравнодушен к пейзажисту Хёфлингу. Я скупаю его работы у торговцев и на выставках, и в моей скромной коллекции присутствует уже шесть его полотен. Хёфлинг живет в Дюссельдорфе, и я решил навестить его. Войдя в его мастерскую, я увидел на мольберте пейзаж, над которым художник как раз работал. Придя в восторг, я сразу заявил: «Я покупаю эту картину!»
А еще в Дюссельдорфе как раз проходила мемориальная выставка Ленбаха[82], и я просто не мог ее не посетить – после деловой поездки так хочется чем-то порадовать себя!
– Но, Дагоберт, вы же собирались рассказать нам детективную историю! Эти подробности оставим для другого раза!
– Одну минуту, госпожа Виолет! Так вот, я пошел на выставку. Ленбах… что бы о нем ни говорили, прекрасен. В последнее время стало модно относиться к нему слегка пренебрежительно. Да, его работам свойственно преобладание коричневых тонов, иногда видна небрежность в прорисовке рук. Об этом можно поспорить… но все же он – настоящий, великий художник! В его портретах раскрывается вся индивидуальность, вся душа человека.
– Боже, Дагоберт! Вы снова сели на своего любимого конька! Я еще раз настоятельно призываю вас на время забыть об искусстве и вернуться к повествованию!
– А я от него и не отвлекался. Перед одним из портретов я внезапно застыл как громом пораженный. На нем был изображен некий аристократ в венгерском костюме. Выставочный каталог предоставил мне весьма лаконичные сведения: «Портрет графа А.». В невероятном волнении я вдруг осознал, что накануне видел эти характерные черты, притом сразу у двух человек: у пожилой дамы и у молодого мужчины. Те же резкие линии лица, те же изогнутые ноздри, та же необычная линия бровей.
Я поспешил к устроителям выставки за разъяснениями. Вот какие сведения о портрете я получил: «Граф А. Скончался в 1877 г. Работа предоставлена графиней Александрой Адориан из замка Паулиш, комитат Хуньяд, Венгрия».
Меня охватила охотничья лихорадка. В этом состоянии меня уже не остановить! Рядом с кассой продавались репродукции выставленных картин, включая ту, что меня заинтересовала. Увы, лишь небольшого формата, но это все лучше, чем ничего. Затем я купил в ближайшем книжном магазине «Готский альманах»[83], чтобы найти хоть какие-то сведения о роде Адорианов, и немедленно вернулся в Ротхоф.
Решив не сообщать про найденный след, я просто заявил пожилой даме, что передумал и готов заняться ее темной семейной историей. Но оба, и мать, и сын, должны прямо сейчас поехать со мной в Дюссельдорф.
Так мы и поступили. Сначала пошли к фотографу – я сам выбрал нужную позу и освещение, чтобы снимки максимально походили на пока еще скрываемый мною портрет. Потом мы направились к нотариусу за генеральной доверенностью на ведение всех юридических дел. Я честно предупредил Родевальдов, что тем самым они полностью отдают себя в мои руки, вплоть до того, что теоретически я могу лишить их всего имущества. Фридрих все сразу же подписал, и мать после некоторых колебаний последовала его примеру.
На следующий день, получив фото, я выехал в Вену. Как видите, милостивая госпожа, мои планы, связанные с Шевенингеном, рассыпались в прах.
Фамилия Адориан была мне знакома по историческим хроникам, но требовались детали и подробности. За три дня кропотливой работы в Придворной библиотеке я собрал все необходимое. Исходной точкой стала дата смерти – 1877 год. Оставалось найти тогдашние газеты со статьями и некрологами.
Память услужливо подсказала мне, что однажды я уже имел возможность увидеть высокую фигуру графа Георга Адориана в живописном одеянии венгерского магната на придворном балу, где его особо почтили император с императрицей. Уже тогда мне, как теперь вспомнилось, бросились в глаза его характерные брови и особенно горделиво изогнутые ноздри, напоминавшие ноздри чистокровного английского скакуна. Эти признаки лишь усиливали общее впечатление благородной породы. Газеты дали мне больше, чем учебники истории, где описывались революционные события, хотя их я изучил тоже…
– Вы нашли новые зацепки, Дагоберт? – спросила Виолет.
– Конечно. Сейчас мы перейдем к ним, сударыня. Дело оказалось непростым, многое требовало уточнения. Несмотря на обширные сведения, иногда приходилось опираться на догадки. Что известно о политической деятельности графа Георга Адориана с 1801 по 1877 год? Он был одним из столпов конституционной борьбы, когда венгры в 1867-м добились компромисса с Австрией в вопросах политической самостоятельности[84]. Он входил в круг Ференца Деака[85] – «мудреца нации», как его называли, и гениального государственного деятеля, графа Дьюлы Андраши[86]. Но для нас важнее предыстория. Попрошу вашего особого внимания, госпожа Виолет.
– Я вся внимание, дорогой друг.
– Придется оперировать фактами и датами. Итак. Граф Георг Адориан родился 18 мая 1818-го. В 1839-м поступил в драгунский полк… В апреле 1848 года он женился на Джеральдине, урожденной графине Аварфи, родившейся 10 февраля 1827 года. Поздней осенью того же года он, как и сотни других офицеров, перешел в революционную армию. Известно, что это решение нашло горячую поддержку его молодой супруги, которая являлась пламенной патриоткой Венгрии. А еще она слыла редкой красавицей, и их недолгий брак был поистине идеальным. У супругов родилась дочь Александра, которую 14 июня 1849 года крестили этим именем в честь Шандора Петёфи[87]. Через непродолжительное время – 5 августа 1849 года – молодая графиня умерла в замке Паулис от последствий родов. Все это время Георг Адориан был в военном походе, поэтому не смог присутствовать при появлении дочери на свет, а также не смог проводить в последний путь свою горячо любимую супругу.
Через неделю разразилась великая историческая катастрофа. Тринадцатого августа произошла капитуляция венгерской революционной армии перед превосходящими русскими силами вблизи селения Вилагош[88]. После этого австрийский генерал Гайнау[89] учинил над повстанцами кровавую расправу. Начались бесчисленные казни. Шестого октября в Араде были повешены тринадцать венгерских генералов. Адориан был всего лишь полковником, поэтому его приговорили к восьми годам строгого тюремного заключения. Он отбыл весь срок в казематах крепости Арад и видел дневной свет только тогда, когда его, закованного в тяжелые цепи, выпускали для уборки улиц. Все эти даты и тысячи других подробностей я собрал из газет и книг и, вооружившись этими знаниями, отправился в Сармизегетузу. Там я намеревался продолжить свое расследование.
Госпожа Родевальд описала все верно: я оказался в жалкой деревушке. Однако немецкий археолог был прав: повсюду были заметны свидетельства великого прошлого. Как и госпожа Родевальд четверть века назад, я направился к единственному приличному дому и, так же как и она, нашел там представительного немецкого управляющего. Это был сын того прежнего, ныне уже покойного управляющего, с которым она общалась. Господин Фридрих Август Диелиц – младший изучал сельское хозяйство в Тарандте в Саксонии[90]. Его семья происходила из Плауена в Фогтланде. Выучившись, он занял место отца.
Я представился управляющему как турист, интересующийся древностями. Господин Диелиц отреагировал на это с легкой усмешкой, но в целом принял меня весьма дружелюбно и предложил мне свое гостеприимство. Он сказал, что рад видеть образованного человека. Я принял приглашение управляющего, однако настоял на плате за проживание, несмотря на то что он не хотел ничего с меня брать.
Я не хотел возбуждать какие-либо подозрения, поэтому решил не спешить. В течение нескольких дней я сопровождал управляющего в служебных поездках и старался незаметно выведать все, что могло мне пригодиться. Оказалось, что он знал Иоана Димитреску. Тот уже несколько лет как умер: в один прекрасный день просто не проснулся, так и уйдя из жизни в пьяном угаре. Да уж, «достойное» завершение жизни. Его супруга Олимпия оказалась еще жива. В свое время она была кормилицей графини, и та до сих пор держала при себе эту древнюю и уже совершенно впавшую в детство особу.
«А что представляет собой графиня?» – спросил я.
«Нелепая старая перечница!» – таков был не слишком почтительный ответ.
Я временно оставил эту тему, зная, что смогу найти еще множество возможностей к ней вернуться. Графиня проживала в замке Паулис, в часе ходьбы от деревни.
Именно в этот замок мне и не терпелось попасть. Я не сомневался, что рано или поздно смогу это сделать, но мне хотелось быть приглашенным. Вы понимаете, госпожа Виолет, что тогда моя позиция была бы гораздо выгоднее, чем если бы я сам навязался.
– Понимаю и разделяю.
– Я ломал голову над тем, каким образом мог бы обратить на себя внимание графини, но тщетно. И тут мне снова помог случай. Господин Диелиц как-то спросил, не доставит ли мне удовольствие охота на кабана. Я, разумеется, с радостью согласился. Он прицепил мне на пояс охотничий нож, вручил ружье, и мы отправились в лес с загонщиками и собаками. Целый час мы продирались по настоящей первобытной чаще и наконец вышли на вытянутую поляну, которая выглядела почти как аллея. Мы разделились: управляющий пошел вдоль левого ее края, прячась за деревьями, а я – вдоль правого. Спустя несколько минут на поляну выскочил огромный кабан.
«Стреляйте!» – крикнул управляющий.
«Минуточку!» – крикнул я в ответ.
Я вообще-то неплохой стрелок по мишеням, но на охоте у меня часто возникают некоторые трудности – вероятно, я не обладаю нужной быстротой реакции. Пока совмещу прицел, мушку и цель, проходит немало времени, особенно если учесть, что последняя никак не желает стоять на месте.
Управляющий снова крикнул, на этот раз уже более нетерпеливо, я снова отозвался. В следующий момент почти одновременно раздались два выстрела – мой и его, – и мощный зверь был сражен.
Естественно, я тут же присвоил себе лавры победителя. Достав бумажник, я с гордой невозмутимостью протянул одному из подбежавших загонщиков банкноту в сто крон в качестве чаевых. Мой позор обнаружился сразу же, когда мы осмотрели тушу кабана. Это был отличный выстрел в лопатку, но… с другой стороны. В него попал управляющий, а вовсе не я. Тот покатывался со смеху. Загонщик тем временем незаметно исчез. Но на следующий день я получил приглашение в замок.
– Как же это произошло?
– Очень просто. Сначала смеялся управляющий, через час – вся деревня, затем весь комитат, а затем засмеялись и в замке. Иностранец с господскими замашками награждает загонщика за свой промах суммой, на которую тот проживет полгода! Так может поступить лишь человек благородный, такого необходимо пригласить.
К графине меня сопроводил ливрейный лакей. Она ожидала меня в парке, оказавшемся безупречно ухоженным, под огромной липой, перед изысканно сервированным столом. Графиня завтракала. Рядом с ней сидела древняя морщинистая старуха, одетая на валашский манер. Она не удостоила меня вниманием. Графиня поприветствовала меня и извинилась за старуху. Это, мол, ее старая кормилица и она почти ничего не видит и не слышит.
– А как выглядела сама графиня, как она была одета?
– Графиня была в чем-то белом, кружевном и благоухающем, а вот в остальном она произвела на меня ужасающее впечатление. Которое, впрочем, вскоре развеялось, уступив место более приятным эмоциям. Уже после нескольких фраз стало понятно, что передо мной дама, получившая в свое время прекрасное воспитание и образование, умеющая поддерживать беседу, очень набожная и сердечная, обладающая тактом и деликатностью.
– Но как же первое впечатление могло оказаться столь неблагоприятным?
– Для этого имелась чисто внешняя причина. Графиня, очевидно, хотела произвести на гостя впечатление. Но, как справедливо замечали древние, omne nimium nocet[91].
– Что вы хотите этим сказать, Дагоберг?
– Все дело в том, что эта благородная дама, или, правильнее сказать, девица, ибо она осталась незамужней, долго прожила в уединении, отрезанная от мира. Ей было около шестидесяти лет, и она выглядела именно на свой возраст. Когда ее лицо стало терять краски молодости и появились первые морщинки, она, вероятно, сделала первые попытки немного подправить природу. Но увлечение косметикой – коварная вещь: всегда есть опасность пересечь ту незримую грань, отделяющую допустимое от излишнего. У некоторых может потеряться чувство меры. В данном случае эта мера казалась явно превышенной, и графиня выглядела карикатурно, хотя сама этого, похоже, не подозревала. Ее губы были накрашены широко, ярко-красной, как у клоуна, помадой, щеки прятались под белилами и румянами. Веки при этом отливали синевой, а брови были густо подведены черным. Жутким контрастом всему вышеперечисленному служили некрасивые желтые зубы. Это было поистине назидательное зрелище. И все же через несколько минут общения мое неприятие исчезло, и я перестал внутренне насмехаться над ней. Потому как в разговоре она была естественна и в целом оказалась натурой доброй и разумной.
Меня пригласили остаться на завтрак, и должен сказать, что прислуживали за столом безупречно. Завтрак был выше всяких похвал. Что касается старухи, то я очень скоро понял, что она не только ничего не видит и не слышит, но и вообще слабоумна. После завтрака графиня провела меня по парку. Только тогда я по-настоящему оценил садоводческий гений господина Гершлагера, который разбил это парк более шестидесяти лет назад, заложив основы нынешнего великолепия. После прогулки мы осмотрели замок. Архитектурный стиль, в котором соединились исполненное роскоши барокко и основательный немецкий прагматизм, напоминал творения Фишера фон Эрлаха[92]. Внутренние покои были обставлены с необыкновенным вкусом и сверкали безупречной чистотой. Во всем доме вы не нашли бы и пылинки.
В ответ на мой комплимент графиня заметила, что у нее вполне достаточно времени, чтобы следить за поддержанием порядка.
В интерьерах не было недостатка и в изысканных произведениях искусства. Среди прочего я заметил картину Мазаччо[93] «Адам и Ева», относящуюся к раннему Ренессансу. Графиня сообщила мне, что в архиве сохранились документы, свидетельствующие, что около 1420 года граф Адориан привез мастера из Флоренции и тот некоторое время творил в этом самом замке.
В гостиной на одной из стен я заметил пустое место. По всей вероятности, именно здесь висел ленбаховский портрет, репродукцию которого я носил в кармане. Также в гостиной я обратил внимание на постамент, где под стеклянным колпаком стояли примитивные деревянные часы. В ответ на мой вопросительный взгляд графиня поведала, что для нее это священная реликвия. Эти часы, весь механизм которых также сделан из дерева, ее отец вырезал в часы одиночества в тюремных казематах.
– Не может быть, Дагоберт! – не выдержала Виолет.
– Представьте себе! Но графиня даже не заметила, как взволновало меня это сообщение. Она ведь ничего не подозревала о моих планах и намерениях. Вскоре настало время обеда. Я подал хозяйке дома руку и повел к столу. К счастью, там мы остались наедине. Графиня призналась, что обычно обедает со своей старой кормилицей, которую очень любит, но гостю не хотела бы навязывать ее общество. Я твердо решил довести свое дело до конца и добиться какой-то ясности, но все не находил в себе достаточной смелости, чтобы начать. Когда мы уже пили черный кофе, наконец мне представился подходящий повод.
У графини был приготовлен для меня еще один сюрприз. Сначала она шутливо обратилась ко мне так, как обычно обращаются друзья: «господин Дагоберт». Когда я удивленно на нее взглянул, она с улыбкой пояснила, что с интересом следит за новинками литературы и потому с удовольствием прочла уже кое-что из произведений, описывающих мои похождения. Моя деятельность внушила ей симпатию, ведь она является не чем иным, как борьбой за торжество права.
Вот теперь точка соприкосновения была найдена!
«Знаете, графиня, – ответил я, пристально глядя ей в глаза, – что и сейчас, когда я сижу перед вами, я тоже веду борьбу за торжество права?»
Она вопросительно посмотрела на меня.
«Ваше присутствие здесь не случайно?»
«Нет, графиня, оно спланировано и продумано».
«Вы пришли с враждебными намерениями?»
«Нет, графиня, не с враждебными. Дело, которое привело меня сюда, очень важно и касается непосредственно вас, но я могу заверить, что все мои дальнейшие действия возможны исключительно с вашего добровольного согласия».
«А если я сразу заявлю, что не желаю слушать никаких объяснений, что вы тогда сделаете?»
«Ничего. Ровным счетом ничего. Уйду несолоно хлебавши».
«Вы так быстро сдаетесь, господин Дагоберт?»
«Я не могу поступить иначе, поскольку законные методы борьбы мне недоступны».
«Пока мы с вами ходим вокруг да около, господин Дагоберт. Скажите прямо, в чем суть дела».
«Как я уже заметил, мне предстоит вести борьбу за справедливость».
«Со своей стороны я тоже могу заверить вас: я никогда не стану сознательно противодействовать торжеству справедливости или защищать неправду».
«Тогда мы легко найдем общий язык, графиня, хотя у меня есть основания полагать, что мои слова сильно вас ранят».
«Говорите же!»
«Есть причины полагать, что вы находитесь в этом замке не по праву».
«Странное заявление. У вас есть доказательства?»
«Нет».
«И вы думаете, что я откажусь от всех прав лишь на основании ваших слов?»
«Не совсем так, графиня. Когда я сказал, что у меня нет доказательств, я имел в виду, что их может быть недостаточно для суда, хотя лично я убежден в своей правоте. Решить проблему мы можем только в том случае, если вы захотите пойти навстречу добровольно. Ведь даже наличия веских доказательств может быть недостаточно. В судебном процессе у вас будет два серьезных преимущества. Во-первых, у вас есть средства вести его, а у ваших оппонентов нет. Во-вторых, срок давности дела давно истек».
– Меня удивляет, Дагоберт, – вмешалась Виолет, – что вы сразу продемонстрировали ей все свои слабые места.
– Это было сделано не без умысла, милостивая госпожа. С юридической точки зрения дело выглядело безнадежным. Пришлось делать ставку на психологию. Вас могло удивить и то, что я так долго ходил вокруг да около, прежде чем перейти к сути. На это тоже была причина. С первого слова я заметил, что графиня догадывается, к чему я клоню. Это давало мне психологическое преимущество. Дело осложнилось бы, если бы она ничего не подозревала. По сути, я имел дело с человеком, мучимым угрызениями совести, и мне нужно было время понаблюдать за ней. Затем я перешел прямо к делу.
«Я утверждаю, – продолжал я, глядя прямо в глаза своей собеседнице, – что вы не приходитесь графу Георгу Адориану и его супруге, урожденной графине Аварфи, законной дочерью. Ваш отец – Иоан Димитреску из Сармизегетузы, ваша мать – Олимпия, урожденная Аурелиано, та самая старуха, которую вы представили мне как свою кормилицу. Скажите по чести, графиня, вы же знали об этом?»
«Да».
«И давно?»
«Почти сорок лет. Час, когда я узнала правду, повлиял на всю мою дальнейшую жизнь. В девятнадцать лет я была счастливой невестой, вот-вот ожидалась моя свадьба. Олимпия – я до сих пор зову ее только так – боялась, что после замужества я отошлю ее прочь. Так бы и случилось. Чтобы избежать этого, она открыла мне долго хранимую тайну».
«И вы сразу поверили ей?»
«Да. Ее рассказ был правдоподобен, а если у меня и оставались сомнения, Олимпия развеяла их, указав на мое родимое пятно. Такое же было и у нее».
«Вы что-то предприняли тогда?»
«Что я должна была предпринять? Я вернула жениху данное им обещание, объяснив это тем, что не люблю его. Но поверьте, господин Дагоберт, я очень любила его. Просто я знала, что когда-нибудь настанет час расплаты. Теперь он настал, хоть и гораздо позже, чем я ожидала. Я хотела избавить своего супруга, себя и, возможно, наших детей от позора. Я воспитывалась в монастыре и решила туда вернуться. Это не было жертвой, я чувствовала в этом свое призвание. Видите, господин Дагоберт, я совершенно откровенна с вами. Скажите, как вы узнали об этой истории и какие доказательства можете представить?»
Я достал из кармана конверт с фотокарточками и сначала показал ей портрет графа Адориана. Графиня сразу узнала репродукцию с оригинального портрета кисти Ленбаха, висевшего у нее. Затем я передал ей для сравнения два других снимка: матери и сына из семейства Родевальдов. Графиня без колебаний признала поразительное семейное сходство.
«Этот молодой человек, – продолжал я, – чьего имени я не назову, как и он никогда не узнает вашего имени или имени своего деда, графа Адориана, поскольку в этом нет смысла, обратился ко мне, чтобы выяснить происхождение своей матери. Я провел расследование и выяснил следующее: у той женщины имеется свидетельство о крещении, подтверждающее, что 2 июля 1849 года Олимпия Димитреску родила девочку, нареченную Миленой. Четвертого июня того же года графиня Джеральдина родила дочь, названную Александрой. Олимпию взяли кормилицей в замок. Граф Адориан в это время отсутствовал: он сражался на стороне повстанцев. Графиня умерла спустя несколько недель после родов. Граф, так и не увидев ребенка, в октябре 1849 года был заключен в тюрьму, где провел много лет. После подавления революции положение венгерских дворян в этих краях стало шатким – среди местных крестьян продолжались брожения. Обитателям замка пришлось бежать в столицу вместе с маленькой графиней, для чего пришлось предпринять опасное путешествие в карете, занявшее целую неделю. Главный садовник Гершлагер, создатель этого великолепного парка, и его молодая жена бежали вместе со всеми. У них не было своих детей, а они так мечтали о ребенке. И вот Олимпия Димитреску отдала им свою дочь. Якобы свою. В тех обстоятельствах совершить подмену представлялось делом легким и безопасным. В новом окружении толком никто не различал двух младенцев. Оба были в возрасте нескольких недель, без ярко выраженных отличий. Кто бы заподозрил подмену, кто смог бы что-то доказать? Графиня, ведь так все и было, признайтесь?»
«Именно так, господин Дагоберт, и я восхищаюсь вашей проницательностью. Но как вы представляете дальнейшее развитие событий?»
«Честно говоря, графиня, я еще не составил четкого плана. Сначала мне хотелось познакомиться с вами. И вы, графиня, расстроили мои планы. Я готовился к борьбе, а вы меня обезоружили. Думаю, мое расследование окажется в надежных руках, если я положусь на вашу мудрость и доброту».
«Благодарю вас за столь лестное мнение, дорогой господин Дагоберт, а теперь, надеюсь, я смогу еще и назвать вас своим добрым другом. Поверьте, я не намерена уклоняться от справедливых обязательств. Изложите ваши предложения, и я по мере сил пойду вам навстречу. Прошу иметь в виду лишь одно: я старуха. Не делайте меня на склоне лет центром всеевропейского скандала. Я прошу об этом не только ради себя, но и ради чести семьи. Имя Адорианов пользуется уважением во всей империи. Я не хочу, чтобы его смешали с грязью, равно как и не желаю быть изгнанной с позором. Все остальное – на ваше усмотрение».
«Мне, пожалуй, не нужно заверять вас, графиня, что я и не помышлял о чем-то подобном. Моим клиентам, не подозревающим об истинном положении дел, вряд ли пойдет на пользу затяжной судебный процесс. Им не нужен дворянский титул. Мать – вдова пастора, которой вряд ли придет в голову мысль кичиться своим графским происхождением. Сын – типичный пасторский сын, который все равно не сможет настолько переменить свою жизнь, чтобы стать графом. Он часовщик».
«Странно, что именно часовщик!»
Мы поняли друг друга без слов. В этот момент мы оба подумали о тех деревянных часах под стеклянным колпаком.
«Он способный человек и добьется своего, – продолжал я. – Все, чего я хочу, – немного облегчить им жизнь».
«Об этом можно договориться, господин Дагоберт. Я вас внимательно слушаю».
«Один, возможно, неделикатный вопрос, графиня, но вы не поймете меня превратно. Я не знаю вашего финансового положения».
«Можете считать его благополучным, – ответила она с улыбкой, – даже очень благополучным. Но есть определенные ограничения. Вот как обстоит дело. Сорок лет я пользуюсь доходами с родового состояния. Как видите, я веду затворнический образ жизни и трачу не более десятой их части. Оставшаяся сумма ежегодно делится на три равные части. Одна часть идет на приумножение родового капитала. Я хочу, чтобы он не только сохранился, но и приумножился».
«Совершенно справедливо».
«Вторую часть жертвую церкви на благочестивые и благотворительные цели. Это тоже не подлежит изменению. Я связана обетом».
«А третья?»
«Третья – моя тайна. Вы, господин Дагоберт, первый и единственный, кому я ее открою. Сорок лет я жила в этой роскоши почти как преступница, с нечистой совестью. Вины на мне нет, но я стала соучастницей, ибо знала правду и молчала. Я всегда ждала того дня, когда меня прогонят прочь, и не хотела тогда впасть в нищету или зависеть от чужой милости. На этот случай я тайно откладывала деньги. Я имела на это право: они были честно сэкономлены. Вот эти сбережения, хотя слово „сбережения“, конечно, господин Дагоберт, не надо принимать буквально, теперь в нашем распоряжении».
«Хорошо, тогда мы можем перейти к обсуждению конкретных предложений. Я хочу обеспечить той женщине безбедную старость. Четыре тысячи марок в год избавят ее от забот. Скажите, графиня, найдется ли у вас сто тысяч марок для обеспечения этой ренты?»
«Да, господин Дагоберт, найдется и больше».
«Я еще не закончил. Нужно позаботиться и о молодом человеке. У него серьезные деловые планы, к тому же он страстно влюблен. Если мы поможем ему встать на ноги, то сделаем его счастливейшим из смертных. Я предлагаю выделить и ему сто тысяч марок».
«Я не против и более щедрой помощи, господин Дагоберт, потому хочу добавить такую же сумму в качестве свадебного подарка. Но последняя сумма не должна идти в дело. Она должна быть вложена исключительно в обеспечение будущей семьи».
«Тысяча благодарностей, графиня. Будьте уверены, ваши условия будут выполнены самым тщательным образом. Я позабочусь об этом».
«Еще одно замечание, господин Дагоберт. Я не знаю ваших подопечных и не хочу знакомиться с ними по вполне понятной причине, но чувствую себя перед ними обязанной. Мои сбережения не исчерпаны сегодняшними распоряжениями и будут пополняться, пока Бог сохраняет мне жизнь. Вы должны сообщить мне имена и адреса ваших клиентов, чтобы я могла распорядиться накопленным в их пользу».
Я понял, что больше у меня нет причин скрывать эти имена. Я достал доверенность, выданную и подписанную Родевальдами, и отдал ее графине, заметив, что здесь она может найти необходимые имена и адрес. Я решил оставить документ ей на тот случай, если она пожелает сделать новые распоряжения.
Графиня села за письменный стол и заполнила соответствующие бумаги согласно нашей договоренности.
Дело было закончено. Я горячо поблагодарил графиню и, прощаясь, поцеловал ей руку. Она заверила меня, что я всегда буду желанным гостем в ее доме.
У ворот меня ожидала графская карета. Я вернулся к управляющему – своему другу и товарищу по охоте, и тепло распрощался с ним. Затем без остановок я добрался до Вены, где предъявил письменное распоряжение графини, которое было немедленно исполнено. После всего этого я, не скрывая радости, отправился в Ротхоф, желая лично сообщить матери с сыном о результатах моих усилий.
Здесь я счел необходимым проявить осторожность. Требовалось все продумать, поскольку я хотел обезопасить себя от возможных упреков. Во время встречи с Родевальдами я объяснил, что мне удалось выйти на след, но особые обстоятельства не позволяют мне сообщить им или кому-либо еще подробности. Действительно, речь идет о значительном состоянии. Я не считаю, что через суд можно будет чего-то добиться. Если они думают иначе, то могут передать дело адвокату. Но тот должен будет сам искать следы, а от меня он не получит никакой информации. Сомнительно, что он сможет повторить мое расследование, еще сомнительнее, что он выиграет процесс. А уж что процесс затянется на годы и потребует больших денег – это точно.
Родевальды и слышать не захотели о том, чтобы обращаться в суд.
«Тогда мне остается только сообщить вам о соглашении, которое я заключил, пользуясь предоставленными мне полномочиями. Думаю, вам стоит его принять, хотя не знаю, будете ли вы довольны. Что вы скажете, если я сообщу вам, что привез десять тысяч марок? Сочтете ли вы себя удовлетворенными?»
«С десятью тысячами марок в руках я – маленький король!» – воскликнул молодой Родевальд с крайним воодушевлением.
«Это просто дар небес!» – добавила его растроганная мать.
Теперь я мог быть спокоен. Я лишь попросил не задавать больше вопросов и начал отсчитывать деньги. Должен сказать, сударыня, у них глаза полезли на лоб, когда счет затянулся. Я взял у них расписку в получении трехсот тысяч марок и отослал ее графине.
После всего я сразу вернулся в Вену. В Шевенинген я уже безнадежно опоздал. Вы, сударыня, уже перебрались в Швейцарию. Я решил, что мне, пожалуй, тоже необходимо немного отдохнуть. Ведь за последнее, сравнительно короткое время я преодолел более трех тысяч километров. В Санкт-Гильгене на берегу Аберзее я наконец позволил себе желанный отдых. Думаю, сударыня, он был заслуженным. Надеюсь, вы мной довольны?
Госпоже Виолет лишь оставалось взять его за руки и признать, что именно в таких поступках и проявляется самая суть Дагоберта!