Обед в доме Грумбахов прошел замечательно – впрочем, как всегда, когда в гостях бывал Дагоберт. После трапезы небольшая компания удалилась в курительную комнату. Хозяин дома быстро допил свой черный кофе и стал поторапливать гостя, поскольку они планировали вместе отправиться на заседание правления банка. Однако, к его удивлению, Дагоберт шутливо заявил, что не желает участвовать в общем собрании. В этот раз, мол, он предпочтет составить компанию уважаемой хозяйке дома. За это решение он был обласкан взглядом прекрасных глаз, а Андреасу Грумбаху пришлось отправиться на заседание одному.

Едва он вышел за дверь, как Дагоберт тут же стал серьезнее.

– Госпожа Виолет, я исполнил ваше приказание, но…

– Нет-нет! Это была моя нижайшая просьба, Дагоберт. Приказывать вам остаться я бы никогда не посмела…

– Милостивая госпожа, если бы я не мог читать вас как открытую книгу, то усомнился бы в собственном остром уме, а моим учителям стало бы за меня стыдно. Стоило мне сегодня появиться в вашем доме и тем более провести время за обедом, я уже прекрасно понимал по вашему лицу, что у вас на сердце какая-то забота. Ваше желание о чем-то поведать мне казалось настолько же сильным, насколько сильным было и ваше смущение. Не сомневаюсь, что, если бы я решил удалиться вместе с вашим супругом, вы бы украдкой дернули меня за фалду, чтобы удержать.

– Я действительно готова была пойти на это, но только в самом крайнем случае, Дагоберт.

– Хотелось избежать подобного развития событий, поэтому я и остался с вами. Итак, я выполнил ваше пожелание. Правда, здесь есть одно но.

– Какое но?

– От супруга не держат секретов, милостивая госпожа!

– Но если дано честное слово?

– Бывают ситуации, когда слово просто не следует давать.

– Вы правы. Но мне действительно нужна ваша помощь.

– Я весь внимание!

– Это случай величайшей важности.

– Он касается не вас?

– Не меня, но моей лучшей подруги. Подождите… сейчас без десяти семь. Она сама вот-вот будет здесь. Мы условились, что она придет в семь, чтобы поговорить с вами лично. Дело в том, что…

– Нет, госпожа Виолет, прошу вас, ничего не рассказывайте. Если я действительно хочу оказаться полезен, то следует быть осторожным с самого начала. Прежде всего, я должен избегать любой предвзятости. Я кое-что понимаю в том, на основании чего строятся свидетельские показания. Вы могли бы – конечно, совершенно случайно – обронить слово или выражение, которое создало бы ошибочное впечатление. Потом я легко мог бы запутаться, не понимая, основаны ли мои выводы на вашем рассказе или на рассказе вашей подруги. Поэтому я предпочту получить всю информацию непосредственно от этой особы.

– Так действительно будет лучше, – согласилась госпожа Виолет. – Я лишь скажу вам, о ком, собственно, идет речь. Это…

При упоминании имени ожидаемой гостьи Дагоберт округлил глаза.

– Черт возьми! Не знал, что эта девушка смогла так удачно выйти замуж! Ее супруг – один из великих, можно даже сказать, величайших людей империи! А я ведь хорошо знал ее, маленькую Кэти Грахт!

– Да, и она тоже вспоминает вас с удовольствием. Когда-то мы обе были артистками и играли одновременно в нескольких театрах. Она на несколько лет моложе меня.

В этот момент госпоже Грумбах доложили о прибытии гостьи. Обменявшись с Виолет полагавшимися поцелуями, та сердечно, как старого знакомого, поприветствовала Дагоберта. Он с нескрываемым удовольствием разглядывал изящную, элегантно одетую даму с золотисто-рыжими волосами и сияющими карими глазами.

Церемониться не стали, и Дагоберт сразу же перешел к делу.

– Ваше сиятельство что-то тревожит? – спросил он.

– Виолет вам уже все рассказала?

– Нет еще. Я хотел услышать историю из ваших уст, графиня.

– Это ужасное несчастье, господин Дагоберт, – начала она, и ее прекрасные глаза наполнились слезами. – Моя честь, моя репутация, сама моя жизнь поставлены на карту. Виолет обещала, что вы поможете, господин Дагоберт. Умоляю вас, спасите несчастную и, клянусь, невинную женщину. За мной нет грехов, а есть лишь их видимость, но эта видимость способна меня погубить!

– Рассказывайте, ваше сиятельство, но будьте откровенны и ничего не приукрашивайте!

– Мне нечего приукрашивать. Позавчера утром я посетила выставку в Доме художников. У меня был для того особый повод. Неделю назад, в день открытия выставки, мой муж присутствовал среди приглашенных. Я же не смогла тогда его сопровождать, поскольку чувствовала небольшое недомогание. Вернувшись, муж с восхищением стал рассказывать об одной картине – интерьерной работе художницы Ольги Визингер-Флориан[57]. Мне захотелось порадовать его, и я тут же задумала тайно приобрести для него эту картину.

– Я знаю это полотно, графиня. Оно и меня восхищает, поскольку отличается изумительной тонкостью и гармоничностью цветового решения. Я тоже справлялся о цене – восемь тысяч крон.

– Все верно, господин Дагоберт. Через четыре недели день рождения моего мужа, и я мечтала сделать ему сюрприз. Да и художницу продажа картины тоже порадовала бы. Мы с ней дружески общаемся, я бывала у нее в гостях на званых вечерах. Это явилось бы с моей стороны милым ответным жестом. Но прежде я хотела сама увидеть эту картину.

– Вы купили ее, ваше сиятельство?

– Куплю, если после случившегося у меня еще останутся на это средства. Мои беды не связаны с картиной.

– Так я и думал. Спросил лишь на тот случай, если бы вы передумали и такая возможность выпала бы мне. Итак, продолжайте, прошу вас.

– Я бродила по огромным выставочным залам, которые были почти пусты. В какой-то момент почувствовала утомление и присела на один из диванов отдохнуть. Ко мне подошел элегантный господин и поклонился. Сначала я его не узнала, но затем радостно вскочила и протянула ему обе руки. Это оказался наш с Виолет старый добрый знакомый. Мы знали его еще по берлинским гастролям – известный и уважаемый адвокат доктор Оскар Фельд!

– Как вы сказали, графиня?

– Доктор Оскар Фельд.

– А-а-а! Вот теперь мне все ясно!

– Жаль, что и мне тогда не было все ясно! Я радушно его поприветствовала, сообщила, зачем пришла на выставку, рассказала о муже, своей счастливой семейной жизни. Общалась с ним, как со старым другом, которого давно не видела.

– Вы не знали, графиня, что этого адвоката с позором исключили из коллегии и с тех пор он гастролирует по европейским столицам, промышляя аферами?

– Нет, Кэти об этом не знала, – вмешалась госпожа Виолет, – но я все рассказала ей в тот же день.

– Не знала, – подтвердила графиня, – и скоро мне пришлось пожалеть о своей болтливости. Может быть, если бы я не упомянула о своем нынешнем высоком положении…

– Успокойтесь, графиня, – строго сказал Дагоберт. – Это не случайная встреча. Такие люди не ходят на выставки для собственного удовольствия. Я начинаю понимать, что это была заранее подстроенная ловушка. Продолжайте!

– О да, господин Дагоберт! Все оказалось подстроено. Я говорила с ним по-дружески, а он позволил себе фамильярный тон, уверяя, что по-прежнему любит меня. Это была бестактность с его стороны – между нами никогда не шло речи о любви! Но дальше – больше. В доказательство своих чувств он заявил, что всегда носит у сердца мое письмо и никогда с ним не расстается. «Да это же откровенная ложь!» – подумала я. Я точно знаю, что никогда не писала ему, о чем и заявила с крайним возмущением. Тогда он достал бумажник и бережно вынул оттуда листок бумаги.

– Видите, насколько все было подготовлено!

– Он вынул его из конверта и дал мне взглянуть.

– Это была подделка?

– Не знаю, но почерк был точно мой. Последние строки, которые я прочла, повергли меня в ужас. Мне стыдно даже повторять их.

– Однако вы должны рассказать мне все, графиня.

– Понимаю, что вам нужно знать все, Дагоберт. Там было написано: «Ждем тебя непременно, мой дорогой. Тысяча поцелуев, твоя Кэти Грахт».

– Сколько он запросил за письмо?

– Это потом. Сначала позвольте оправдаться. Господин Дагоберт! Неужели вы думаете, что я способна на… ужасно произнести!.. На запретную связь?!

– Я думаю, ваше сиятельство, что вы способны на… опрометчивость. И стали ее жертвой.

– Но кто бы мог подумать! Вы же знаете, господин Дагоберт, что в театральной среде принят легкий, непринужденный тон. С друзьями быстро переходят на «ты». Виолет может подтвердить мои слова. Разве мы с вами в свое время не переходили на «ты»? Хоть раз это привело к чему-то непристойному?

– Никогда, милостивая государыня. Я слишком уважал вас обеих, чтобы позволить себе малейшую вольность.

– В столичном театре, возможно, все иначе. Там сплошь чиновники да придворные. Но на провинциальных подмостках!.. Даже такого знаменитого адвоката, что блистал в обществе, мы называли на «ты». Однажды мы с Виолет устроили званый вечер и пригласили множество богатых и известных людей. Дело в том, что мы запланировали благотворительный спектакль, вся выручка от которого предназначалась нашей бедной больной коллеге. Фельд, славившийся красноречием, должен был произнести убедительную речь, чтобы соответствующим образом настроить присутствующих. Он говорил прекрасно! Мы собрали 2800 марок и передали их нашей подруге. Изначально, чтобы заручиться участием Фельда, я написала ему в шутливой форме сердечное письмо. Но клянусь всем, что для меня свято, Фельд не получил от меня ни единого поцелуя! «Тысяча поцелуев» существовала только на бумаге.

– И все же теперь он вооружен опасным оружием.

– К своему ужасу, я скоро убедилась в этом.

– Чего он потребовал?

– Сначала он заявил, что временно попал в затруднительное положение. Якобы он живет в первоклассной гостинице, а ожидаемые деньги не пришли, и попросил его выручить.

– Ваше сиятельство… Вы позволили себя запугать?

– Я пообещала помочь ему. В тот момент я готова была обещать что угодно! Но когда взяла листок с адресом, Фельд добавил нечто, от чего я потеряла дар речи. Он сказал, что примет деньги в качестве маленькой дружеской услуги, хотя ждет от меня совсем другого. Он хочет положения, которое соответствовало бы его талантам, и я должна это ему обеспечить. А именно устроить его личным секретарем к моему супругу.

– Вот как?! Ну что, графиня, вы все еще верите в случайную встречу?

– К тому времени уже не верила. Фельд даже не особо старался притворяться. Правду о его истинном моральном облике я узнала позже от Виолет, но тогда просто пришла в ярость от подобной наглости. Я повернулась, чтобы уйти, не удостоив его ответом. Но он схватил меня за руку и, грозно глядя в глаза, произнес: «Вы сделаете это!» Я покачала головой, но он повторил: «Вы непременно это сделаете!» И при этом он похлопал себя по груди – там, куда положил бумажник с моим письмом.

– Несомненно, этот человек умеет настоять на своем! – заметил Дагоберт.

– Я была в полуобморочном состоянии – смутно помню, как отправилась к организаторам выставки, обсуждала детали покупки. Потом вернулась к экипажу. Дверцу кареты мне открыл не мой лакей, а почтенного вида пожилой господин. Пока я садилась, он тихо произнес: «Ваше сиятельство, вы беседовали на выставке с одним господином…» – «Да, а что? – спросила я. – Кто вы?» Он наклонился, и я увидела бронзового двуглавого орла на лацкане!

– А, детектив! – воскликнул Дагоберт. – Вероятно, старик Маурер. Дельный малый! Сразу видно, что мой друг обер-комиссар доктор Вайнлих вернулся из отпуска! Что он хотел?

– Он сказал: «Позволю себе почтительнейше предостеречь вас!» – захлопнул дверцу, и я уехала, совершенно ошеломленная всем произошедшим. После обеда я тут же отправилась посоветоваться с Виолет. Больше мне некому было довериться.

– И что вы посоветовали, госпожа Виолет? – спросил Дагоберт.

– Конечно, первым делом я подумала о вас. Я сразу сказала: если кто и поможет нам, так это вы!

– Благодарю за доверие, но с тех пор ведь уже прошло два дня. Вы совсем ничего не предприняли?

– О нет, Дагоберт, но я боюсь вам об этом рассказывать!

– Значит, ваша совесть нечиста?

– Да, вы будете ругать нас, знаю, но мы не могли иначе.

– Расскажите, пожалуйста!

– Кэти хотела послать ему денег, но под рукой было только две тысячи крон. Я боялась, что этого окажется мало, и добавила еще тысячу. Знаю, вы считаете, что шантажисту нельзя уступать…

– Не всегда так просто, но в целом вы правы. Однако в данном случае я вас не стану ругать. Вы поступили верно. Будь я рядом, посоветовал бы, может, добавить еще тысячу. Женщины в таких вопросах иногда склонны мелочиться. Главная задача – на время заткнуть ему рот. Именно это вы и сделали. Теоретически можно было бы сразу его арестовать, но тогда в газетах появилась бы соответствующая заметка. Заинтересованные лица стали бы копать, и последовало бы продолжение: «Попытка шантажа графини такой-то». Этого требуется избежать любой ценой. Даже намек на скандал может обернуться катастрофой. Вы отправили ему деньги. Он ответил?

– Да! – воскликнула графиня с негодованием. – У него хватило наглости написать мне. Письмо пришло с утренней почтой, когда мы завтракали. Мой муж был занят своими письмами – он слишком галантен, чтобы интересоваться моей перепиской. Он твердо знает, что я никогда не обману его доверия.

– Что же написал этот «уважаемый адвокат»? Можно увидеть письмо?

– Я его сожгла.

– Правильно. А содержание можете передать?

– Запомнила дословно. Он написал: «Ваше сиятельство! Благодарю за то, что соизволили пойти мне навстречу, и надеюсь, что за первым взносом последуют и другие, более щедрые. Но не забудьте о моей главной просьбе, иначе мне, к величайшему сожалению, придется ознакомить вашего любимого супруга с нашей перепиской».

– Какая наглость! – вскричал Дагоберт. – Этот негодяй чувствует себя в полной безопасности, и, увы, так оно и есть, пока письмо у него в руках. Мы можем арестовать его, посадить в тюрьму, выслать из страны, но письмо останется его оружием, которым он сможет воспользоваться даже из-за границы. Ему стоит лишь связаться с каким-нибудь жадным до скандалов листком…

Кэти пришла в страшное волнение. По ее лицу заструились слезы. Сквозь сдавленные рыдания она проговорила, что не переживет подобного. Ее муж – сама доброта и великодушие, а она может покрыть позором его честное имя.

– Я не смогу жить, как затравленный зверь! Лучше смерть, чем такое бесчестье!

Госпожа Виолет тоже была в слезах, но все же как могла пыталась утешить подругу:

– Кэти, милая! Может быть, тебе попытаться объяснить все мужу?

– А вдруг он не поверит? К тому же Фельд действительно может, связавшись с какой-нибудь газетой, устроить скандал на потеху публике, которой нет никакого дела до правды! – в отчаянии воскликнула графиня.

– Но у нас же есть господин Дагоберт! – напомнила госпожа Виолет. – Если он возьмется за наше дело, все еще может уладиться. Дагоберт, вы должны нам помочь!

При этих словах Дагоберт вздрогнул. Он был так погружен в размышления, что совершенно не слышал диалога двух расстроенных дам.

– Полагаю, ваше сиятельство, – спокойно сказал он, – вам не о чем беспокоиться. В борьбе с этим негодяем у нас уже есть большое преимущество: мы знаем, какое оружие он использует. Ведь существует только это письмо?

– Только это, господин Дагоберт, никакого другого!

– Следовательно, мы знаем его содержание. Мы знаем, что, по сути, оно безобидно, но если о нем заговорят, последствия будут самыми пагубными. Пока что нам нужно тянуть время. Возможно, это потребует дополнительных денег. Но это неважно. Если вы, ваше сиятельство, не сможете незаметно достать необходимую сумму, я, разумеется, готов предоставить ее. Пусть это вас не беспокоит.

– Но в чем же то преимущество, о котором вы говорили, господин Дагоберт?

– В том, что мы знаем содержание письма и знаем, где оно находится.

– Он не позволит отобрать его!

– А мы не станем считаться с его желаниями.

– Но вы же не можете допустить скандала!

– Конечно, нет. Пока мы должны уступать его требованиям. Даже насчет «главного» придется подумать. Я все обдумал. Его ни в коем случае нельзя злить, чтобы не спровоцировать какие-нибудь отчаянные действия с его стороны.

– Но, господин Дагоберт, это невозможно! Я не могу взять этого человека в наш дом. Для меня было бы позором способствовать тому, чтобы супруг взял подобного типа на столь ответственную должность!

– Конечно, такому человеку нельзя доверять, – согласился Дагоберт. – Я, кстати, хотел бы особо заметить кое-что специально для госпожи Виолет. Видите, милостивая госпожа, как опасно скрывать что-то от собственного супруга? Впрочем, графиня в данном случае находится в исключительном положении. Она вынуждена обороняться, поэтому ее случай особый. Сейчас нам очень пригодилась бы помощь Грумбаха. Поэтому я предлагаю посвятить его в обстоятельства этого дела. Во-первых, потому что между мужем и женой не должно быть секретов, а во-вторых, потому что он нам нужен.

– Что же может сделать мой муж? – удивилась Виолет.

– Сейчас объясню, сударыня. Графиня даст знать своему «протеже», что готова помочь ему с должностью, но немного позже, поскольку сейчас это место занято – сначала надо дать отставку нынешнему секретарю. Шантажист должен осознать, что такие вещи не решаются за один день. Желая обеспечить ему безбедное существование, она пообещает ему найти аналогичную должность в другом знатном доме.

– И этим домом должен стать дом Грумбаха?! – поразилась Кэти.

– Надеюсь, вы это не всерьез, Дагоберт, – вмешалась Виолет. – Вы же не думаете, что я способна предложить моему супругу подобное?

– Напротив, я вижу в этом наилучшее решение. Господин Фельд уже знает (или весьма скоро узнает), что Грумбах – одна из самых влиятельных персон в городе, поэтому он с радостью согласится на столь заманчивое предложение. Конечно, сама работа его не заинтересует, но такой богатый дом, резиденция президента Клуба промышленников, будет им рассматриваться как прекрасный трамплин для новых авантюр.

– И я должна в этом участвовать, Дагоберт?!

– Сначала вам нужно посвятить в детали плана вашего супруга, госпожа Виолет. Как только он будет в курсе, любая опасность для него исчезнет.

– Благодарю за попытку помочь, Дагоберт, но я не хочу ни сталкиваться с этим господином, ни позволять, а тем более помогать моему мужу иметь с ним какие-то дела.

– Дайте мне договорить, сударыня! Я имел в виду не это. Грумбах примет этого «ценного специалиста с блестящими рекомендациями». Он будет очень любезен и крайне огорчится, что не сможет исполнить просьбу графини. К сожалению, у него сейчас нет вакансий, но из уважения к столь лестной рекомендации постарается сделать все возможное. Может быть, милостивый государь не откажется от места у вице-президента? Он слышал, что тот ищет способного личного секретаря.

– Но вице-президент – это же вы, Дагоберт!

– Действительно, я имею честь им быть, а значит, тоже в каком-то смысле являюсь важной персоной. Естественно, я предложу ему очень выгодные условия, а еще свое покровительство и блестящие перспективы. Думаю, наш «честный малый» не откажется от такого заманчивого предложения.

– И вы действительно возьмете его к себе?

– Большего и желать нельзя. Это самый простой и надежный способ. Если он не согласится, придется искать другой выход. Но поломать над этим голову мы можем и потом.

Все вышло так, как и предвидел Дагоберт: доктор Оскар Фельд стал его личным секретарем.

Дагоберт по-прежнему дважды в неделю приходил к Грумбахам на обед, и единственным изменением было то, что теперь в эти дни к беседам за чашечкой кофе присоединилась еще и графиня Кэти. Конечно, личность нового секретаря стала главной темой для их разговоров. Дамы не уставали расспрашивать Дагоберта и не могли вдоволь наслушаться. Первое время Дагоберт был очень сдержан в своих оценках.

– Мне нужно сначала как следует изучить этого человека, – обычно говорил он, когда его торопили. Постепенно он стал разговорчивее, добавляя штрих за штрихом к портрету, который полностью захватил его внимание.

– Должен сказать, – признался он однажды, – доктор Фельд – самая интересная личность, которую я встречал за долгое время. Это человек авантюрного склада. Настоящая загадка, достойная изучения. Он наделен способностями, интеллектом и знаниями, какие редко встретишь в наше время. Говорю вам, его можно было бы хоть сейчас сделать министром. Самое интересное, что он бы справился! Я мог бы жить как в раю с таким секретарем. Он знает, понимает и умеет решительно все. Можно было бы пребывать в праздности и поручить ему все свои дела. Доктор Фельд вызывает у меня искреннюю симпатию, и мне его даже жаль. Ведь он обречен из-за своей полной безнравственности и низости характера. Все его блестящие деловые качества не могут противостоять тем искушениям, которые происходят из его естества. При этом натура он очень сложная. Допускаю мысль, что защитник во время суда мог бы доказать, что подобная патологическая склонность к обману является настоящей moral insanity[58].

– Вы забываете, господин Дагоберт, – заметила графиня Кэти, – что меня волнуют не моральные проблемы, а мое письмо!

– Я не забыл, ваше сиятельство! Поверьте, в его отсутствие я тщательно обыскал все его вещи.

– Вы не нашли письмо?

– Я и не ожидал его найти. Просто хотел убедиться, что он действительно носит его с собой. Вам, наверное, будет интересно узнать, графиня, что я лично убедился: письмо до сих пор там, где вы видели его в последний раз, – в его бумажнике.

– Как вам это удалось, господин Дагоберт?

– Однажды Фельд вернулся домой очень поздно ночью. Думаю, излишне говорить, что я установил за ним слежку. Каждый его шаг под контролем, и я знаю до последнего крейцера, на что он тратит деньги. А тратит он немало. Этот человек живет на широкую ногу и имеет пристрастия, присущие благородному сословию. Впрочем, некоторые из них зачастую оказываются низменными. Он является завсегдатаем фешенебельных кабаре, пьет море шампанского, играет и проигрывает крупные суммы, а также заводит романы, которые можно назвать дешевыми, даже если они обходятся ему дорого. И все это, графиня, пока что за ваш счет! У него, должно быть, железное здоровье, потому что при таком бурном образе жизни днем он свеж и бодр, а его работоспособность выше всяких похвал. Ему можно только позавидовать! Я и сам в молодости грешил, но…

– Вы хотели рассказать о письме, господин Дагоберт!

– Я как раз к этому перехожу.

Итак, он вернулся глубокой ночью. Утром я вошел в его комнату. Он крепко спал. Я подошел к его кровати. На тумбочке рядом с часами лежал бумажник. Я взял его, не спуская глаз со спящего Фельда. Его сон был крепок и спокоен. Я открыл бумажник, и ваше письмо оказалось у меня в руках, ваше сиятельство!

– Надеюсь, вы забрали его, господин Дагоберт?

– Нет, я положил его обратно в бумажник, бумажник на тумбочку, а затем незаметно удалился. Я узнал то, что хотел.

– Но ради всего святого, господин Дагоберт, почему вы сразу не забрали у него письмо?

– Я тоже считаю, что ты поступил опрометчиво, дружище, – вмешался хозяин дома, – забрать письмо – самое простое и радикальное решение.

– Это было бы глупо, – спокойно возразил Дагоберт, – мы только дали бы ему в руки новое оружие. Кто больше боится скандала – он или мы? Фельд подал бы заявление о краже. Украдено письмо вашего сиятельства! Почему письмо украли? Явно не просто так! Весь свет ломал бы голову, что же такого могло быть в этом письме, и ситуация только ухудшилась бы. Предполагать стали бы что-то более страшное, чем есть на самом деле. Тогда шантаж продолжился бы с удвоенной силой. Нет, мой дорогой Грумбах, так подобные дела не делаются. И кроме всего прочего, дамы и господа, я не вор! Я служу правосудию, и, чтобы достичь цели, мне иногда приходится идти окольными путями, но я никогда, как бы велико ни было искушение, не совершу противозаконного или бесчестного поступка, даже во имя торжества справедливости.

– Дагоберт, как всегда, прав, – признал Грумбах. – Так действовать нельзя, но как же тогда поступить?

– Надеюсь, скоро смогу рассказать об этом.

Время шло. Терпение участников заговора подвергалось серьезнейшему испытанию. На следующих двух-трех встречах Дагоберт не сообщил ничего существенного: может, не было новостей, а может, не хотел. Он был немногословен и ограничивался повторением уже известных фактов и характеристик: хвалил способности и работоспособность доктора Фельда и порицал его характер. Лишь через десять дней он снова стал выглядеть более оживленным. Уже совсем отчаявшаяся графиня стала вновь обретать надежду. Увидев Дагоберта в столь приподнятом настроении, она так умоляюще на него взглянула, что тот вынужден был как-то отреагировать.

– Все складывается наилучшим образом, графиня, – ответил он на ее безмолвный вопрос, потирая руки. – Он уже начал обкрадывать меня!

– И это вас так радует, господин Дагоберт?

– Да, милостивая госпожа, я радуюсь, как ребенок, которому подарили игрушку.

– А что дальше?

– Пока ничего нового.

– И это весь результат предпринятых вами усилий?

– Весь. Я очень доволен.

– Ах, господин Дагоберт, боюсь, мы еще очень далеки от цели. Вы можете за это арестовать его и посадить в тюрьму, но мне это мало поможет. Мне нужно мое письмо! Мне совершенно не важно, окажется ли он за решеткой. Вы думаете, что, если вы уличите его в краже, он в качестве компенсации отдаст вам письмо?

– Я бы на это не рассчитывал: доктор Фельд не настолько глуп. Пока что он украл у меня всего семьсот восемьдесят две кроны, письмо же стоит для него все сто тысяч крон. Такой куш он точно не упустит. Более того, он не должен заподозрить, что я знаю о письме и желаю им завладеть.

– Что же вы собираетесь делать, Дагоберт?

– Попросить у вас всего лишь двадцать четыре часа терпения. Главный удар уже подготовлен, и, если все пойдет как надо, он будет нанесен уже завтра. Будьте готовы, ваше сиятельство, завтра в Европе станет на одного опозоренного человека больше: это будет доктор Фельд. Ну или я!

– А еще этим человеком окажется… одна женщина. Умоляю вас, господин Дагоберт, не относитесь ко всему так легкомысленно. Для меня это вопрос жизни и смерти!

– Будьте уверены, графиня, я полностью осознаю серьезность ситуации. До завтра!

Графиня Кэти была бледна от волнения, когда на следующий день она явилась на условленную встречу к Грумбахам. С тревогой вглядывалась она в лица, пытаясь понять, какую новость ей доведется услышать.

– Сегодня я действительно могу кое-что сообщить, – меланхолично произнес Дагоберт.

– Ах, господин Дагоберт, я жду не сообщений, а письма, письма!

– Мое сообщение как раз касается письма, графиня, – спокойно ответил он. Смотреть на его флегматичное лицо графине было невыносимо. – Полагаю, вашим страданиям скоро придет конец. Итак, слушайте: я уже выражал свое удовлетворение тем, что господин Фельд начал меня обворовывать…

– Да, мы это уже слышали, – вмешалась госпожа Виолет, которая и сама начала терять терпение.

– Я лишь хочу заметить, – продолжил Дагоберт, – что сам факт воровства обычно не доставляет мне особого удовольствия. Но в данном случае мне было приятно, что подтвердилась правильность моих расчетов. Настоящий аферист – а доктор Фельд заслуживает того, чтобы считаться одним из лучших аферистов, – не брезгует ни крупной, ни мелкой кражей, если ему, конечно, представляется подходящий случай. Я позаботился о том, чтобы таких случаев в моем доме оказалось предостаточно и Фельд мог ими воспользоваться. Обычно я педантичен в денежных вопросах, но для пользы дела гениально изображал рассеянность и беспечность. Я сообщил своему секретарю, что всегда храню деньги в верхнем левом ящике стола. Затем устроил так, что с каждой почтой мне присылали крупные денежные переводы. Купюры я складывал в указанный ящик или просил это сделать Фельда. Я разрешил ему брать деньги для оплаты счетов, в случае если меня нет дома. В ящике была создана видимость ужасного беспорядка. На самом деле я, конечно, знал, сколько там денег, знал до последнего геллера. Интересующий нас господин, судя по всему, в деньгах очень нуждался. Его ночная жизнь обходилась ему дорого. В последние ночи он играл особенно по-крупному и особенно неудачно. Неумение жульничать при игре в карты является для афериста значительным недостатком. Я знаю, что в данный момент его финансы находятся в плачевном состоянии, и не удивлюсь, ваша светлость, если в самое ближайшее время от него снова поступит срочное требование денег.

– Оно уже поступило, господин Дагоберт, – со слезами на глазах ответила графиня, – пришло сегодня утром. Я как раз хотела спросить вас, как же мне теперь поступить.

– Думаю, мы не станем на него отвечать. Итак, Фельд находится в отчаянном положении. Накануне он проигрался дотла и выписал векселя на восемьсот крон. Они должны были быть оплачены сегодня утром. На этом я и построил свой план. Из-за жалких восьмисот крон человек с такими возможностями не пойдет на какие-то крайние меры. Однако для моего ящика сумма слишком велика, и украсть ее незаметно не получится. Мне нужно было придумать, как помочь ему другим способом.

– Как Дагоберт заботится о своем подопечном! – с улыбкой заметила госпожа Виолет.

– Да, я привязался к нему и должен был о нем позаботиться. Итак, сегодня утром, как только мой секретарь встал, я позвал его к себе и попросил позвонить от моего имени по номеру 92001. Это телефон конторы Хаймеля, которая занимается прокатом экипажей и лошадей. Я попросил немедленно прислать фаэтон с парой вороных, так как мои лошади заболели. Через четверть часа у меня был мой друг, обер-комиссар доктор Вайнлих, тонкий знаток своего дела, которого я высоко ценю. Вам-то я могу признаться, что этот телефонный номер служит прикрытием. Когда звонит Дагоберт Тростлер, информация немедленно передается обер-комиссару. Тем временем я отправил своего секретаря в кабинет, предварительно загрузив его работой. Так я смог спокойно поговорить с Вайнлихом.

«Взгляните на эту банкноту в тысячу крон, – сказал я ему. – Я предполагаю, что ее у меня вскоре украдут. Наша задача – ее вернуть. Чтобы быть уверенными и избежать неприятных ошибок, давайте снабдим ее незаметной меткой. Смотрите, я делаю три прокола тонкой иглой в левом верхнем углу. Теперь я заглаживаю след от проколов костяной палочкой, чтобы он не был слишком заметен. Вот, теперь он вообще не виден невооруженным глазом, но, как вы можете убедиться, прекрасно различим под микроскопом. Вы уверены, что сможете опознать эту банкноту?»

«Безусловно. Тем более, уважаемый друг, что я уже запомнил ее номер».

«Вот так действует настоящий профессионал, с которым работать одно удовольствие! Вы предоставите мне обещанных вами полицейских агентов?»

«Они ждут неподалеку. Для вашего сведения: один из них раздает рекламные буклеты чудодейственного средства для роста волос (это его побочный заработок), другой – студент-дуэлянт, пострадавший во время последней схватки. Его благородные черты скрыты под повязкой».

«Отлично!»

Я объяснил Вайнлиху, что мне от него нужно, и попросил как следует проинструктировать агентов, а также пообещал, что не позднее чем через час появлюсь в его кабинете, после чего он ушел. Как только закрылась дверь, я стал яростно названивать в колокольчик, требуя своего секретаря. Тот появился, и я устроил настоящую истерику по поводу тысяч бесполезных дел, в которые мне приходится ежедневно вникать. Затем я сгреб в кучу все письма и бумаги, которые были на столе, и нагрузил его ими, велев разбираться по своему усмотрению. Среди прочих бумаг на столе лежала и банкнота в тысячу крон. Фельд ее видел. В спешке и раздражении я завалил деньги целым ворохом бумаг. Затем я велел слуге подать мне пальто, шляпу и трость и откланялся.

Фельд отправился со своей ношей в рабочий кабинет, а я тихонько проскользнул в ванную и затаился. Через некоторое время я услышал шаги в прихожей и скрип двери – секретарь ушел. Тогда я быстро оделся и поехал к доктору Вайнлиху. Поначалу я застал его на службе одного, но вскоре к нам присоединились наши помощники. Сначала явился «раздатчик рекламных листовок» и привел доктора Фельда, который тут же выразил протест по факту своего необоснованного ареста.

«Об этом поговорим позже», – сухо ответил ему доктор Вайнлих.

Затем он обратился к агенту: «Отведите этого господина в третий отдел и проведите личный обыск, антропометрические замеры[59], фотографирование, все как полагается, по полной форме. Затем доставьте его обратно».

Фельда увели, и тут же появился «студент-дуэлянт» в компании незнакомого господина. Мои расчеты, ваше сиятельство, оказались верны. Доктор Вайнлих по моему поручению проинструктировал агентов, и они разделили свои обязанности. Один должен был проследить за банкнотой, а другой – за самим Фельдом.

Я предполагал, что Фельд немедленно потратит деньги. Знал я и то, что в тот же день утром он вынужден будет навестить своего удачливого партнера по карточной игре, чтобы выплатить долг. Оставалась вероятность, что он сначала захочет разменять тысячу крон. Именно поэтому один агент получил задание установить личность того, кто получит банкноту, и зафиксировать сам факт ее передачи, а второй должен был доставить Фельда в полицию, как только это произойдет.

Все прошло как по маслу. Фельд зашел к ювелиру и купил брошь, разменяв таким образом банкноту. Когда он вышел из магазина, «раздатчик рекламы» тут же взял его под наблюдение, а «студент» тем временем уладил дела с ювелиром.

Когда Фельда снова привели к нам, он смутился, заметив меня среди присутствующих. До этого мне удавалось не попадаться ему на глаза. Доктор Вайнлих действовал четко и без лишних слов. Он разложил перед собой вещи, изъятые при обыске, затем заполнил анкетные данные и перешел к допросу.

«Вы сегодня разменивали тысячекроновую банкноту?»

«Да, но, надеюсь, порядочный человек не попадает автоматически в число подозреваемых только за то, что разменивает крупную купюру!»

«Ну, при определенных обстоятельствах возможно и такое. То есть… порядочный человек, конечно, нет. Можете объяснить, как эта банкнота оказалась у вас?»

«Конечно! Я могу доказать, что получил ее от графини…»

– Ради бога, господин Дагоберт! – вскричала графиня Кэти. – Он что, назвал мое имя?

– Успокойтесь, графиня, он не успел. Доктор Вайнлих тут же прервал его.

«Мы сейчас все выясним, – сказал он и обратился к незнакомому господину, которого привел «студент»: – Господин придворный ювелир Брунс, у вас с собой та банкнота, которую вам дал этот господин?»

«Да, она у меня».

«Можете ли вы поклясться, что это та самая банкнота, которую он вам дал?»

«Да, могу поклясться!»

«Можете ли вы подтвердить, что здесь полностью исключена любая ошибка?»

«Ошибка исключается. Я получил именно эту купюру у моего посетителя. Это была моя первая сделка за день, и у меня в кассе не было других банкнот такого достоинства».

«Хорошо, – продолжал доктор Вайнлих, – тогда мы скоро получим ответы на все вопросы. Мы ищем вполне определенную банкноту. Посмотрите-ка, господин придворный ювелир. У банкноты должен быть номер 7102, а в левом верхнем углу слегка проступают три тонких следа от иглы, образующие треугольник. Если этих меток нет, значит, это не та банкнота, которая нам нужна, и я немедленно распоряжусь освободить господина Фельда. Но если знаки будут найдены, мне придется передать все обстоятельства дела в уголовный отдел для дальнейшего разбирательства».

Придворный ювелир тщательно осмотрел банкноту и передал ее другим. Все указанные метки совпали. Фельд побледнел: он понял, что его уличили. Тогда вмешался я и стал горячо заступаться за своего секретаря. Кража, конечно, доказана, но я не считаю себя потерпевшим и не намерен подавать заявление, а значит, доктора Фельда можно освободить без дальнейших для него последствий.

«Не все так просто, – возразил тут доктор Вайнлих. – Я смогу воздержаться от передачи этого господина в ведение уголовного отдела, но не смогу отменить немедленную высылку из страны. Вы можете подать апелляцию, господин Фельд, но предупреждаю, что до ее рассмотрения вы останетесь под стражей, и я не могу гарантировать, что судебное разбирательство не будет возобновлено».

«Я не буду подавать апелляцию», – проговорил Фельд.

«Тогда на этом все. Агент Флахсманн, вы сопроводите этого господина на Северо-Западный вокзал и доставите его на ближайшем поезде до границы страны…»

«Я предполагал нечто подобное, – снова вмешался я, – и потому распорядился доставить сюда все вещи моего секретаря. Экипаж ждет внизу у ворот».

Фельд взглянул на меня с таким выражением, которое, будь я художником, с радостью запечатлел бы. Любви в этом взгляде точно не наблюдалось, зато присутствовало уважение. При этом он так и не узнал и никогда не узнает, ради чего был разыгран весь этот спектакль.

«Теперь я могу вернуть вам ваши вещи, – продолжил доктор Вайнлих, – те, которые были изъяты у вас при обыске. Позвольте мне лишь бегло осмотреть их и оставить то, что будет целесообразнее хранить у нас, а не у вас».

Он перебрал все, оставил несколько бумаг, остальное вернул. На прощание он предупредил Фельда, чтобы тот не вздумал вернуться, поскольку в этом случае его незамедлительно арестуют и возобновят дело.

На этом разбирательство закончилось. Возьмите, ваше светлость, это злополучное письмо!

– Господин Дагоберт! – восторженно воскликнула графиня Кэти. – Это был настоящий шедевр!