И все-таки в поместье отца принцессы я чувствовала себя почти в безопасности. Здесь её — и меня, как её любимую служанку — очень любили, даже несмотря на наши странности. Не знаю, как этот мир существовал до нашего появления и существовал ли он вообще? Может, он материализовался только с нами, как в каком-то странном симуляторе? Но нас здесь принимали такими, какие мы есть: без лишних вопросов, с теплотой, которой в поместье первого днём с огнём не сыщешь.

Сейчас мы как раз шли в главный павильон поместья — просторный, с резными колоннами и широко, распахнутыми дверями, через которые лился мягкий дневной свет. В глубине, на возвышении, сидел отец принцессы, князь Цзян Цинмин: величественный, но с теплотой в глазах, в окружении сыновей (двое старших, оба крепкие, высокие, с военной выправкой), наложниц в ярких шёлковых платьях и слуг, снующих бесшумно, как тени. Родная мать оригинальной Мейлин умерла от болезни, когда девочке было десять — князь её очень любил и больше не женился. У него были сыновья от наложниц, но Мейлин оставалась единственной, любимой дочерью. Потому, наверное, её и растили как настоящую принцессу, а меня — заодно, как верную подругу-слугу.

Первый принц вёл за руку Лизку в главный зал — она шла грациозно, но я видела, как она слегка нервничает, сжимая его пальцы. Я шла чуть позади, на положенном расстоянии, стараясь не шаркать чужими туфлями. Когда они остановились перед возвышением, я уже примерно представляя, что будет дальше, отошла в сторону, в ряды зрителей — слуг, дальних родственников и гостей.

Начались поклоны, приветствия — всё как по сценарию. Князь Цзян улыбнулся дочери так тепло, что даже мне стало уютнее. Первый принц склонил голову уважительно, Лизка сделала изящный поклон. Потом пошли подарки: принц привёз с собой целую гору — лакированные шкатулки с драгоценностями, свитки с каллиграфией, редкие травы для здоровья князя. Всё это торжественно вручалось, с речами о союзе семей, о процветании и прочей дворцовой ереси.

Наконец всех пригласили сесть за столы, уставленные блюдами и напитками. Банкет начался: тихая музыка флейт, лёгкие разговоры, тосты за здоровье. Я помогала Лизке — подавала, наливала, стояла чуть сзади и ждала момента, когда она сможет откланяться и мы наконец поговорим наедине.

Про брачную ночь я уже знала: во время приветствий один из евнухов доложил князю о «консумации брака» — тихо, но все услышали. Значит, она была. Но мне требовались детали.

Очень конкретные детали. Действительно ливсёпроизошло? — и насколько? Или это просто фарс? Лизка сегодня выглядела... уставшей, но довольной? Или это маска? И если да — то какой план дальше? Бежать? Принимать? А если нет — то как она это провернула?

— Маленькая Фен, иди сюда, — голос князя Цзян Цинмина раздался громко, тепло и с той самой отеческой интонацией, от которой у меня внутри всё сразу сжималось в комок.

Я вынырнула из своих мыслей, и повернулась к возвышению. Все взгляды в зале, казалось, скользнули ко мне. Лизка удивлённо приподняла бровь, первый принц — спокойно, но внимательно наблюдал, наложницы зашептались за веерами. Слуги замерли.

Я изобразила улыбку — надеюсь, не слишком натянутую — и пошла к нему. Медленно, стараясь не шаркать туфлями.

Князь смотрел на меня с широкой, искренней улыбкой — той самой, которая всегда заставляла чувствовать себя… дома. Он махнул рукой, приглашая ближе.

— Иди поближе, не бойся.

Я его не боялась. Никогда. Он относился ко мне как к дочери — иногда даже теплее, чем к родным сыновьям. Но сейчас, при всех гостях, при первом принце, при наложницах и слугах… это выглядело странно. Очень странно.

Он показал на кресло рядом со своим столом — не на пол, не за спину, а именно рядом. На равных. Место, где обычно сидели только старшие сыновья или особо почётные гости. Даже наложницы не приближались так близко.

Я осторожно присела на краешек, чувствуя, как все взгляды впиваются в меня.

Князь наклонился ко мне — не громко, но так, чтобы слышали ближайшие, — и спросил с лёгкой, шутливой улыбкой:

— Как дела, маленькая Фен? Как вас приняли в поместье первого принца?

Тон был игривый, почти отеческий, но подтекст… о, подтекст был тяжёлый, как боевой меч. Это не просто вопрос. Это демонстрация.

Демонстрация всем присутствующим — и особенно первому принцу, — что князь Цзян Цинмин в курсе всего. Что у него везде глаза и уши. Что дочь его — под защитой. И даже её любимая служанка — тоже. Что никто не посмеет обидеть его дочь Мейлин без последствий. И что правила дворца здесь, не действуют. Здесь он устанавливает свои.

Я почувствовала, как Лизка напряглась за столом напротив. Первый принц — спокойно отпил из чаши, но взгляд его стал острее. Наложницы переглянулись. Сыновья князя улыбнулись — старший даже кивнул мне ободряюще.

А я сидела и думала: ну почему опять я? Почему именно через меня он решил показать свою силу?

Я улыбнулась — искренне, потому что его действительно уважала, как отца, — и ответила тихо, но так, чтобы слышали ближайшие:

— Спасибо, господин. Нас приняли… достойно. Принцесса в почёте, как и положено. И даже меня, простую служанку, никто не обижает, — выдала я максимально правильную фразу.

Про «никто не обижает» я, конечно, соврала так, что воздух дрогнул.

Меня обижали все, кто успевал:

вчера — чуть не утопили, потом — чуть не задушили, а сейчас вот и князь своим чрезмерным вниманием очень так нежно бьёт по моей и без того расшатанной нервной системе.

Но, видимо, по местному сценарию, показывать, как меня калечат и мучают, ещё рано:

если вчера вечером я была уверена, что сегодня проснусь с синей шеей, как у удавленного гуся, то утром в зеркале — ни синячка, ни царапинки.

Чистый сериал: в одной серии рана на полтела, в следующей — даже шрама нет.

Из самокопания меня выдернул громкий смех князя.

Он смеялся — от души, даже хлопнул ладонью по подлокотнику:

— Простую служанку? — переспросил он, глядя прямо на меня. — Ты же знаешь, в моём доме ты не просто служанка. Ты семья.

Я постаралась не дёрнуться, но внутри всё сделало сальто.

Семья?

Я с сомнением посмотрела на него:

это что сейчас было — признание во внебрачном отцовстве?

Меня что, только что тихо апгрейднули из «бедной сиротки» в «почти дочь влиятельного князя»?

Это что, меня из второстепенной героини в главные переводят?

Зачем? Кто согласовывал этот сценарий?

Мои мысли неслись галопом, одна бредовее другой.

Князь тем временем спокойно налил мне чаю — сам, из своего кувшина — и подвинул чашку ближе:

— Пей, Фэн. И расскажи, если что не так — мы разберёмся.

Это прозвучало не как предложение.

Это прозвучало как приговор тем, кто рискнёт «сделать что-то не так».

Я взяла чашку, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

И задумчиво коснулась шеи — аккуратно, всё ещё помня вчерашние пальцы на горле — и перевела взгляд на первого принца.

Он на секунду замер, так и не донеся чашу до рта.

Кажется, он понял, какой именно намёк я только что ему отправила без слов.

Первый принц смотрел на нас спокойно, но в глазах мелькнуло что-то новое.

Расчёт? Раздражение? Или он просто прикидывал, насколько неудобно, что у его жены есть «семья» в лице князя и… меня?

Но быстро снова стал неприступной ледяной глыбой.

Наклонился к Лизке, мягко коснулся её руки и посмотрел на меня поверх её плеча.

Лизка опустила глаза, щёки залились румянцем, она попыталась спрятать улыбку и с такой нежностью взглянула на первого, что у меня внутри всё смягчилось.

Она поймала его взгляд на нас, повернулась в нашу сторону — и в её глазах мелькнула тень…

То ли растерянность, то ли ревность к тому, что князь и принц так явно выделяет меня.

Я состроила страдальческую рожу и закатила глаза в стиле:

«Да расслабься, мне твой муж только в воспитательных целях нужен».

Ладно, живи пока, первый.

Но, похоже, я только что нашла рычаг давления на тебя.

Лизка бросила на меня взгляд: «Ты в порядке?» Я едва заметно кивнула.

Банкет продолжался. Музыка заиграла громче. Но теперь я сидела не за спиной принцессы, а рядом с хозяином поместья.

И понимала: князь Цзян только что публично взял меня под свою защиту.

Почему? Потому что любит Лизку — и всё, что связано с ней? или потому что видит во мне… что-то своё? Или есть еще какие-то причины, неведомые мне?.

В любом случае — это меняет всё.