За столом в доме Грумбахов снова собрались трое: хозяин дома, его очаровательная супруга госпожа Виолет и старинный друг семьи Дагоберт Тростлер. Лакей в белоснежных перчатках уже разливал суп, как вдруг в соседней комнате раздался телефонный звонок. Повинуясь едва заметному взгляду хозяина, слуга направился к аппарату и уже через несколько секунд вернулся:
– Господину Тростлеру телефонировала госпожа Мейер, просила передать, что дело очень срочное!
Хозяйка улыбнулась, но тут же испуганно нахмурилась. Улыбнулась она потому, что сразу поняла смысл странной фразы: ей было известно, что доктор Вайнлих, работающий в полиции, и Дагоберт использовали этот позывной, когда им требовалось немедленно конфиденциально связаться. А испугалась потому, что сразу сообразила: мирному застолью, которого она, как всегда, ждала с нетерпением, пришел конец. Наверняка речь идет о каком-то новом детективном деле, и если так, то Дагоберта удержать не удастся. Его «профессия», его «занятие», его хобби были для него важнее всего другого.
И действительно, услышав о звонке «госпожи Мейер», он тут же встал, отложив салфетку.
– Но, Дагоберт, – взмолилась хозяйка, – человек ведь должен принимать пищу, даже если у него есть важные дела!
– Разумеется, госпожа Виолет, человек должен принимать пищу, но необязательно именно в тот момент, когда есть важные дела.
– Да полно вам! Что там могло случиться? Опять какой-нибудь взломщик? Если его уже поймали, то он от вас никуда не денется, а если нет, значит, поймают через пять минут. Разве это так важно?
– В моем деле, сударыня, никогда нельзя заранее знать, что окажется важным. Но ясно одно: мне нельзя терять ни минуты.
Дагоберт был в этих вопросах непреклонен.
По настоянию хозяйки он торопливо пообещал ей, как всегда, рассказать обо всем в мельчайших подробностях, а затем ринулся вниз по лестнице, вскочил в свой автомобиль и через пять минут уже был в кабинете доктора Вайнлиха, который встретил его с особой любезностью.
– Вы знаете, Дагоберт, – начал он после сердечного приветствия, – что вы для меня значите! Вы моя последняя надежда. Вы, если позволите, моя последняя стрела в колчане; опора в тех ситуациях, когда уже неясно, что делать дальше.
– Я недостоин подобных комплиментов, доктор! Вы всегда находите верное решение.
– Вы слишком добры ко мне! Но если бы я мог быть везде одновременно! К сожалению, у нас опять приключился маленький казус.
– О чем идет речь?
– Об убийстве.
– Ничего себе! Я бы сказал, что казус довольно серьезный.
– Я не это имел в виду. Вы же знаете мою вечную проблему…
– А-а-а! Речь опять пойдет о почтеннейшем докторе Тадеусе Риттере фон Скрински?
– Именно. Вчера ночью меня не было в Вене: пришлось разбираться с бандой фальшивомонетчиков в Санкт-Пёльтене. А так я заранее распорядился, чтобы меня будили при любом убийстве. Вам ведь не нужно объяснять, дорогой друг, как важна первая фиксация обстоятельств преступления. Но в этот раз дело досталось Скрински, и мой несчастный коллега наверняка опять все провалит.
– Да как его еще не уволили!
– Сам не понимаю. Он даже продвигается по службе быстрее меня. Когда я был еще полицейским советником, он уже имел звание обер-комиссара. Так вот… Завтра весь город будет говорить только об этом громком деле. Пока я задержал выход новости в вечерних газетах, но Скрински уже поручено спасать честь нашего ведомства. Вот будет зрелище! Ну скажите сами, разве я могу не обратиться к вам за помощью?
– Я к вашим услугам. Рассказывайте все, что знаете, но, пожалуйста, прежде чем начать, распорядитесь принести мне что-нибудь поесть, а то я умру с голоду на месте, а от мертвого Дагоберта вам ведь никакого проку.
Доктор Вайнлих отдал соответствующие распоряжения. Дагоберт устроился поудобнее, склонил голову с непослушным хохолком волос и приготовился внимательно слушать рассказ Вайнлиха.
– Вы знаете Зензенгассе? Одним своим концом эта улица вливается в бурлящий городской поток, другой же ее конец является самым тихим и малолюдным местом Вены, особенно ночью. Дело в том, что лишь в ее начале, у Верингерштрассе, одной из главных артерий города, стоят несколько домов, а дальше по всей ее протяженности тянутся высокие глухие стены. Улица пролегает между обширными парковыми территориями. С одной стороны территория Венской общей больницы, а с другой – «Башня дураков»[70] и морг. Сами здания расположены в глубине садов и с улицы почти не видны. Ночью по Зензенгассе не ходит никто, кроме тех, кому это действительно необходимо.
– Я знаю это место. Оно из тех, про которые говорят, что там можно быть убитым средь бела дня.
– Так и случилось. Только не днем, а в два часа ночи. Учтите, что у нас в полночь гасится каждый второй фонарь, и вы представляете, как выглядит улица в такой час.
– Могу себе представить. Продолжайте.
– Вот там на проезжей части, ближе к стене, окружающей территорию Венской общей больницы, и было обнаружено мертвое тело.
Дагоберт поднял взгляд.
– На месте преступления нет следов предшествующей драки? Может быть, кто-то слышал звуки борьбы?
– Ничего подобного. Кругом стояла мертвая тишина.
– Странно!
– Да, очень странно, и, вероятно, для нас этот случай будет иметь серьезные последствия. Только представьте, какой поднимется шум: на улице, практически в центре города, убивают человека, а полиция опять ничего не может выяснить!
– Расскажите подробнее, Вайнлих!
– Я остерегусь. Криминалисту вашего уровня – не отмахивайтесь, я знаю, о чем говорю, – лучше вообще ничего не рассказывать. Или мне напомнить вашу же теорию психологии свидетельских показаний? Ведь я сам все знаю из вторых и третьих уст. Не исключено, что мне что-то передали неточно или я неправильно понял какую-то деталь. Далее, не исключено, что я, пусть и ненамеренно, могу внушить вам своим рассказом какое-то субъективное и, возможно, ошибочное мнение. Подобного следует избегать. Вы должны узнать голые факты: ничего, кроме того, что зафиксировано в протоколах.
– Отлично. Не хотите ли вызвать сюда доктора Скрински с его протоколами?
– Я подумал, что вы предпочтете вести расследование самостоятельно, хотя согласен – для начала неплохо будет выслушать мнение Скрински. Конфликта интересов опасаться не стоит, этот самовлюбленный болван никогда не выйдет на правильный след.
Когда вошел доктор Скрински, как раз принесли заказанную для Дагоберта еду. Он извинился и попросил разрешения утолить голод в присутствии детективов.
– Господин обер-комиссар, – начал Дагоберт, приступая к трапезе, – вы знаете о моей слабости к интересным уголовным делам. Я испросил разрешения у моего глубокоуважаемого друга, вашего коллеги обер-комиссара Вайнлиха, немного поучаствовать в расследовании.
– Господин Дагоберт, – с величайшей учтивостью ответил Скрински, – я знаю, что вы являетесь одним из наших самых преданных друзей, и мы уже не раз бывали вам премного обязаны.
– Я, разумеется, ни в коем случае не стану вам мешать. Просто хочу немного потренироваться. В нашем деле, как вы знаете, важно постоянно держать себя в форме.
– Конечно, господин Дагоберт.
– Успех дела будет, разумеется, целиком вашим, господин обер-комиссар. При вашей всем известной проницательности оный, несомненно, не заставит себя ждать.
– Я тоже считаю, что вскоре уже смогу похвалиться результатом, – Скрински скромно поклонился. – Дело непростое, но я не пропустил ни одной улики, и, думаю, не будет преувеличением сказать, что я уже напал на верный след.
– Тем лучше! А теперь, господин обер-комиссар, к делу!
Доктор Скрински зачитал первый протокол, основное содержание которого сводилось к следующему: «23 февраля около двух часов ночи районный патрульный № 1478 Каетан Вендтленер обнаружил на Зензенгассе (в IX округе) лежащего на проезжей части мужчину. Патрульный попытался привести его в чувство, но безуспешно, и подал сигнал о помощи, вызвав представителей Венского добровольного общества спасения[71]. Через восемь минут прибыла карета скорой помощи. После краткого осмотра врач констатировал смерть и уведомил о случившемся комиссариат Шоттенринг. На место происшествия была немедленно направлена следственная группа, которая провела первичный осмотр тела. Судя по одежде, покойный принадлежал к обеспеченному сословию. При нем были найдены документы, в частности студенческий билет, позволившие установить личность. Потерпевшим оказался Эрих Пухта, студент-медик VIII семестра, уроженец Филлаха в Каринтии, проживавший по адресу: IX округ, Лазаретгассе, 17. Рядом с жертвой был найден цилиндр со вмятиной и следами запекшейся крови. При осмотре тела полицейский врач доктор Робичек обнаружил на темени жертвы рану. Иных повреждений на теле найдено не было. Эти данные позволяют предположить, что смерть наступила в результате сильного удара тупым предметом. Тело было направлено в судебно-медицинский институт для установления точной причины смерти».
– Хорошо. Вскрытие уже проводили? – спросил Дагоберт.
– Да, – ответил обер-комиссар, – у меня имеется и протокол вскрытия.
– Прошу зачитать.
– Боюсь только, господин Дагоберт, что это может вам несколько помешать… во время еды…
– Пустяки! Читайте!
Скрински зачитал протокол, где медицинское заключение в целом совпадало с полицейским отчетом. Дойдя до подробного описания внутренних органов, он спросил, надо ли продолжать.
– Есть что-то необычное? – поинтересовался Дагоберт.
– Ничего особенного: сердце в норме, печень слегка увеличена, зернистая, с признаками жировой дегенерации…
– Студент… Видно, злоупотреблял алкоголем.
– Совершенно верно, господин Дагоберт. Вероятно, наследственная предрасположенность. Я уже запросил данные о семье потерпевшего, телеграфировав в полицию Филлаха. Это оказалось весьма состоятельное семейство. Но все – заядлые алкоголики.
– Мои поздравления, господин обер-комиссар! Восхищен оперативностью, с которой вы так быстро все это выяснили. Я знал, что на вас можно положиться. Не сомневаюсь, что вскоре смогу поздравить вас с полным успехом.
– Вполне возможно. У меня имеется зацепка.
– Тем лучше, не упускайте ее!
– Ни за что. Скажу вам прямо: преступник уже, считай, схвачен!
– Превосходно! Я даже не стану выпытывать подробности.
– И правильно. Вы сами лучше меня знаете, что секретность – залог успеха. Да и служебные тайны, знаете ли…
– Разумеется, я понимаю. Никаких утечек, господин обер-комиссар. Но не могу ли я взглянуть на одежду и прочие личные вещи покойного?
Доктор Скрински вышел и вскоре вернулся с большой картонной коробкой. Дагоберт тщательно осмотрел ее содержимое, попутно делая краткие замечания:
– Дорогой костюм, явно был заказан у хорошего портного. Рубашка с пришитыми, а не на пуговицах, воротничком и манжетами. На прачке он точно не экономил. Фетровый цилиндр – ага, Хабиг[72], значит, стоил не меньше десяти гульденов. Прекрасно заметен след от удара… Особенно радует, господин обер-комиссар, что этот след так замечательно сохранился. Он еще многое нам поведает. В бумажнике среди прочего найдены сто сорок крон. Студент, у которого за неделю до конца месяца еще остается в кармане сто сорок крон, достоин уважения! Вот и пестрая студенческая ленточка. Молодой человек был «вандалом»[73]. Вы уже наводили справки по этому поводу, господин обер-комиссар?
– Считаю это излишним, господин Дагоберт. Я не могу себе позволить распыляться. У меня есть верный след, и, раз уж я его нашел, ничто не заставит меня свернуть с дороги.
– Это замечательно! Продолжайте в том же духе, господин обер-комиссар, и вас ждет блистательная слава. А это что такое? Совсем не вяжется с остальными находками. Золотой лорнет на длинной ручке, изящная работа, но он… дамский? Как он тут оказался?
– Видите ли, господин Дагоберт, – ответил доктор Риттер фон Скрински, с трудом сдерживая самодовольную улыбку, – этот предмет, что кажется вам столь неуместным, абсолютно точно является собственностью жертвы. Взгляните-ка повнимательнее. На нем имеется гравировка «Э. П.». Это инициалы убитого. Кроме того, его нашли с этим лорнетом в руке.
– Вы хотите сказать, что он рассматривал своего убийцу в лорнет, пока тот наносил смертельный удар?!
– Я сообщаю лишь то, что подтверждено фактами и запротоколировано. При первичном осмотре тела было обнаружено, что в правой руке жертвы зажат лорнет, а обрывок тонкой венецианской цепочки от него обвивает запястье.
– Каюсь, господин обер-комиссар, я побежден и охотно признаю, что мне с вами не тягаться.
Скрински поклонился, не скрывая улыбки, и спросил, может ли он теперь удалиться и забрать улики.
– Все забирайте, только оставьте нам цилиндр и лорнет, если это не помешает вашей работе.
– Нисколько, господин Дагоберт. Как раз эти два предмета мне больше не понадобятся.
Когда Скрински вышел, доктор Вайнлих спросил:
– Ну, что скажете?
– Думаю, дело очень сложное. Взгляните на ситуацию: человека находят мертвым ночью на улице. Ни души вокруг. Никто не утруждает себя поиском следов. Прошел уже целый день, а нам приходится довольствоваться лишь сухими протоколами.
– Действительно, Дагоберт, жаль, что вам не удалось оказаться на месте преступления сразу. Но моей вины тут нет, поскольку я был в отъезде. Зато сейчас я могу предоставить вам возможность осмотреть тело жертвы. Хотите?
– Сейчас? После того как анатомы поработали над ним своими скальпелями, в этом нет смысла. Боюсь, что мы столкнулись с трудной загадкой.
– Удивляюсь, Дагоберт. Впервые вижу вас столь обескураженным.
– Вы ошибаетесь, дорогой друг. Я не обескуражен, а просто смотрю на вещи трезво. Посудите сами… Мы осмотрели вещи убитого. Уже хорошо. Они «рассказывают» свою историю и позволяют сделать определенные выводы. И вдруг мы сталкиваемся с неожиданной трудностью, которая сбивает с толку! Вы же сами это сразу заметили, не так ли?
– Я ничего не заметил, дорогой друг, потому что не хочу ничего замечать. Я намеренно держусь от этого дела подальше. Потому что и так по уши занят другими задачами. Поэтому я сознательно избегаю всего, что может лишний раз перегрузить голову. Мне это ни к чему. Даже вникать не хочу, так что в данном случае можете считать меня полным профаном, грудным младенцем или же экспертом уровня Скрински. Я не заметил абсолютно ничего.
– Хорошо. Мне кажется, что ключом к разгадке может стать цилиндр жертвы.
– Естественно. По нему все сразу ясно как день! – саркастически заметил Вайнлих.
– Напротив. Именно этот фетровый цилиндр ставит передо мной совершенно неожиданные загадки… А вдобавок еще и этот женский лорнет! С ума можно сойти!
– Я вас не понимаю, Дагоберт. Как я уже сказал, в этом деле я – совершенный младенец.
– Головной убор… впрочем, я не должен торопиться с выводами! Не могли бы вы дать мне возможность поговорить с патрульным Каетаном Вендтленером?
Вайнлих тут же позвонил и распорядился, чтобы патрульного немедленно препроводили к нему:
– Если он на дежурстве – срочно подмените его! Он должен быть здесь через полчаса, при необходимости пусть возьмет фиакр.
К счастью, разыскиваемый патрульный как раз находился в здании и явился уже через две минуты. Доктор Вайнлих сообщил ему, что тот поступает в распоряжение господина Дагоберта.
– Что вы теперь собираетесь предпринять, друг мой? – поинтересовался обер-комиссар.
– Предприму то, с чего следовало начинать. Господин патрульный окажет мне любезность и отправится со мной в моем экипаже на место преступления.
На следующее утро Дагоберт решил снова навестить доктора Вайнлиха, но не застал его на месте. Тот снова был в разъездах в связи с делом фальшивомонетчиков, которое уже успело спровоцировать всеобщую панику. Лишь через день, в воскресенье, Дагоберту удалось застать своего друга на службе.
– Ну что? – напряженно спросил обер-комиссар. – Есть хорошие новости? Они нам сейчас крайне нужны.
– Не сомневаюсь. Все пошло так, как я и предполагал: всех обуяло возмущение, газеты подхватили сенсацию, она стала пищей для развернутых репортажей.
– Увы, так и есть. Убийство стало главной темой дня, и сейчас все, что с ним связано, полностью завладело общественным мнением. В передовицах беспрерывно мусолят этот случай, который стал для акул пера отличным поводом, чтобы в очередной раз начать продвигать свои так называемые общественно значимые идеи вроде: «Так жить нельзя! Наша полиция никуда не годится! Нужны срочные реформы, чем радикальнее, тем лучше! Надо принять решительные меры!» и так далее. У нас в управлении все уже на нервах, все потеряли голову от этой свистопляски.
– Я, уважаемый доктор, тоже считаю, что нужно что-то предпринять, дабы унять волнения, иначе они могут нам серьезно навредить.
– Но как? Мы же не можем объявить, что преступник уже пойман, если это неправда. Это лишь ухудшит ситуацию.
– Я не это имел в виду и хотел предложить другой выход. Но сначала скажите, может, Скрински что-то выяснил?
– О, Скрински – единственный человек, который не потерял голову.
– Ему это не грозит.
– Да уж. Он – как скала среди бушующего моря и гордо возвышается над всеми с победной улыбкой. Знаете, он ведь даже уже арестовал преступника!
– Неужели?!
– Да, и нашел орудие убийства.
– Орудие убийства интересует меня даже больше, чем преступник!
– Вы же знаете, что я думаю о его выводах!
– Но ведь иногда и слепая курица зернышко найдет! В любом случае это избавило бы нас от лишней работы. Может, и правда случилось чудо. Что, преступник уже в тюрьме?
– Его доставили час назад. Хотите его увидеть?
– Пока нет. Расскажите, господин обер-комиссар, о том, что вам известно.
– Дело было так. Скрински заинтересовался домоправителем[74] Эриха Пухты.
– Венские домоправители редко бывают убийцами. Обычно они, скорее, доверенные лица полиции.
– Скрински провел у него обыск и нашел две спортивные булавы.
– Целых две булавы! Это уже перебор. Обычно для таких целей хватает одной. Какая роскошь! А мотив? Ведь ничего же не украдено. Даже если грабителя и спугнули, в такой темноте он спокойно мог бы вернуться за бумажником. Убийство из ненависти или мести тоже кажется маловероятным. «Вандал», да еще, что уже является плеоназмом[75], алкоголик. Для домоправителя он желанный и выгодный клиент. Не забывайте, что, возможно, тот не раз помогал ему добраться до квартиры. Такие услуги щедро оплачиваются, и домоправитель, скорее всего, получал свою мзду регулярно.
– Дело не только в этом. Подозреваемый может подтвердить свое алиби, и я ему верю. Он утверждает, что был на ночном дежурстве, и называет жильцов, которым открывал ворота в неурочное время. Их еще не допросили, но я не сомневаюсь, что они полностью подтвердят его слова. Но перейдем к дубинкам!
– Ах да, спортивные булавы! Я заинтригован.
– Вот они.
Доктор Вайнлих развернул чистую бумажную упаковку с логотипом известного спортивного магазина и извлек две большие булавы, какие часто используют на тренировках. По словам домоправителя, их заказал сам Пухта накануне убийства, но передать их ему не успели. Доктор Скрински считает, что смертельный удар нанесен одной из них.
Дагоберт бегло осмотрел булавы и усмехнулся:
– Уверяю вас, домоправитель вне подозрений. Если хотите мне польстить, доктор, прикажите его немедленно освободить, даже не выслушивая моих доводов. Если не доверяете – пожалуйста, готов предоставить доказательства.
– Одну минуту, Дагоберт! Приказ об освобождении уже подписан. – Вайнлих продемонстрировал лежащую на столе бумагу. – Я убедил Скрински, что для следствия полезнее отпустить подозреваемого и тайно за ним понаблюдать. Вдруг он выведет нас на сообщников. Но сначала допросим свидетелей, которые могли бы подтвердить алиби. А теперь с удовольствием выслушаю ваши доводы.
– Судите сами. Во-первых, упаковка. – Дагоберт аккуратно снял обертку. – Она почти не помята, хотя ее и несколько раз снимали. Уверен, убийца не стал бы так бережно обращаться с ней. Во-вторых, сами булавы. Их две штуки! Или вы полагаете, домоправитель планировал столько убийств, что одна булава сразу износилась бы? Преступник не станет покупать орудие убийства в двойном экземпляре, да еще и в фешенебельном магазине на Кёртнерштрассе. К тому же это модные тренировочные модели, о них знают только спортсмены.
Доктор Вайнлих рассмеялся:
– Убедительно! Но допустим, булавы случайно оказались у него. Скажем, их действительно заказал Пухта. Разве домоправитель не мог воспользоваться одной из них?
– Теоретически да. Но есть и более веские доводы, которые позволяют выдвинуть иную версию событий. Теперь мы переходим к главному, к тому пункту, который для меня, впрочем, представляет и главную трудность. Позвольте мне рассказать вам все по порядку. Вместе с Вендтленером мы отправились на место преступления. Вы правильно заметили, что искать улики уже поздновато. Я не питал напрасных иллюзий и действительно не нашел того, что все же надеялся обнаружить. Что именно – об этом позже. Но вот что показалось мне интересным. На проезжей части мое внимание привлек слой рассыпанного по брусчатке то ли песка, то ли земли. Вот в этом мешочке я принес его образец. Сейчас я разотру эту субстанцию пальцами и высыплю немного частиц на свою шляпу, чтобы у нас был темный фон. А вот мой карманный микроскоп. Он дает только шестидесятикратное увеличение, но показывает все очень хорошо и четко. Видите? Если сравнивать частицы с головного убора жертвы с моим образцом, то видно, что состав идентичен: глина, песок, кварц. Я не стану доказывать очевидное – что убийство произошло именно там, где нашли тело. Место для преступления было самое подходящее, ведь не станешь же тащить труп через весь город. Если бы преступник был на это способен, то уж, наверное, предпочел бы воспользоваться удобным случаем, чтобы вообще избавиться от тела. Но вот что важно: следов песка на шляпе Пухты довольно много. Значит, если орудие убийства – дубинка, она должна быть сильно испачкана. А они, – Дагоберт указал на безупречно чистые булавы, – новехонькие: ни царапин, ни потертостей. Лак не поврежден, значит, их не мыли. Эти булавы не могли оставить такие следы.
– Доказано блестяще, но что это нам дает?
– Я еще не закончил. Пока лишь устранил из уравнения домоправителя и спортивные булавы. Дело действительно запутанное. Вот посмотрите, что я принес для еще одного эксперимента. – Дагоберт выложил на стол жесткий фетровый цилиндр, полностью идентичный головному убору Пухты. – Сейчас я ударю по нему кулаком. Вот! Теперь взгляните на след: он небольшой и овальный. Иначе и быть не может. А теперь обратите внимание на цилиндр убитого. След гораздо больше – и не столь глубокий. Понятно, что это не булава, ее мы уже отмели. Я затрудняюсь определить то «тупое орудие», которым был нанесен удар.
– Вы правы, Дагоберт. Будь я менее ленив, возможно, и сам обратил бы на это внимание.
– Дубина не подходит, топор тоже – его обух гораздо меньше по площади. Молоток? Деревянный молот таких размеров возможен, но такой предмет обязательно привлек бы чье-нибудь внимание.
– Верно. Нам все еще не хватает орудия преступления.
– Еще нюанс: следы на шляпе указывают на то, что орудие убийства было испачкано. Но в ту ночь стоял легкий морозец, так что песок, про который я уже упоминал, не мог быть липким. Даже если бы орудие волочили по земле, песок не прилип бы к нему настолько обильно.
– Я об этом не подумал, но это логично.
– Понимаете теперь мое отчаяние? Я собрал улики, но сделал второй шаг, не разобравшись с первым. Постыдная ситуация!
– Первый шаг – самый важный. Что толку в десяти шагах в неверном направлении?
– Как у Скрински. Лишь один инструмент мог оставить подобный след, но его использование совсем уже невероятно предположить.
– И что же это, Дагоберт?
– Баба, дорогой обер-комиссар.
– Простите?
– Так называется двуручная трамбовка для укладки гранитной брусчатки. Ее круглый торец полностью совпадает со следом на шляпе, а также это может объяснить наличие следов песка. Но… – Дагоберт усмехнулся, – Убийца должен был бы иметь в своем распоряжении стремянку, какую обычно используют маляры. Он установил бы ее на Зензенгассе, взобрался бы на нее, вооруженный бабой, затем попросил бы свою жертву правильно встать и не двигаться, а потом хорошенько врезал бы ею по черепу несчастного. Способ столь же замысловатый, сколь и маловероятный.
– Итак, мы вернулись туда же, откуда пришли. Но что же нам делать, Дагоберт? Что-то нужно предпринять, общественность слишком возбуждена!
– Теперь я перехожу к своему предложению. Мы пока ничего не знаем и, возможно, еще долго ничего не узнаем. Ибо, хотя я еще не потерял надежды, но уже осознал, что это трудное дело и расследование может затянуться. Мы не знаем, имеем ли мы дело с запланированным убийством или с непредумышленным лишением жизни. Лично я склонен предположить непредумышленное убийство. Но есть и другие варианты. Пухта мог погибнуть в результате несчастного случая или покончить с собой.
– Однако две последние возможности представляются мне очень сомнительными, Дагоберт.
– И мне тоже, дорогой друг. Но мы все же должны принять во внимание и их тоже. Вот, например, несчастный случай – ему на голову упал цветочный горшок с третьего или четвертого этажа какого-нибудь дома. Этим можно было бы в достаточной мере объяснить след на шляпе. Я знаю, что вы хотите сказать. Там нет таких высоких домов, и при переломе костей черепа человек не уходит спокойно дальше, а падает мертвым на том же самом месте. При этом нигде не было обнаружено ни разбитого цветочного горшка, ни следов садовой земли.
– На шляпе или на одежде тоже должна была остаться земля!
– Разумеется. Соответственно, я тоже полностью отбрасываю это предположение. Существуют, правда, и другие возможности для несчастного случая. Мужчина мог быть пьян. Он мог упасть, удариться головой и получить смертельное повреждение. Я предугадываю ваше возражение, и оно обоснованно. Ни один человек, разве что акробат, не может упасть вертикально на голову.
– Остаются еще две версии. Одна – для несчастного случая, другая – для самоубийства. Студент мог как-то взобраться на высокую садовую стену, потом он либо сорвался вниз, либо совершил самоубийство, прыгнув головой вниз с высоты.
– Это уже, по крайней мере, более-менее правдоподобно.
– Я сам не верю в такую возможность, но с помощью этой версии можно успокоить чрезмерно взволнованное общественное мнение. Мое предложение таково: пусть официально объявят, что по итогам расследования стало очевидно, что вряд ли здесь имело место преступление и, напротив, все указывает на то, что господин Пухта стал жертвой несчастного случая. Такое случается – человек неудачно упал, ударился головой и умер. Я ручаюсь, что публика тут же успокоится.
– В вашей идее есть здравый смысл, Дагоберт. При всеобщей нервозности и травле полиции со всех сторон действительно невозможно спокойно продолжать работу.
– Я того же мнения. Мы ничем не рискуем. Если не раскроем дело – оно постепенно забудется. Если же преступника найдут, успех полиции от этого ничуть не станет менее громким. Можно будет заявить, что у нас имелись свои причины в интересах следствия отвлечь общественное внимание от этого дела.
– Раз уж вы взялись за этот случай, Дагоберт, я надеюсь на лучшее.
– Сделаю, что смогу.
Минуло восемь месяцев. Двадцатого октября обер-комиссар доктор Вайнлих получил письменное приглашение от госпожи Виолет Грумбах. Его ожидали на чашку чая двадцать третьего октября в шесть часов вечера.
Инициатором этого приглашения был Дагоберт, и все четверо сидевших за столом знали, что он устроил эту встречу с определенной целью, но знали также и его привычку никогда не раскрывать за столом своих замыслов, пока не удалится прислуга. Поэтому все внимание было сосредоточено на превосходном меню, а разговоры велись исключительно светские. Лишь когда после ужина все устроились в курительной комнате, оказавшись вдали от посторонних глаз, госпожа Виолет дала выход своему любопытству и нетерпению:
– Итак, Дагоберт, рассказывайте, вы наверняка что-то таите от нас!
– Разумеется, милостивая госпожа, я должен выполнить обещание, о котором вы сами, быть может, уже давно забыли. Сегодня ровно восемь месяцев с того дня, как я это обещание дал.
– Я, право, не припоминаю.
– Я внезапно покинул ваше общество двадцать третьего февраля.
– Что меня, несомненно, очень огорчило.
– Тогда вы потребовали обещания, что я расскажу вам…
– Вы действительно раскрыли это дело, Дагоберт? – с удивленным видом спросил обер-комиссар.
– Полностью. Итак, начало известно: Эриха Пухту нашли мертвым с размозженным черепом. Наш общий друг Скрински сразу повел расследование по ложному пути, а в обществе поднялось волнение, которое успокоилось, лишь когда смерть студента объявили несчастным случаем, а не преступлением. Но это был не несчастный случай.
– Значит, все-таки убийство!
– Терпение, милостивая госпожа! Осмотрев вещи покойного, я обратил внимание на два предмета. Студенческая ленточка указывала, что Пухта состоял в корпорации «вандалов». Как старый член «алеманов», я легко сошелся с «вандалами» и даже был приглашен на траурный саламандр[76] в память усопшего брата. Выяснилось, что в ту трагическую ночь тоже состоялась пирушка, после которой Пухта отправился домой в сопровождении Роберта Германа по прозвищу Моппи. Оба были изрядно пьяны. Герман смутно помнил, что они расстались на Зензенгассе, потому что Пухта почему-то (причина выпала из памяти собутыльника) наотрез отказался идти дальше. Несчастье случилось через несколько минут после их расставания. Здесь след обрывался.
Я оставил эту линию и взялся за другую. Среди вещей Пухты оказался изящный золотой лорнет необычной формы. На нем были выгравированы инициалы Э. П., но я не мог поверить, что это его лорнет. Это был явно дамский аксессуар – с длинной ручкой, изящно украшенный в стиле рококо…
– Дагоберт! – воскликнула госпожа Виолет. – Неужели?..
– Точно так! Но успокойтесь, сударыня, вас ждет еще много удивительного. С таким предметом «вандал» выглядел бы странно, тем более что все остальные вещи Пухты были вполне уместны. Меня смутили два обстоятельства: лорнет нашли у него не в кармане, а в руке – тонкая золотая цепочка, обвилась вокруг запястья. Во-вторых, в то время как все вещи пропахли табаком и алкоголем, от лорнета исходил едва уловимый аромат шипра. Это определенно был шипр. Я немного разбираюсь в парфюмерии. Как же лорнет оказался у него? Никто из товарищей никогда не видел его с таким предметом. Я предположил, что произошла драка, закончившаяся для Пухты смертью, и что при этом присутствовала дама, у которой он, возможно, в пылу схватки нечаянно вырвал лорнет.
Дело становилось все загадочнее. Я обратился за консультацией по поводу лорнета к знакомому придворному ювелиру Фридингеру. Осмотрев вещь, он определил, что это парижская работа и с учетом необычного дизайна такой лорнет должен стоить не менее восьмисот крон. На мой вопрос, не мог ли лорнет быть куплен у венского ювелира, он ответил, что такие вещи редко встречаются у ювелиров, чаще у оптиков. Затем добавил, что для обычных магазинов оптики этот лорнет слишком дорог. Потом ему вспомнилось, что несколько месяцев назад на Кольмаркте открылся салон «Офтальмион» для изысканной публики. Там каждый покупатель сначала проходит бесплатный осмотр у окулиста, который подбирает необходимые диоптрии линз. Возможно, лорнет куплен там.
В «Офтальмионе» меня сразу хотели направить к врачу, но я отказался, сказав, что хочу купить лорнет в подарок даме. Мне показали образцы за сто, двести и триста крон. Я выразил недовольство и потребовал, чтобы мне показали более дорогие образцы. Тогда мне услужливо предъявили более дорогие модели, среди которых оказались два точных аналога моего лорнета.
«Этот мне нравится, – заявил я. – Сколько стоит?»
После пространных объяснений мне наконец назвали цену: семьсот восемьдесят крон.
«Хорошо, – кивнул я. – Куплю, пожалуй, один из этих двух, но сначала хотел бы задать несколько вопросов. Вы кому-нибудь уже продавали такие лорнеты?»
«Только однажды, милостивый господин, – отвечал любезный продавец. – Это не массовый товар, мы заказали из Парижа всего три штуки на пробу».
«Не могли бы вы сообщить, кто купил третий экземпляр? Понимаете, я хочу подарить лорнет даме, и мне небезразлично, в чьих руках может оказаться аналогичное изделие».
«Полностью понимаю, но можете быть совершенно спокойны. У нас обслуживается только самая изысканная клиентура».
«Тем не менее! Я должен быть осторожен и хотел бы настоять на этом условии».
«По счастливой случайности могу предоставить вам точную информацию. Мы недавно как раз принимали тот экземпляр в ремонт: требовалось поправить пружину.
«Тем лучше. И что же?»
«Покупателем был барон фон Пранк. Как видите, персона с безупречной репутацией!»
«Старый барон или молодой?»
«Нет, не его превосходительство. Речь идет о молодом бароне».
«Хорошо, но ведь молодой барон не женат, да и его отец, генерал от артиллерии, тоже вдовец. Мне важно знать, в чьи руки попал лорнет. Бывает ведь, что даже у благородных господ встречаются знакомства… не совсем безупречные».
Продавец несколько нерешительно признал, что барон действительно покупал лорнет для дамы.
«Видите, у меня есть все основания быть осторожным. Возможно, удастся выяснить, кто эта дама?»
Продавец проверил свои записи, но смог лишь подтвердить, что счет был выставлен на имя барона и им же оплачен. Однако я не сдавался: «Возможно, это все же можно выяснить. У вас ведь все делопроизводство ведется очень тщательно и профессионально. В конце концов, для лорнета важны стекла. Я предполагаю, что дама приходила проверить зрение».
«Совершенно верно. Согласно моим записям, лорнет был продан двадцать второго декабря. Очевидно, это был рождественский подарок. Если вы пройдете со мной в кабинет нашего окулиста…»
В кабинете врач проверил свой журнал. Согласно записям, двадцать второго декабря он принимал: госпожу фон Конхайм, президента сената, придворного советника доктора фон Штокхаммера, коммерции советника Генриха Визингера, мисс Элси Пондичерри…
«Стойте! – воскликнул продавец. – Это она! Теперь я вспомнил! Она пришла в сопровождении барона».
Я и сам уже догадывался, что мы на правильном пути. Инициалы Э. П. совпадали. Я продолжил расспросы:
«Дама была молода?»
«Да, – ответил продавец, а врач одобрительно кивнул. – Молода и, добавлю, красива, необыкновенно красива. Я не видел никого прекраснее. У меня глаз наметанный. Вы только ничего не подумайте – она была безусловной леди».
Врач снова кивнул в знак согласия.
«В таком случае, – заметил я, – для меня больше нет препятствий. Я покупаю лорнет. Что касается стекол, не хотелось бы портить сюрприз, да и заменить их всегда можно. Ставьте те же, что и для мисс Элси Пондичерри».
Я расплатился и вышел. На тот момент я еще не совсем понимал, зачем мне эта покупка. Конечно, в моей криминалистической коллекции раритетов не хватало дамского золотого лорнета в стиле рококо с длинной ручкой, но вряд ли это было главной причиной. Я не жалел о приобретении – лорнет мог сослужить мне службу в расследовании, да и просто так мог пригодиться. А в случае если расследование зайдет в тупик, станет просто приятным сувениром.
По дороге я размышлял. Фамилия Пранк была мне знакома, хоть лично с представителями этого семейства я не встречался. Старый барон Отмар фон Пранк, генерал от артиллерии, действительный тайный советник его величества, наследственный член палаты господ, воплощение старого военного аристократа. Один факт привлек мое особое внимание… Его превосходительство барон фон Пранк держал в Центральном банке весьма солидный депозит. Благодаря дружбе с господином Грумбахом я имею отношение к управлению этим банком, что могло бы при случае послужить естественным поводом для знакомства.
Молодой барон Альбрехт Пранк несколько лет служил в драгунском полку, затем вышел в отставку. Теперь он ведет частную жизнь, увлекаясь спортом, особенно покровительствуя тяжелоатлетам, которые его боготворят. Барон усердно тренируется вместе с ними, выступает членом жюри на их соревнованиях и следит, чтобы для чемпионов всегда находились достойные призы.
Что ж, я тоже имею честь быть поклонником и покровителем тяжелой атлетики. Это давало мне повод нанести визит барону для обсуждения некоторых спортивных вопросов. Недолго думая, я направился в фамильный дворец Пранков на Реннвег. Полученная от швейцара информация повергла меня в уныние: оба хозяина, и отец, и сын, отбыли в Индию охотиться на тигров. Я поинтересовался датой и временем отъезда: двадцать третье февраля, девять часов утра. Решение о путешествии было принято внезапно, без обычных приготовлений. Это давало пищу для размышлений. В два часа ночи произошло убийство, возможно непредумышленное, к которому молодой Пранк мог иметь какое-то, пусть даже косвенное отношение, а через несколько часов последовал поспешный отъезд, больше похожий на бегство. Причем старый барон бежит вместе с сыном!
Загадка становилась все мрачнее, а мое страстное желание ее разгадать – все сильнее. Вполне логично, что я отправился в полицейское управление, чтобы раздобыть сведения о мисс Элси Пондичерри. Долго искать не пришлось: Мейбл Пондичерри, преподавательница английского из Брайтона, пятидесяти шести лет от роду, проживает с дочерью Элси, двадцати четырех лет, в Первом округе на улице Опернгассе, дом два, четвертый этаж.
Я немедленно решил подтянуть свой английский. Хоть и говорю на нем свободно, как на родном, но совершенствоваться надо всегда. Я подъехал по указанному адресу и поднялся на четвертый этаж. Дверь открыла молодая особа. Восторженный продавец из магазина оптики не преувеличил: передо мной стояла настоящая леди редкой красоты. Обычно я предпочитаю венский типаж, но такое английское очарование и утонченность… Шляпу долой! Если позволите, я бы хотел пояснить разницу…
– Нет, Дагоберт, не сейчас! – взмолилась Виолет. – Как-нибудь в другой раз. Продолжайте, я умираю от любопытства!
– К сожалению, я вновь замечаю, что мои эстетическо-философские экскурсы вызывают неприятие. Заявляю, что я глубоко оскорблен. Но надеюсь, мне все же позволено будет сказать, что ее фигура была восхитительна, и я никогда не видел такого золотистого оттенка волос, а глаза, эти глаза…
– Дагоберт!
– Ну ладно, я уже закончил. Я осведомился о миссис Пондичерри, которую мне рекомендовали, если я захочу усовершенствоваться в английской разговорной речи. Мисс Элси объяснила мне со слезами на глазах, что ее мать больна, страдает сердечным недугом. Некоторые недавние волнения значительно ухудшили ее состояние, и потому мисс Элси временно взяла на себя проведение уроков. Конечно, она не столь опытна, как мать, но с разговорной практикой, полагает, справится.
Я был достаточно бесчувствен, чтобы не слишком огорчаться такой заменой. Мы договорились о ежедневных занятиях.
Наши «разговорные практики» проходили прекрасно, и я не торопился с расспросами, чтобы не испортить дело. Я стремился завоевать доверие девушки своей полной преданностью. Проявлять эту преданность было нетрудно, ибо мисс Элси мгновенно очаровала меня и вызвала самую теплую симпатию. Что поделать: мужчина есть мужчина! Больше всего меня впечатлял легкий оттенок грусти, будто окутывающий все ее существо. Эта трогательная печаль бросилась мне в глаза при первой же встрече, и я замечал ее при всех последующих. Мисс Элси никогда не жаловалась, не говорила о себе, но не требовалось быть великим психологом, чтобы понять: какое-то недавнее болезненное переживание набросило темную вуаль на эту юную душу.
Перед ней у меня было одно большое преимущество. Я направлял разговор так, как мне нужно, а она ни о чем не догадывалась. Так я смог узнать многое, чего она, возможно, никогда бы не открыла добровольно. Кроме того, я вскоре познакомился и с ее матерью. Больная дама проводила дни и ночи, сидя в кресле, поскольку лежать уже не могла. Я часто сидел с ней рядом и беседовал. Когда боль не мучила пожилую женщину слишком сильно, она была разговорчива и охотно рассказывала про себя и про дочь, за исключением, правда, одного момента, который меня особенно интересовал.
Ее муж владел в Англии крупной фирмой, занимавшейся экспортом, и жили они в полном достатке. Однако супруг умер как раз в то время, когда дела фирмы пошатнулись. После его смерти выяснилось, что семья полностью разорена. Оставаться в прежних кругах мать с дочерью уже не могли, а потому отправились на континент и стали зарабатывать преподаванием английского.
Случалось, что мисс Элси оставляла меня наедине с матерью, когда требовалось принять других учеников или заняться хозяйством. Этой возможностью я пользовался, как мог. Миссис Мейбл легко открывала сердце, когда речь заходила о дочери. От нее я узнал причину постоянной печали мисс Элси и резкого ухудшения ее собственного здоровья. Один молодой человек из хорошей семьи, казавшийся вполне достойным и порядочным, сделал Элси предложение. Элси тоже любила его и потому с радостью согласилась. Все было готово к свадьбе, как вдруг, словно гром среди ясного неба, пришло короткое, поспешное письмо, в котором он заявлял о невозможности жениться на ней.
«Совсем без объяснений?» – изумился я.
«Без внятных, разумных объяснений. Он лишь писал, что „ему не позволяет совесть“. С тех пор его больше не видели».
«Вы не помните, в какой день пришло это письмо?»
«Я никогда не забуду этот день. Это было двадцать третье февраля».
Двадцать третье февраля! Связь между событиями точно существовала, но я все еще не мог ее нащупать. Я решил предпринять серьезный шаг. Вскоре, во время очередного урока, я как бы невзначай сказал мисс Элси, что хочу показать ей одну милую вещицу, которую недавно приобрел. Она сразу заинтересовалась, увидев изящный футляр, и я продемонстрировал ей купленный лорнет. Бедняжка смертельно побледнела, глаза ее наполнились слезами. Мисс Элси порывисто схватила лорнет – ее взгляд искал инициалы, – потом разочарованно вернула его мне.
«У меня был похожий», – сказала она, едва сдерживая слезы.
«Вы его потеряли, мисс Элси?»
«Он пропал».
«Я причинил вам боль, мисс Элси?»
«Вы тут ни при чем, мистер Дагоберт».
Мне стало стыдно, но я продолжил: «Эта вещь была дорога вам?»
«Да, очень. Но теперь это уже неважно».
«То есть вам ее подарил человек, которого вы любили?»
«Да, мистер Дагоберт, человек, которого я любила. Но теперь все кончено».
У меня не хватило духу расспрашивать дальше.
Вскоре нас постигло тяжелое потрясение. Я пришел в обычное время. Элси встретила меня со слезами на глазах. Она была очень бледна, и эта бледность еще больше подчеркивалась траурным платьем, в которое она была одета. Этим утром ее мать не проснулась. Настрадавшаяся женщина тихо ушла во сне. Ее жизненные часы остановились, маятник замер. Элси изо всех сил старалась держаться, но в конце концов слезы взяли верх. Она опустилась на стул, закрыла лицо руками и зарыдала так горько… Господа, я не из тех, кого называют мягкосердечным человеком, но тут… я не мог иначе… я положил руку на ее голову и тихо плакал вместе с ней. Я уговаривал ее, пытался утешить, но в такие моменты все слова кажутся бессмысленными, да и помогают ли они? Я собрался с силами, понял, что дела сейчас важнее слов, и взял на себя все необходимые хлопоты. Как ни была убита горем мисс Элси, ей пришлось поехать со мной, чтобы купить траурные принадлежности. Затем я организовал похороны и заказал венок. Само погребение прошло достойно. Опираясь на мою руку, Элси шла по кладбищу к могиле, где должна была упокоиться самая дорогая для нее женщина. Когда все завершилось, я отвел ее обратно в опустевший дом. Я утешал ее как мог, особенно стараясь убедить, что при любых обстоятельствах у нее найдется в моем лице верный и надежный друг и защитник. Через несколько дней я смог завести разговор о мучившем меня вопросе: как она собирается жить дальше.
«Я не вижу другого выхода, мистер Дагоберт, – сказала она, – кроме как продолжать давать уроки».
«Не согласен, – возразил я. – Послушайте, мисс Элси. Я уже обдумал этот вопрос и нашел выход. Все зависит от вашего согласия. Одна дама из высшего общества по моей просьбе согласилась взять вас в свой дом в качестве компаньонки».
«Я? Компаньонка? В моем состоянии?!»
«Эта дама знает о вашем горе, и это лишь укрепило ее решение. Вы можете быть уверены в ее деликатности и такте. Повторяю, это один из первых домов в городе».
– Вы ужасный человек, Дагоберт! – вмешалась госпожа Виолет. – Я, конечно, с радостью согласилась и ни разу не пожалела об этом, но вы и словом не обмолвились, что я могу оказаться замешана в какое-то уголовное дело!
– Я не видел необходимости тревожить вас, сударыня. Я и тогда уже был уверен, что мисс Элси не убийца.
– Она ангел, и я буду счастлива навсегда оставить ее у себя, но вам все же следовало предупредить меня!
– В первую очередь мне следовало быть осторожным и сохранить этот момент в тайне.
– Не будем сейчас спорить. Продолжайте, пожалуйста, ваш рассказ!
– В те полгода, что мисс Элси провела у вас в доме, госпожа Виолет, постепенно обретая вновь краски жизни, мое расследование застопорилось. Однако я не терял из виду Пранков. Как я уже упоминал, его превосходительство держал счет в Центральном банке. Время от времени приходили распоряжения переводить суммы в Бомбей, Йокогаму, Сан-Франциско и другие точки земного шара. Я аккуратно фиксировал эти операции, что позволило мне проследить маршрут их кругосветного путешествия. Действительно, они объехали полсвета. Судя по всему, в Японии и Китае они совершили значительные покупки, поскольку суммы переводились немалые. Последний запрос пришел из Венеции, с указанием перевести деньги молодому барону. В это же время газеты сообщили, что его превосходительство вернулся из продолжительного путешествия и явился к месту службы. В Венеции я всегда бываю с удовольствием. Чтобы избавить банк от расходов, я вызвался лично доставить деньги господину барону, воспользовавшись ближайшим экспрессом. Согласно полученной телеграмме, он ожидал меня в назначенный час в палаццо Грасси[77], где снимал апартаменты. Я знал его в лицо и нашел мало изменившимся. Разве что он стал смуглее, серьезнее и, пожалуй, мрачнее, чем прежде. Он выглядел как настоящий богатырь: высокая атлетическая фигура, густые короткие волосы, аккуратно подстриженная каштановая борода. Сначала мы завершили финансовые дела, затем я перешел к цели своего визита, признавшись, что роль курьера стала для меня лишь предлогом для частного разговора.
«Я к вашим услугам», – ответил барон любезно.
«Не знаю, известно ли вам мое имя…»
«Разумеется, – улыбнулся он в ответ, – имя Дагоберт мне знакомо и вызывает у меня самые добрые чувства».
«Я имел в виду, знаете ли вы меня как человека, заслуживающего доверия?»
«Я уверен, что Дагоберту можно доверять».
«Тогда обещаю полную откровенность со своей стороны и ожидаю от вас того же, иначе наш разговор окажется лишенным всякого смысла. Я хочу затронуть крайне деликатную личную тему. При этом даю гарантию, что против вашего желания ни единое слово из нашей беседы не станет известно посторонним».
«Говорите».
«Я не собираюсь играть роль следователя, пытающегося хитростью выведать то, о чем вы предпочли бы умолчать. Я откровенно изложу факты, которые мне известны, а уж вам решать, подтвердить мои догадки или нет. И поверьте, я руководствуюсь вовсе не желанием потешить собственное самолюбие, хотя, признаться, есть определенное удовольствие в разгадке темной тайны, да и профессиональное тщеславие никто не отменял, но главным образом я льщу себя надеждой, что откровенный разговор позволит мне оказать услугу вам и, возможно, еще одной особе».
«Ваше вступление весьма загадочно. Давайте перейдем к делу».
«Извольте. Двадцать третьего февраля, около двух часов ночи, в Вене, на Зензенгассе, был найден мертвым молодой человек. Вижу, вам тяжело об этом слышать, господин барон, но полагаю, что в интересах всех сторон нам следует обсудить это спокойно и откровенно. Случай вызвал чрезвычайный резонанс. Полиция оказалась совершенно беспомощна. Я дружу с обер-комиссаром уголовного розыска. От него и узнал подробности. Дело меня заинтересовало, поэтому я начал собственное расследование. Замечу, что я не состою на службе в полиции и не обязан сообщать им о своих результатах. Добавлю также, что официальное расследование полностью зашло в тупик, все спущено на тормозах, и если не подтолкнуть следствие извне, то, вероятно, дело никогда не будет раскрыто».
«Что, возможно, и к лучшему».
«Это еще вопрос, господин барон! По моей инициативе официально распространили версию о несчастном случае. Это успокоило взбудораженное общественное мнение, и теперь инцидент забыт. Но мое расследование не было бесплодным».
«Что же вы выяснили?»
«Начну с главного: вы, господин барон, имеете самое непосредственное отношение к этому трагическому происшествию!»
«Как вы к этому пришли, господин Дагоберт? Можете это доказать?»
«Иначе я не стал бы делать подобное заявление. А как я пришел к этому выводу? Моя история очень коротка. В указанный день, в указанный час у вас было столкновение со студентом-медиком Эрихом Пухтой. В результате этой встречи молодой человек остался лежать на мостовой. Через несколько часов вы в сопровождении вашего отца отправились в кругосветное путешествие. Это путешествие было бегством и говорит против вас».
«Все это строится на предположении, что убийца – я. Но как вы докажете мою вину или хотя бы факт моего присутствия на месте преступления в роковой час?»
«Вы непременно были там. Иначе как бы рука молодого человека могла запутаться в цепочке золотого дамского лорнета?»
«Его нашли?!»
«Да. Как я и сказал, в руке погибшего. На лорнете были инициалы Э. П., поэтому полиция без колебаний приняла его за собственность Эриха Пухты. Но мы-то с вами знаем правду. Мы знаем, что вы купили этот лорнет двадцать второго декабря на Кольмаркте за семьсот восемьдесят крон, и что несколько недель спустя вы относили его туда же для починки пружины, и что накануне трагедии забрали его. И мы точно знаем, что инициалы выгравированы не в честь Эриха Пухты, а в честь Элси Пондичерри».
«Господин Дагоберт, вы начинаете меня пугать!»
«Я подошел к самому важному моменту, господин барон, к самому вескому доказательству вашей вины. Признаюсь честно, я так и не смог понять истинную причину смерти студента. Умышленное убийство казалось мне маловероятным, да и убийство по неосторожности тоже не укладывалось в картину. Я склонялся к версии странного несчастного случая, но затем вы сами предоставили доказательство своей вины».
«И какое же это доказательство?»
«Я говорю не о вашем бегстве, хотя и оно свидетельствует против вас. Даже при меньшей вине любой, кто дорожит своей репутацией, стремится избежать огласки и неприятных объяснений с властями. Но когда человек чести, благородных принципов после рокового происшествия посылает даме, которой отдал свое сердце и которую глубоко уважает, письмо, продиктованное совестью, с отказом на ней жениться, это говорит лишь об одном: он боится предложить ей руку, потому что эта рука запятнана кровью».
Пранк сидел, опустив голову, и молчал.
«Бесполезно пытаться что-то скрывать от вас, господин Дагоберт, – наконец сказал он. – Вы видите человека насквозь. Все было именно так. Хотя я и не мог поступить иначе, но в результате сделал себя на всю жизнь несчастным».
«Об этом, дорогой барон, мы поговорим позже. Сейчас давайте установим факты. В двух ключевых моментах моя логика меня подводит. Я ломал голову, но так и не смог найти мотив убийства и до сих пор не понимаю, как именно студент погиб».
«Здесь бессильна даже ваша гениальная дедукция. Расскажу вам все честно… Мой отец любит меня; он самый добрый, самый нежный отец на свете. Но в одном отношении у него была… теперь уже можно сказать „была“… черта, которая меня угнетала. Мне уже перевалило за тридцать, но в его глазах я все еще оставался мальчишкой, не способным к самостоятельным решениям. Время для него словно остановилось. Как и пятнадцать лет назад, я должен был беспрекословно подчиняться. Отец не ограничивал меня в средствах, но не признавал за мной права распоряжаться даже моим законным состоянием. Материальная сторона меня не волновала – управление находилось в надежных руках. Но настал момент, когда я принял решение по жизненно важному для себя вопросу… Вы понимаете, о чем я. Отец с этим не согласился. Я не хотел уступать – разразился конфликт, грозивший разрывом.
В ту роковую ночь мы были вместе на светском приеме. Уходя, я предложил отпустить экипаж и пройтись пешком. Я планировал последний, решающий разговор. Отец пошел со мной, но оставался непреклонным к моим доводам. Выйдя из себя, я оставил спор и бросился вперед. Отец же продолжал идти за мной медленным шагом, и вскоре между нами образовалась приличная дистанция.
Повернув на Зензенгассе, я увидел двух сильно пьяных мужчин. Несмотря на мое состояние, эта сцена меня позабавила. Один уговаривал другого идти домой. Второй, прислонившись к садовой стене, упрямо отказывался. Он заявил, что твердо решил остаться здесь и хорошенько отмутузить первого, кто ему повстречается. Его собутыльник махнул рукой и, пошатываясь, двинулся дальше, слезно жалуясь, что его оставил лучший друг.
Я тоже пошел своей дорогой, и только через несколько минут меня осенило: ближайшим «первым встречным» будет мой отец!
Я бросился назад, но было уже поздно. Отец лежал на земле, истекая кровью, а пьяный склонился над ним, продолжая наносить удары. Не раздумывая, я схватил негодяя, чтобы оттащить в сторону, поднял… применив один борцовский захват…»
«Боже мой, да это же ceinture à rebours![78] Наконец-то я понял! Вероятно, даже ceinture à rebours de derrière![79] Это действительно могло стать для Эриха Пухты роковым. Я отчетливо вижу ситуацию: когда вы подбежали, отец лежал на спине головой в вашу сторону, а нападавший навис над ним – его корпус был наклонен вперед почти горизонтально. Защищая отца, вы схватили противника за талию так, что его затылок прижался к вашему животу, и оторвали от земли. Это самый действенный из всех приемов. Против него нет защиты».
«Именно так, господин Дагоберт. Я не знал, что вы так разбираетесь во французской борьбе. Тогда, в страшном волнении, я, конечно, не думал о том, какой именно прием лучше применить. Я действовал по наитию – обхватил его туловище, приподнял и перевернул вверх ногами. Затем я намеревался уложить его на лопатки на мостовую, но тут…»
«Теперь мне все ясно, господин барон! – перебил его я. – В отчаянной попытке удержаться несчастный инстинктивно ухватился за цепочку лорнета».
«Именно так и было. Я отвлекся на это, и тут противник, внезапно сильно дернувшись, выскользнул из моих рук. Он упал вертикально вниз головой на булыжную мостовую и затих. К своему ужасу я понял, что убил человека…»
Барон помолчал, а затем с обреченным видом продолжил: «Отец потребовал, чтобы мы немедленно скрылись. Что бы ни произошло, никто не должен узнать, что генерал от артиллерии, действительный тайный советник его величества, наследственный член палаты господ, кавалер креста Марии Терезии был избит пьяным студентом. Мы скрылись незамеченными и в ту же ночь подготовились к отъезду».
«И в ту же ночь вы написали письмо».
«Да… письмо, которое полностью меняло мою судьбу. Мне казалось, я тем самым выношу себе смертный приговор. Вы совершенно верно угадали мои мотивы, господин Дагоберт. На мне кровь. Это будет отягощать мою совесть всю жизнь. Хотя окажись я снова в подобной ситуации – не дай бог, конечно, чтобы она повторилась, – то поступил бы так же. Я отчетливо сознавал свою вину, но не знал еще, с какими последствиями произошедшего мне предстоит столкнуться в будущем. Уверен был лишь в одном: что не имею права втягивать в эту трагическую историю девушку с чистой и невинной душой».
«Однако, господин барон, полагаю, для вас лучше было бы добровольно принять все возможные последствия».
«Я искренне хотел это сделать, господин Дагоберт, но понял, что не могу. Огласка окончательно подкосила бы здоровье моего престарелого отца. Поэтому мы просто уехали. Единственное, что хоть как-то меня утешает, это то, что вдали от дома, во время долгого путешествия, мы с отцом стали ближе. Все, что стояло между нами, исчезло. Он признал мое право на самостоятельность, и теперь я, наконец, обрел независимость. Трагично, что эта долгожданная свобода, когда я ее добился, уже потеряла для меня всякую ценность».
«А не кажется ли вам, господин барон, что, кроме сыновних обязанностей, у вас есть долг еще перед одним человеком? Да, с вами случилось несчастье. Но вы не имеете права сознательно губить еще одну молодую жизнь. Какими бы ни были последствия той ночи на Зензенгассе, нельзя, чтобы они разрушили настоящее и будущее юного создания, которое, вам ли не знать, достойно любви и уважения. Мать мисс Элси, о чем вы, возможно, не знаете, скончалась».
«Нет, я не знал! Боже мой, что же теперь будет с Элси?»
«Она осталась бы в полном одиночестве, если бы одна дама, поистине благороднейшая из всех, не взяла ее под свою опеку».
«Нужно действовать! Я выезжаю в Вену сегодня же».
«Позвольте мне отправиться вперед в качестве вашего посланника, господин барон».
«Я был бы вам искренне за это признателен, господин Дагоберт!»
Мы распрощались, и я вернулся в Вену, чтобы выполнить свою миссию. Что произошло дальше, вы уже знаете, госпожа Виолет.
– Да, теперь я узнала всю цепочку событий, но и поняла, что вам угодно обращаться со мной как с марионеткой.
– Прошу о снисхождении, госпожа Виолет. Так было необходимо. Однако я все же хочу рассказать о дальнейших событиях нашему дорогому обер-комиссару. Итак, я в полной мере использовал свои полномочия и немедленно выступил в роли свата. Я рассказал всю правду, и слеза, блеснувшая в глазах мисс Элси, когда она дала согласие, стала самой прекрасной наградой за всю мою детективную карьеру. Неделю назад состоялась скромная свадьба. Роль матери невесты исполнила наша прекрасная хозяйка госпожа Виолет, а со стороны жениха присутствовал его превосходительство, генерал от артиллерии.
– Во всей этой истории меня удивляет лишь одно, Дагоберт, – заметил доктор Вайнлих, – что вы все-таки решили открыть нам всю правду!
– Я получил на это разрешение. Мне удалось убедить барона в том, что нет смысла носить в себе всю жизнь такую тайну. Пусть власти узнают и поступят так, как сочтут нужным. Отец и сын Пранки согласились со мной. Молодой барон поставил лишь одно условие: он не хотел, чтобы его медовый месяц омрачали полицейские или судебные допросы. Новобрачные отправились в кругосветное путешествие: барон решил показать жене все чудеса света, которые так восхитили его в предыдущей поездке. По возвращении он будет готов ответить за содеянное.
– Я действительно в затруднении, – признался обер-комиссар, – не знаю, как мне теперь поступить. Вы передали мне сведения на правах частного лица…
– Совершенно верно, но мы ничего не скрываем. Вот как я вижу дальнейшее развитие событий: вы конфиденциально доложите своему начальнику, что вам удалось раскрыть это темное дело. Тот сначала обрадуется, но после некоторых раздумий наверняка попросит вас пока никого больше в это не посвящать. Решиться на самостоятельные действия у него не хватит смелости, и он запросит указаний свыше. Тайный советник его величества, генерал от артиллерии оказался замешан в уличной потасовке – это не тот скандал, который стоит раздувать! Через некоторое время вас вызовут и сообщат, что в знак признания ваших выдающихся заслуг, учитывая, что у вас уже есть орден Франца-Иосифа, жалуют Железную корону III класса без уплаты пошлины[80]. Это будет наградой не столько за вашу проницательность, сколько за тактичное молчание. Тем самым вам будет сделан деликатный намек, чтобы вы продолжили хранить эту тайну. Готов поставить сто к одному, что все произойдет именно так!