Как-то вечером в курительной комнате особняка семьи Грумбахов снова собрались трое друзей – сам хозяин дома Андреас Грумбах, его супруга Виолет и их добрый приятель Дагоберт Тростлер. Дагоберт снова отсутствовал целую неделю, не подавая о себе никаких вестей, и теперь Виолет сгорала от любопытства, предвкушая, что же расскажет друг семьи о своей поездке на этот раз. Грумбах, напротив, казался сегодня не в духе: он считал, что Дагоберт мог бы и предупредить его о своих планах, прежде чем уехать так надолго.

– Он был мне нужен как никогда, – жаловался Андреас супруге во время очередного приступа меланхолии. – Он знал это, наверняка знал, и все же взял и укатил, не сказав ни слова, на какую-то увеселительную прогулку!

Госпожа Виолет не верила в то, что у Дагоберта могут быть «увеселительные прогулки». Если уж он куда-то отправлялся, то непременно с какой-то важной целью, и, учитывая его всем известную страсть изображать из себя детектива, догадаться об этой цели было нетрудно. Наверняка он снова пустился по следу какого-нибудь преступника, руководствуясь своим не раз проверенным чутьем, и госпожа Виолет рассчитывала, что он, как обычно, расскажет о результатах своих изысканий.

Но Дагоберт, казалось, вовсе не собирался этого делать. Он помешивал серебряной ложечкой свой кофе и задумчиво следил за сизыми кольцами дыма от гаванской сигары. Виолет слегка уязвило это демонстративное равнодушие, ведь она сама уже горела нетерпением услышать очередную историю, так что она решила поторопить события и предупредила:

– Дагоберт, берегитесь, как бы и я не рассердилась!

– И вы?! А кто еще рассержен?

– Ах, никто… Ну, кроме моего супруга.

– Супруга?!

Дагоберт поднял брови, изображая полнейшую невинность, и продолжил с наигранным простодушием:

– Разве ты сердишься, Грумбах? Я и не знал. Позволь тогда поинтересоваться, в чем, собственно, моя вина?

– Ты прекрасно знаешь, Дагоберт. В этот раз ты поступил со мной не по-дружески!

– Но почему же?

– Не притворяйся! На прошлой неделе состоялось заседание Международной комиссии. Ты знаешь, что там творилось. И после этого ты исчез и отправился в увеселительную поездку как ни в чем не бывало!

– Видишь ли, это не было увеселительной поездкой…

– Ну хорошо! Значит, ты пустился по следу какого-нибудь мелкого жулика, оставив меня один на один с проблемами поистине всемирно-исторического масштаба именно в тот момент, когда ты был мне нужен как никогда!

– Позвольте, господа! – вмешалась госпожа Виолет. – В присутствии третьего лица, а тем более дамы, да еще и хозяйки дома, не говорят на непонятном языке. А вы между тем разговариваете так, что я вообще не понимаю ни слова. Что это вообще за комиссия и почему это все так важно?

– Вы совершенно правы, милостивая госпожа! – ответил Дагоберт. – Все это требует разъяснения. Как и, если я правильно расслышал, «проблемы поистине всемирно-исторического масштаба».

– Именно, Дагоберт. Вот я и хотела попросить вас объяснить, раз уж мой супруг…

– Но, дорогая, – принялся оправдываться господин Грумбах, – какой тебе интерес в материях, в которых ты все равно ничего не понимаешь?

– Раз уж мой супруг, – госпожа Виолет не намерена была отступать, – считает меня недостойной его доверия…

– Не желая вмешиваться, – прервал ее Дагоберт, – в эту многообещающую семейную сцену, исход которой я предпочитаю наблюдать с позиции строгого нейтралитета, позволю себе все же заметить, что теперь слово за господином Грумбахом. Он – обвинитель, так пусть изложит свои претензии и обоснует их. Тогда я посмотрю, что смогу сказать в свою защиту.

Грумбаху пришлось подчиниться и дать объяснения.

– Радуйся, – обратился он к супруге, – что не имеешь отношения ко всем этим делам. Кто знает, смогла бы ты тогда спокойно спать?! Ты хотела узнать о Международной комиссии? Это административный орган, который отвечает за пустяковую сумму в триста миллионов со всеми неизбежно сопутствующими подобным суммам заботами, неприятностями и ответственностью.

– Мило! – снисходительно кивнула госпожа Виолет.

– Этот орган ведет все дела Международного железнодорожного общества, а общество это, в свою очередь, планирует организовать прямое железнодорожное сообщение между Веной и Парижем, а также между Веной и Римом. В этом обществе представлены крупные держатели капиталов из Австрии, Франции и Италии, отсюда и название «Международная комиссия».

– Прекрасная идея, я полностью согласна.

– Это очень мило с твоей стороны, Виолет, и комиссию тоже это наверняка сильно порадовало бы. Меня избрали президентом общества. Само собой! Ты же знаешь, если в мире что-то затевается, первым делом президентом назначают меня. Будто других людей вообще не существует!

– Позвольте мне вставить ремарку, сударыня, – вмешался Дагоберт. – Ваш супруг совершенно прав, но он забыл добавить кое-что важное. Последние несколько лет у него вошло в привычку не ввязываться в серьезные дела, не прихватив с собой меня. В общем, так получилось, что и я оказался втянут в деятельность этой комиссии. К своему великому неудовольствию, contre cœur[60], со временем я превратился в финансового гения.

– Андреас поступил совершенно правильно, Дагоберт. На его месте я бы тоже вас не отпускала.

После этого Грумбах продолжил:

– В прошлый четверг в девять утра я созвал заседание комиссии. Повестка дня была крайне напряженной. Первый выпуск акций на пятьдесят миллионов в прошлом году прошел идеально. Теперь же предстояло эмитировать еще один пакет на аналогичную сумму. Нам нужно было обсудить и принять соответствующее решение. Но на этот раз все пошло не так гладко, как раньше. Перед самым открытием заседания я просматривал сообщения из «Свободного утреннего листка»[61] – и чуть не упал со стула. Будто снаряд разорвался у меня перед носом! Там крупным шрифтом было опубликовано телеграфное сообщение, что французское правительство отказалось допустить новый выпуск акций к котировке на Парижской бирже.

– Что это значит? – поинтересовалась госпожа Виолет. – Объясните, пожалуйста, так, чтобы я поняла.

– Это означает, что французское правительство потеряло доверие к нашему предприятию. Оно приняло решение защитить французский капитал и потому не допустило сомнительные, по их мнению, акции на биржу. Это может попросту уничтожить весь проект. Мало того что уйдут французские капиталы, мы еще и потеряем доверие общественности и акционеров. К счастью, я не растерялся. Уже при открытии заседания стало понятно, что оно станет весьма бурным, однако мне удалось удержать ситуацию под контролем, объяснив собравшимся, что главное в нашем случае – сохранять хладнокровие и не поддаваться панике. Как минимум потому, что мы явно имеем дело с классической газетной «уткой» и скоро убедимся, что весь материал оказался ложью. Конечно, «Свободный утренний листок» – серьезное издание, но он, скорее всего, стал жертвой мистификации. Если это так, то перед нами образец преступного сговора и грязной биржевой махинации. А раз так, то я, будучи избранным президентом, счел своим долгом еще до заседания уведомить уголовную полицию и поручить ей расследование произошедшего. Мои заявления несколько успокоили собравшихся. Нашего друга Дагоберта в особенности. Настолько, что он преспокойно покинул заседание, бесследно исчезнув на целую неделю! Когда вечером того же дня я зашел к нему, чтобы посоветоваться, что делать дальше, его слуга сообщил, что хозяин отправился в увеселительную поездку на юг! Вот так вот! Надеюсь, ты хотя бы хорошо отдохнул?

– Благодарю за заботу, слава богу, все прошло замечательно.

– Ты выглядишь прекрасно. Видно, южное солнце пошло тебе на пользу.

– Не могу пожаловаться. К сожалению, мне пришлось покинуть заседание раньше, так как надо было подготовиться к поездке. Я ничего не знаю о том, что происходило дальше, но было бы интересно узнать, как все развивалось. В столь далекие от родного дома места новости доходят плохо, так что я совершенно не в курсе событий.

– Вопрос мы обсудили самым тщательным образом. Мысль послать «Свободному утреннему листку» гневное опровержение на основании параграфа девятнадцать закона о печати[62] пришлось отбросить. У нас не было достаточных доказательств, а компрометировать себя мы не могли. Телеграфный запрос в адрес французского правительства тоже казался не совсем уместным. Мы посчитали, что, если в сообщении есть хоть доля правды, телеграфная переписка может только навредить, тогда как личное общение способно исправить ситуацию. Поэтому мы немедленно отправили в Париж нашего генерального директора, который занимался этим проектом. Там через посредничество нашего посольства он должен был вступить в переговоры с французским правительством.

– А как же выпуск акций?

– Мы долго обсуждали, стоит ли его проводить в таких условиях, и пришли к выводу, что стоит. Сейчас мы не могли показать слабость – это стало бы роковым решением, – так что мы открыли подписку и сохранили лицо. Сделали вид, как будто у нас все хорошо.

– И каков результат?

– Результат подтвердил нашу правоту. Все произошло так, как мы и ожидали: сначала торги шли вяло, очень вяло, интерес к акциям был слабым, а на бирже в первый и второй день курс упал на десять процентов, на третий и четвертый еще на двадцать. Но вечером четвертого дня пришло сообщение из Парижа: опубликованная статья оказалась полностью лживой. Тогда мы стали рассылать официальные заявления в газеты, для того чтобы проинформировать общественность. И в результате еще через два дня не только вернули все потери, но и поднялись на пять процентов выше исходного курса. И я уверен, что с Божьей помощью ниже мы опускаться уже не будем.

– Слава богу, что все обошлось! – с облегчением воскликнула госпожа Виолет. – Но, Дагоберт, это было некрасиво с вашей стороны; бессовестно сбежать и бросить моего бедного мужа в трудную минуту!

– Неужели хоть раз в год я не могу позволить себе маленькую увеселительную поездку, милостивая госпожа?

– Но только не в тот самый момент, когда Андреас в вас так нуждался!

– Но вы же видите, госпожа Виолет, что в итоге все завершилось наилучшим образом.

– Но ведь могло сложиться и иначе. В такой ситуации не бросают друга одного.

– Все действительно завершилось наилучшим образом, – снова вмешался в разговор хозяин дома, – и, думаю, я имею право этим гордиться. Во всяком случае, я единственный, кто не потерял голову. Скажи сам, Дагоберт, разве я не вышел из положения красиво и достойно?

– Я ни секунды не сомневался, что ты справишься. Именно поэтому уехал со спокойной душой. И, как я понял, все было устроено блестяще. Особенно хвалю тебя за то, что ты даже не пытался выступать с преждевременными и недостаточно обоснованными опровержениями. Это лишь вызвало бы раздражение общественности, посеяло бы ненужные сомнения и в целом могло сильно навредить. Ты поступил самым наилучшим образом.

– Благодарю тебя за признание моих заслуг, – с улыбкой ответил Грумбах и, обращаясь к жене, добавил: – Кстати, хочешь знать настоящую причину его поспешного бегства? Тут сыграла роль психология. Все дело в уязвленном самолюбии художника!

– Теперь мне уже и самому стало любопытно узнать, почему я уехал!

– Скажу тебе честно, дорогой друг. Все было именно так, как я уже говорил. Произошло мошенничество, и я сообщил собранию, что немедленно потребовал от властей разобраться. Это не понравилось Дагоберту. Он – и я с ним полностью согласен – считал, что нет нужды обращаться к полиции для раскрытия какой-то мелкой аферы, когда под рукой есть он.

– Я тоже так думаю, – сказала госпожа Виолет.

– Согласен, – продолжил Грумбах, – но в данной ситуации это было бы невозможно, даже если и казалось самым разумным выходом. Мы на виду у публики, речь идет об огромных суммах. Требовалось успокоить инвесторов. Какой же шторм возмущения поднялся бы, стань известно, что мы, чтобы защитить тысячи акционеров от подлого обмана, обратились не к властям, а к частному лицу, которое лишь увлекается детективным ремеслом? Конечно, Дагоберт справился бы лучше. Мы это твердо знаем, но международная общественность еще не в курсе его заслуг. Хотя один наш общий друг из числа журналистов, несомненно обладающий литературным талантом, в последнее время и неустанно прославляет его подвиги…[63] Ты же понимаешь, Дагоберт, что нас засыпали бы упреками и мы потеряли бы доверие людей?

– Не только понимаю, но и вижу в этом подтверждение тому, что давно знал: ты очень умный человек, мой дорогой Грумбах, и люди совершенно правы, отдавая тебе каждый освободившийся президентский пост. Ты просто не дал мне договорить, иначе я бы сразу подтвердил, что самый тонкий ход во всей этой истории заключается в том, что ты вообще нигде не упоминал мое имя.

– Я полагаю, – вмешалась госпожа Виолет, – мы уже достаточно обсудили этот вопрос. Дагоберт получил свое вполне заслуженное порицание, дело можно считать закрытым. Оставим его в покое и, наконец, послушаем о приключениях нашего друга во время поездки. Держу пари, что вы отправились в Италию не просто так. У вас не получится скрыть от нас нечто интересное.

– Я склонен предположить, что вообще-то в Италию редко ездят совсем уж без причины.

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, Дагоберт. Вас гнала охотничья лихорадка. Думаю, что вы снова шли по следу.

– Ах, я разоблачен!

– Расскажите же. Что было у вас на уме?

– Я хотел разоблачить одну маленькую жульническую проделку.

– Это оказалось интересно?

– Меня это дело заинтересовало, тем более что оно напрямую касалось семейства Грумбахов, а значит, косвенно и меня. Все началось с одной телеграммы с явно не соответствующим истине содержанием, в которой официально сообщалось…

– Что?! – воскликнул Грумбах в крайнем изумлении. – Ты участвовал в этом деле?! Каков! И ни слова мне не сказал?

– Меня же не спросили! Да и вообще, в этом доме человеку не дают слова сказать.

– Но я же уже целый час жду, когда вы начнете рассказывать! – воскликнула Виолет. – Я думала, мы просто отвлеклись.

– Нет, милостивая госпожа, наш разговор, так или иначе, касался именно этой темы. Дело достаточно важное и стоит того, чтобы вы о нем знали. Если ваш супруг не позаботился раньше сообщить вам о нем во всех подробностях, вы уж объясните ему наедине, что вы… э… думаете по этому поводу. По крайней мере, теперь вы в курсе всей предыстории. Вы слышали обвинительную речь, теперь пришла пора послушать защиту.

– Я все еще не могу прийти в себя! – воскликнул Грумбах. – Как можно было уехать, не сказав ни единого слова!

– У меня не было времени. Сам был ошеломлен всем случившимся. Я ведь не ранняя пташка. А господин президент вздумал назначить заседание на девять утра. Как по мне, на самое что ни на есть сонное время.

– На то была веская причина, – пояснил Грумбах. – Европейские биржи должны были успеть получить телеграфные или телефонные сообщения о результатах.

– Так или иначе, к тому времени я еще не читал газет, – продолжал Дагоберт. – Когда я узнал суть дела – содержание телеграммы и тот факт, что господин президент, подчеркну, поступая необыкновенно мудро, обратился к властям, – мне нечего было делать на заседании. Пришлось откланяться по-английски.

– Кажется, в этом случае следовало бы говорить: «по-французски»[64], – заметила госпожа Виолет.

– Да, в общем-то, как угодно, хоть «по-голландски»! Суть в том, что у меня действительно не оставалось времени на прощальные церемонии.

– Что же вы предприняли, Дагоберт?

– Первым делом, разумеется, отправился в полицию.

– Но я к тому времени уже связался с ними! – воскликнул обескураженный Грумбах.

– Именно поэтому. Я правильно рассчитал, что этот случай, как и все важные дела, попадет к моему другу, комиссару уголовной полиции доктору Вайнлиху. К счастью, я успел как раз вовремя, чтобы уговорить его не браться за расследование.

– Это уже слишком! – возмутился Грумбах. – Ведь я самолично подал заявление!

– Доктор Вайнлих был очень рад, что я его остановил. Он опытный человек и знает, что из подобных расследований, если за них берется полиция, редко выходит что-то путное. Газета в любом случае выкрутится. Редактор будет размахивать руками и кричать что-нибудь типа «Ложное сообщение! Боже, как такое могло случиться! Произошла ошибка, нам предоставили неверную информацию, мы сами стали жертвами мошенничества!» и так далее. Корреспондент, сообщивший информацию, как обычно, тоже окажется ни при чем, а источник, ее корреспонденту сообщивший, тем временем куда-нибудь исчезнет, так что доказать злой умысел будет почти невозможно, а к тому моменту, как полиция найдет хоть какую-то зацепку, мошенники уже давно припрячут свою добычу. Такие дела считаются бесперспективными. Положительный результат маловероятен, а провал почти гарантирован. Так что, когда я отговорил его вести это дело, у опытного криминалиста будто камень с души свалился. Признаю, дорогой Грумбах, с моей стороны было самоуправством перечить твоему распоряжению.

– Ты, должно быть, знал, что делаешь. Ведь ты взял на себя ответственность.

– Я это очень хорошо осознавал. Требовалось действовать быстро. Из полиции я отправился в редакцию «Свободного утреннего листка». Я знаю главного редактора этого издания и уверен, что он не допустит «уток» на страницах своей газеты. Он и сам не слишком доверял этой новости и не опубликовал бы ее, предварительно не проверив. Но, как он сказал, такая возможность ему не представилась. Телеграмма пришла глубокой ночью, а ночной редактор счел, что не имеет права задерживать столь важную новость. Он отправил в номер сообщение как есть, без комментариев. Впрочем, мне было сказано, что венецианский корреспондент Сарто, предоставивший новость, – человек безупречно честный и надежный. Вот так появилась первая зацепка. Значит, телеграмма была отправлена из Венеции. В газете же упоминался Париж. По словам главного редактора, в этом нет ничего странного. Телеграмма пришла готовой к публикации. Она могла быть передана из Парижа в какую-то венецианскую газету, с которой сотрудничает Сарто, а оттуда – в Вену, либо французское правительство напрямую уведомило итальянское, а Сарто об этом узнал. Я попросил показать мне оригинал телеграммы. Она была отправлена из Венеции, из здания главного телеграфа в 10:45 вечера и получена в Вене в половине первого ночи. Затем я попросил главного редактора срочно отправить его корреспонденту телеграмму с оплаченным ответом, прося, если возможно, указать источник новостного сообщения. Я сказал, что вернусь за ответом через три часа.

– Ответ пришел? – с нетерпением спросил Грумбах.

– Мгновенно, и именно такой, как я и предполагал: «Никаких телеграмм о котировках не отправлял. Моим именем злоупотребили. Немедленно начинаю расследование. Сарто». Я тут же велел отправить ответ: «Прекратите расследование до консультации с господином Дагобертом. Прибудет завтра утром». Затем на всякий случай я забрал злополучную телеграмму и продолжил свои дела.

– Зная вас, Дагоберт, – улыбнулась госпожа Виолет, – эти три часа ожидания ответа вы тоже на что-то потратили.

– Конечно, милостивая госпожа, дел было много. Сначала я объехал несколько крупных банков, поскольку нужно было успеть пообщаться с их директорами до открытия биржи. Так как я лично знаю всех этих людей, мне удалось спокойно побеседовать с ними о текущей мировой ситуации. Естественно, зашла речь и об отказе в котировке. Я выразил сомнение в достоверности сообщения. Мне не возражали, но многозначительно замечали, что сегодня все равно будет резкое падение акций.

«Полагаю, – сказал я, прикидываясь простаком, – что Франция сейчас массово сбрасывает бумаги на рынке?»

«Что вы! – отвечали мне единодушно. – Франция, хоть это и странно, даже не шевелится, зато Италия продает все! Ночью по телеграфу поступило сразу несколько крупных итальянских заказов».

Именно это я и хотел узнать, так что дальше уже и не расспрашивал. Все равно мне не назвали бы имена клиентов. Банки тоже берегут свою «тайну переписки», и для них раскрывать ее является бесчестьем. Я не собирался никого толкать на подлость.

Затем я заглянул на биржу и с весьма противоречивыми чувствами понаблюдал, как выглядят последствия мошенничества. Добыча, должно быть, была огромной. Можете представить, госпожа Виолет, в каком я был состоянии! Примерно такое настроение бывает у побитой собаки! Затем я забрал ответ из редакции, и вот тут уже началась настоящая работа. Я снова отправился в полицию и с помощью доктора Вайнлиха получил личное рекомендательное письмо к начальнику венецианской уголовной полиции. Затем – в итальянское посольство. Некоторых господ я там знаю лично. Я объяснил суть дела и попросил срочно составить письменную рекомендацию меня директору почтово-телеграфного управления Венеции. К тому времени, как все было готово, наступил вечер, а я еще ничего не ел. Ночным поездом я выехал в Венецию, куда и прибыл на следующее утро.

Первым делом я отправился к Сарто. Это оказался приятный пожилой господин с хорошими манерами. Мне с ним было очень приятно побеседовать. Когда-то он сам был банкиром, но, увы, разорился и теперь честно зарабатывал на жизнь, выполняя обязанности корреспондента. Он был крайне возмущен тем, что кто-то использовал его имя, и немало удивился тому, что я отнесся к этому факту совершенно равнодушно. Действительно, меня это мало заинтересовало. Правда, я сообщил, что состою в Международной комиссии и раз уж я здесь, то поспособствую тому, чтобы ему оказали всяческую поддержку в выяснении причин произошедшего. Однако я предупредил его, что, как и в большинстве биржевых махинаций, докопаться до сути аферы будет очень сложно.

«Не стоит тратить силы понапрасну, – добавил я, – лучше составьте для меня небольшую культурную программу на время пребывания в Венеции. Мне будет особенно приятно, если вы любезно согласитесь стать моим гидом».

– Зачем вам гид, Дагоберт? – спросила хозяйка дома. – Насколько я знаю, вы прекрасно знаете Венецию.

– Знаю ее как свои собственные карманы, госпожа Виолет. Просто я хотел держать этого человека в поле своего зрения.

– Разве вы его в чем-то заподозрили?

– Если у меня и были подозрения, то они рассеялись уже при первой встрече. У меня имелась другая причина. Я сразу инстинктивно понял, что этот господин вряд ли сможет мне помочь, зато вполне способен случайно навредить. Корреспондент такого уровня бывает во многих местах. Любое неосторожное слово о моем приезде и возможной цели способно сильно осложнить мою задачу, а то и вовсе сделать ее решение невозможным. Поэтому я был очень осторожен. Я не сообщал ему о своих намерениях и совсем перестал говорить на тему, которая на самом деле занимала все мои мысли. От меня требовалось создать видимость того, что главной моей целью являются разнообразные местные развлечения. А для них были нужны деньги. Я спросил у Сарто, не может ли он порекомендовать место, где я мог бы обменять кроны на лиры по вменяемому, а не грабительскому курсу. Он рекомендовал мне меняльную контору фирмы «Паскуалати и Райнер».

«Отличная идея! – обрадовался я. – Это же солидная компания!»

«И уважаемая, – добавил Сарто. – Ее капитал оценивают в десять миллионов».

Я это знал. Фирма была представлена в Международной комиссии, и пока я здесь приятно проводил время, господин Паскуалати вместе с другими членами комиссии, находясь в Вене, ломал голову над тем, как противостоять дерзкой афере.

Я был искренне благодарен Сарто за полезную информацию. К сожалению, моя развлекательная программа так и не осуществилась. В разгар нашей беседы господин Сарто получил телеграфное распоряжение из «Свободного утреннего листка». Ему предписывалось немедленно выехать в Триест, чтобы осветить спуск на воду нового австрийского военного корабля «Эрцгерцог Карл»[65]. Тут уж ничего нельзя было поделать, и ему пришлось срочно меня покинуть.

– Выходит, беседа с ключевой в этом деле фигурой не принесла вам никакой пользы! – с сожалением заметила госпожа Виолет.

– Вовсе нет, милостивая госпожа. Эта беседа существенно помогла мне: я вышел на мошенника уже на следующий день.

– Дагоберт! – вскричал крайне изумленный и взволнованный господин Грумбах. – Ты нашел мошенника?!

– А зачем бы я тогда ездил в Венецию?!

– Друг, да ты с ума сошел?! Нашел – и ни слова!!!

– Кто сказал, что я ничего не говорю? Я как раз собираюсь сказать! Но если меня продолжат одергивать, как, кажется, уже вошло в привычку в этом доме, тогда я, конечно, умолкну!

– Ну не будь ребенком, Дагоберт! Видишь, я сижу как на иголках!

– В этом – весь Дагоберт! – заметила Виолет. – Он ошеломляет людей, застает их врасплох, буквально сбивает с ног. Так он и с нами поступает. Но ведь это не повод, чтобы начинать свое повествование с конца! Сначала принято рассказывать о том, как все произошло!

– Конец повествования, госпожа Виолет, – это самое главное, все остальное второстепенно. Вы узнаете все, просто я не очень хотел рассказывать одну и ту же историю дважды.

– Почему дважды?

– Ведь во время моей беседы с мошенником, которого мы, к счастью, поймали, я, по своему обыкновению, честно и откровенно поведал ему, как именно я его нашел. Это всегда действует наилучшим образом. Подобные люди должны сами убедиться, что им от меня не уйти. Только тогда они становятся сговорчивыми.

– Скажите, Дагоберт, неужели это был сам Сарто?

– Ах, что вы, сударыня! Я сразу понял, что это честный и заслуживающий доверия человек. Итак, слушайте. То, что Сарто пришлось срочно уехать, оказалось мне только на руку – ведь из Триеста он уж точно не смог бы помешать моим планам. Я же мог располагать для своих изысканий и дневным, и ночным временем. И, поверьте, не терял времени даром. Через двадцать четыре часа я уже мог считать свою миссию выполненной.

На следующее утро в десять часов я вошел в меняльную контору «Паскуалати и Райнер», чтобы обменять несколько сотен лир. Закончив дела, я попросил, чтобы мне дали возможность поговорить с хозяином, господином Райнером. Когда его позвали, я заявил, что хочу обсудить с ним одно важное дело.

Постановка вопроса очень обрадовала этого невысокого человека с лицом грифа – он любезно проводил меня в свой кабинет, предложил сесть и угостил сигарой. Я удобно устроился в кресле, поскольку и правда немного устал, но от сигары отказался.

«Если позволите, господин Райнер, – сказал я ему (разговор велся на немецком), – я закурю свою».

Собственно, так я и сделал. Пока сигара раскуривалась, я заметил между делом: «Я, знаете ли, принципиально не беру сигар у жуликов».

Тут этот господин рассвирепел, вскочил и хотел позвать людей, чтобы вышвырнуть меня вон. Я спокойно продолжал сидеть и заметил, что, пожалуй, лучше никого не звать, ведь тогда мне придется рассказать при посторонних то, что я пока хотел сообщить ему конфиденциально. Это может доставить ему неприятности, а я бы расстроился, если бы причинил ему хоть малейшее неудобство. Райнер образумился и снова сел, сообщив мне, что уж он-то, во всяком случае, знает, что не совершал ничего предосудительного.

«Тем лучше, – согласился я. – Тогда мне просто останется извиниться перед вами».

«Об этом следовало подумать раньше, прежде чем так грубо меня оскорблять!»

«Я высказал свое мнение и менять его не намерен. Но я понимаю, что если ошибаюсь, то простых извинений будет недостаточно. В таком случае я без лишних слов готов заплатить штраф в миллион, в противном же случае… Но об этом я расскажу чуть позже!»

«Чего вы, собственно, хотите?»

«Как уже было сказано, я хочу обезвредить мошенника».

«Нет, так мы не сможем продолжать разговор!»

«Не вижу причины, почему нет! В своей жизни у меня было немало возможностей общаться с мошенниками, и должен сказать, господин Райнер, что, если взаимные претензии не были слишком велики, мы обычно находили общий язык».

«Вы, наконец, перейдете к делу?» – сказал он, теряя терпение.

Мне было только на руку то, что он постепенно выходил из себя. Я намеренно тянул время и старался держать его в напряжении.

«Хорошо, я буду с вами откровенен, господин Райнер, – продолжал я. – Предысторию всего этого дела, полагаю, вы и так знаете?»

«Какую предысторию?»

«Не хотите говорить, ну и ладно. Я не собирался задавать вам наводящих вопросов. Я не работаю такими методами и имею высокое мнение о ваших умственных способностях. Начнем с начала. Позавчера венский „Свободный утренний листок“ опубликовал телеграмму о том, что французское правительство отказало в допуске к котировке акций Международного железнодорожного общества. Посвященным, к коим я имею честь относиться, сразу стало понятно, что это блеф. Тем не менее афера была достаточно продуманной, чтобы ввести публику в заблуждение. Моя фамилия Тростлер, я член дирекции Международной комиссии. Простите, что так поздно выполняю свой долг вежливости и называю свое имя. Я счел необходимым докопаться до сути мошенничества и выполнил свою задачу. Телеграмма оказалась подделкой, а в роли фальсификатора, к сожалению, выступили вы, господин Райнер».

«Это гнусная ложь!»

«Не могу запретить вам крепкие выражения, господин Райнер, ибо сам ими не брезгую, когда они уместны. Но между нами есть разница. Когда я употребляю подобные слова, я имею возможность предоставить неопровержимые доказательства их справедливости. Это юридическое преимущество, которым вы не располагаете. Я на вас за это не сержусь, тем более что этим вы только ухудшаете свое положение и увеличиваете грядущий позор. Пока я еще могу вам гарантировать, что вы достаточно мягко спуститесь со своего Олимпа на землю».

«Это мы еще посмотрим!»

«Думаю, что вы в этом убедитесь очень скоро. Вот послушайте. Телеграмма была отправлена из Венеции. Тот, кто ее отправил, был хорошо осведомлен о целом ряде различных обстоятельств, в частности о заседании комиссии, на котором принималось решение о выпуске акций. Он должен был разбираться в биржевой ситуации, а еще лично знать корреспондента, чье имя он мошеннически присвоил. Потому что, похоже, именно от Сарто мошенник знал о тех редакционных правилах, которых придерживается „Свободный утренний листок“. А еще это должен был быть человек весьма обеспеченный, с большим весом в обществе, а не первый попавшийся со стороны. Бедняку эта афера ничего не дала бы – мошенника следовало искать среди миллионеров. Ведь одновременно с „новостью“ для „Свободного утреннего листка“ в главные банки Вены – Австрийский лендербанк, Унионбанк, Кредитанштальт, Англо-австрийский банк – были отправлены телеграммы с распоряжением срочно, пока цена не упала, распродать акции Международного железнодорожного общества. Чтобы банки приступили к таким действиям, у отправителя этих депеш должны были быть либо достаточные средства для покрытия сделок, либо такое имя, чтобы его кредитоспособность не вызывала никаких сомнений. Видите, господин Райнер, я вам делаю комплимент. Бедный мошенник не смог бы позволить себе такие предприятия».

«На основании этих намеков вы позволяете себе подозревать в преступлении человека чести, который за двадцать лет финансовой деятельности заслужил доверие всего мира?»

«Помилуйте, господин Райнер! Ну отчего же вы считаете меня наивным глупцом? Это, в конце концов, просто невежливо. Я ведь рассказал вам только предысторию и теперь собираюсь перейти к более явным доказательствам. Боюсь, куда более явным, чем вам хотелось бы. Итак, я приехал в Венецию, чтобы раскрыть аферу. Перво-наперво обратился к директору почтово-телеграфного ведомства за разрешением ознакомиться с оригиналом той злополучной телеграммы в венскую газету. Ответ был ожидаемым: моя просьба не может быть удовлетворена. Я был к этому готов, так как знал, что содержание телеграмм защищено законом о тайне переписки. Разумеется, я не сдался и отправился к начальнику уголовной полиции. Можете себе представить, господин Райнер, что если уж я предпринял такой шаг, то подготовился весьма основательно: мои рекомендательные письма были таковы, что начальник полиции, выслушав суть дела, охотно предоставил мне помощь. На гондоле мы снова отправились к директору почтово-телеграфного ведомства, и вот у меня в руках уже появился образец нужного мне почерка. На всякий случай я сфотографировал бланк с исходным рукописным текстом. У меня, знаете ли, чудесная компактная камера, господин Райнер. Если вам когда-нибудь понадобится, могу порекомендовать фирму… Нет? Простите, я просто так сделал небольшое отступление. В общем, какие-то зацепки у меня уже появились, хотя их было не так много, признаю. Я не знаком с вашим почерком, господин Райнер, но думаю, сейчас у нас есть прекрасная возможность сравнить. Это весьма интересное и занимательное занятие. Вы, кажется, не в восторге от моего предложения? Пожалуйста, как вам угодно. Я не принуждаю. Никогда так не делаю. В этом нет смысла. Только подумайте, если бы мне пришлось вас упрашивать, это выглядело бы жалко.

Продолжим. Задача представлялась очень простой: мне оставалось всего лишь поймать мошенника, и это было бы вовсе несложно, если бы мне дали определенную свободу действий. Поэтому я приложил усилия, чтобы убедить вашего начальника полиции пойти мне навстречу еще раз: с его разрешения, а точнее, по его официальному распоряжению, мне позволили находиться среди телеграфистов несколько часов в день, за окошком приема телеграмм, которое я выбрал сам. Признаюсь, получить такое разрешение было непросто. Нарушение тайны переписки вызвало у начальника полиции серьезные опасения. Но я объяснил, что речь идет о крупном мошенничестве и что мы обязаны защитить публику, в первую очередь итальянскую. И что я не собираюсь просматривать телеграммы, а лишь хочу, чтобы чиновник подавал мне знак, если поступит телеграмма с указанным мной содержанием и адресом. Я даже предложил внести денежный залог в любом размере как гарантию, что с моей стороны не будет допущено никаких злоупотреблений. Впрочем, перепроверив мои рекомендации, директор почтово-телеграфного ведомства дал мне разрешение присутствовать за стойкой приема телеграмм без всякого залога.

Мой расчет был таким: мошенник блестяще провернул свою первую аферу – „Свободный утренний листок“ не заметил подлога, биржа отреагировала, как и ожидалось, – курс наших акций резко упал. Опровержение в прессе, разумеется, должно последовать, но пока его не было, мошенник мог воспользоваться этим промежутком времени. Он получил фору, а в биржевой игре она решает практически все. Вам, господин Райнер, не нужно это объяснять, вы – специалист высшего класса. Сначала вы дорого продали акции, а когда на волне паники их курс рухнул, вам оставалось только вновь их купить, только максимально дешево и, по возможности, вдвое больше, чем продали. Дело было верное и очень прибыльное. Для этого предстояло отправить через телеграф в венские банки распоряжения срочно скупать подешевевшие ценные бумаги. А чтобы продлить бум продаж, решили дать еще одну поддельную телеграмму в „Свободный утренний листок“. Почему бы и нет? Если метод сработал один раз, зачем от него отказываться? Время отправки я вычислил точно – после десяти часов вечера. Телеграмма ляжет на стол к ночному редактору как раз в самый пик его работы, в момент, когда у него в голове тысяча дел и уже нет времени что-то проверять. Так что вчера ровно в десять я устроился в телеграфном отделении рядом с телеграфистом, но спиной к окошку, чтобы меня не было видно снаружи. В десять сорок было отправлено несколько телеграмм для банков. Мои поздравления, господин Райнер, вы развернулись по-крупному! Я даже поддержал ваши усилия и отправил собственное распоряжение на покупку нескольких сотен акций, и лично мне будет очень приятно, когда они начнут расти. А вскоре – в десять сорок пять – появилась и телеграмма для „Свободного утреннего листка“. Отправителя я, конечно, не видел лицом к лицу, но теперь у меня было все, что нужно, и круг замкнулся».

«Вы не видели отправителя, но утверждаете, что это был я?!» – Райнер все еще пытался говорить свысока, но его голос звучал неуверенно.

Теперь мне нужно было разыграть мой последний козырь, и я позволил себе небольшую театральную паузу. Я закурил свежую сигару, разумеется, свою! Это было принципиально!

– Вы сейчас поступаете с нами, как с господином Райнером, – проговорила Виолет. – Вы держите нас в напряжении и заставляете томиться.

– Я почти закончил, милостивая госпожа.

«Господин Райнер, – продолжал я, – вы до сих пор не верите, что я держу вас так крепко, будто уже надел на вас наручники. Это почти оскорбительно, насколько вы меня недооцениваете. Я был бы полным идиотом, если бы общаясь с таким человеком, как вы, имел в качестве доказательств лишь пустые слова. Вам нужны факты, понимаю, причем такие, чтобы, отрицая их, вы стали похожи на рыбу, которая бьется на крючке, загоняя его все глубже. Да, я сказал, что не видел вас лицом к лицу. Все так и есть, но воспримите мои слова cum grano salis[66]. Мне не нужно было показываться вам, ведь я принял некоторые меры. Так, небольшая хитрость: два зеркала и переносная электрическая лампа в шестьдесят свечей. Телеграфисту было поручено, когда появится нужная телеграмма, уточнить у отправителя написание одного слова. При этом отправитель наклонялся к окошку, становясь участником моего зеркального трюка. В отражении я четко увидел ярко освещенное лицо этого человека и нажал на спуск фотокамеры. Я уже говорил вам, что у меня прекрасная ручная камера одной очень достойной фирмы? Ах да, говорил! Сегодня утром я проявил и напечатал снимки в ателье Найя[67]. Под жарким венецианским солнцем отпечатки просохли практически моментально. Вот, не хотите ли взглянуть? Первые два, возможно, будут вам менее интересны: на них образцы почерка в первой и второй телеграммах. Почерк, к слову сказать, идентичен. Признаю, эти снимки не так важны, ведь в крайнем случае можно предъявить суду и оригиналы. Но третья фотография – это настоящее сокровище: смотрите, как хорошо на ней различимо лицо отправителя! Не находите ли, господин Райнер, что вы тут получились очень неплохо? Обратите особое внимание на то, что портрет имеет своеобразную рамку. Окошко телеграфной стойки, в котором видна ваша голова, тоже попало в кадр, как и солидная часть зала у вас за спиной. Как видите, перед вами весьма весомое доказательство».

Райнер внимательно изучал фотографию, и я было решил, что наконец прижал его к стенке, хотя внешне он так и не проявлял особого волнения. Этот человек обладал потрясающим хладнокровием! И вдруг он ошарашил меня вопросом: «Сколько я должен заплатить, чтобы замять это дело?»

«Довольно много, господин Райнер, – ответил я. – Кажется, я уже намекал вам на это».

«Не припоминаю».

«Ваша телеграмма станет одной из самых дорогих в истории. Она обойдется вам в миллион лир».

Он не упал со стула и вообще, даже бровью не повел. Только спокойно заметил: «На всей этой афере я столько не заработал».

«Видите ли, господин Райнер, мне это совершенно безразлично. Вы заплатите миллион и ни лирой меньше».

«Что я получу взамен?»

«Послушайте, почтеннейший, это уже верх наглости! Я здесь не для переговоров, а чтобы диктовать условия. У вас, конечно, пока еще есть свобода принять эти условия или отвергнуть их, но запомните: торг здесь неуместен!»

«Я хотя бы должен знать, будет ли закрыто дело против меня, иначе нет смысла позволять себя грабить».

«Выбирайте выражения осторожнее, господин Райнер, а то вас еще будет ожидать иск за оскорбление чести. Я не граблю вас, а лишь назначаю штраф. Если не хотите, можете отвергнуть мое предложение. Идея касательно штрафа принадлежит мне. У меня нет никакого мандата вести с вами переговоры. Предложение вам я делаю добровольно и от чистого сердца».

«Тогда могли бы и снизить цену!»

«Сожалею, но я за твердые расценки. Готов принять от вас миллион и передать его дирекции Международного железнодорожного общества. Не знаю, согласятся ли они его принять. В случае отказа вы получите всю сумму обратно, но не уверен, что это вас так уж порадует. Потому что тогда решение о вашем наказании будет выносить суд, а это, господин Райнер, станет для вас гражданской смертью».

«Если вы не намерены взять деньги себе, тогда зачем вам все это?»

«Моя идея – создать из этих средств фонд для расследования подобных афер в будущем. Сам я работаю бесплатно, но не могу гарантировать, что это будет продолжаться всегда. Другим специалистам придется платить. Так что, господин Райнер, ваши деньги пойдут на благое дело».

«Вы внесете это предложение, выступая перед дирекцией?»

«Разумеется, но не могу ручаться за то, что решение окажется положительным. Думаю, что дирекция прежде всего потребует немедленного выхода вашей фирмы из состава комиссии.

«Выход будет оформлен сегодня же».

«Хорошо. Тогда, возможно, дирекция откажется от судебного преследования. Не из жалости к вам, а в собственных интересах, чтобы избежать всеевропейского скандала, который никому на пользу не пойдет».

«Согласен. Но вы же понимаете, господин Тростлер, что миллион просто так под рукой не лежит».

«А вы поймите, господин Райнер, что я не уйду, пока его не получу. Фирма у вас солидная, приму и вексель».

«Даже так сразу сложно изыскать настолько огромную сумму. Не согласитесь ли вы на десять акцептованных векселей[68] с их оплатой в первый день каждого из следующих десяти месяцев?»

«Не возражаю».

Райнер заполнил десять бланков векселей и передал их мне.

«Кажется, мы закончили», – проговорил он.

«Не совсем. Я не намерен разгуливать по Италии с миллионом в кармане».

Я попросил плотный холщовый конверт, который обычно используется для пересылки ценных бумаг, запечатал его и написал свой адрес. Когда Райнер прочел надпись, его глаза округлились.

«Дагоберт Тростлер! – воскликнул он. – Так вы тот самый Дагоберт?! Теперь многое становится понятным!»

Я поблагодарил Райнера за комплимент и велел позвать слугу. Вручил ему письмо для отправки, и через пять минут у меня в руках уже была квитанция.

«Теперь мы закончили, господин Дагоберт?» – спросил Райнер.

«Еще нет, господин Райнер. Наш разговор утомил вас. Вам срочно надо отдохнуть. Поезжайте освежиться на Лидо. Это пойдет вам на пользу».

«Благодарю, господин Дагоберт, но у меня нет времени, да и желания, развлекаться».

«Крайне сожалею, но я настаиваю. Вы вынуждаете меня сказать, что я опасаюсь оставить вас одного хоть на минуту. Все еще есть риск, что отправка письма может быть остановлена по телефону или через посыльного. Я глубоко убежден, что мои подозрения беспочвенны, но не каждый день доводится отвечать за миллион».

Райнер взял шляпу и трость. Мы сели на вапоретто[69] до Лидо. Там я, несмотря на небольшое расстояние до пляжа, взял экипаж, как и подобает при сопровождении столь важного господина, как мой спутник. Он, конечно, не горел желанием купаться, но я настоял. Присев на скамью, я наблюдал, как неудачливый мошенник раздевается, входит в воду, как морские волны омывают его малопривлекательные телеса. Постепенно он, кажется, даже начал получать от водных процедур удовольствие. Увидев его вдалеке среди сотен других купальщиков, я успокоился.

Ваш покорный слуга исчез быстро и незаметно, едва успев на поезд. Письмо пришло вовремя. Вот, дорогой Грумбах, десять векселей. Теперь пусть дирекция выносит свое решение.

Госпоже Виолет лишь оставалось всплеснуть руками.