— Неужели ты влюбилась? — протянула я, глядя в мутную воду.
Она на секунду застыла, пальцы остановились у меня в волосах, потом снова задвигались — только уже как-то резче, механически.
— Ай, полегче, женщина, я ещё пригожусь! — засмеялась я, вырывая волосы из её рук.
Она молчала.
Ну нет. Обдумывать чувства молча — это вообще не наш стиль.
Я включила внутреннего «героя сомнительной дорамы», слегка откинулась назад, состроила злостную рожу и низким, тягучим голосом, как те самые азиатские боссы-садисты, выдала:
— Ух ты, какая ты страстная… я уже не могу… полегче, милая…
Обычно это Лизка таким голосом пересказывает сцены из своих сериалов:
«И он такой наклонился… и прижал её… и за…целовал» — и дальше минут сорок энтузиазма.
Пора вернуть ей кармический долг.
Лизка захихикала.
Хмурость с лица слетела, как неудачный фильтр.
— Да ну тебя!!! — она швырнула в меня тряпку и начала меня шуточно душить.
Вот. Вернулась. Моя нормальная, живая, громкая Лизка.
Когда душит — значит, всё хорошо.
Я откинулась назад, задела плечом край бочки, вода плеснула, и в голову сама собой полезла очередная дурацкая идея.
— Милая, потри мне ещё спинку, — простонала я томным, низким голосом, пытаясь скопировать её любимых дорамных СЕО-директоров с тремя рабочими пуговицами на рубашке:
таких холодных, травмированных, с комплексами и прессом.
— Ой, я стесняюсь, — высоким голоском пропела Лизка, моментально включая режим «глупая девственница-главгероиня». — Ах, это так неудобно… — и игриво плеснула в меня водой, прижимая к груди руки.
Я видела это сотни раз — в её описаниях, в дорамах, в фанфиках:
она сейчас играла всех этих девиц сразу.
Тех, что не могут отказать,
не могут уйти,
не могут сказать «нет» —
зато могут падать, спотыкаться, плакать и тихо шептать: «пожалуйста, не надо… но можно».
Я, естественно, включила «Главного Директора всех миров ближайших галактик»:
сделала голос грубее и рывком притянула её к себе:
— Иди сюда, — прорычала я, чуть не лопнув от смеха, даже не знала, что вообще способна на такие звуки.
— Я не могу, прекрати, любимый, — визжала она высоким голоском, уже захлёбываясь смехом. — Это неправильно!..
И дальше понеслось.
— Ты принадлежишь мне, — максимально серьёзно выдала я. — С этого момента и до конца жизни!..
— Но я простая бедная сирота, у меня только одна честь осталась… — запричитала она, закатывая глаза и прижимая к себе невидимую «честь».
— Молчи, — гаркнула я, давясь смехом. — Твоё мнение ничего не значит!
— Ах! — она переигранно приложила руку ко лбу. — Ты такой грубый… но такой горячий… — и игриво провела пальчиком по моему плечу
Я уже хохотала так, что вода плескалась через край.
— Я хочу тебя, — максимально низким голосом проворчала я.
— Нет, я не могу… ты слишком близко… ты слишком большой… — пропищала она и тут же захрипела от смеха.
Вода летела брызгами, мы цеплялись друг за друга, скользили, ухали, изображали страстные вздохи и переигранные «ох» и «ах» — ровно такие, какие она мне обычно пересказывает:
«И там такая сцена была, Кать, ты бы видела!»
Теперь я видела.
В прямом эфире. В бочке. С участием оригинала.
Она скакала вокруг лохани, а я пыталась её поймать и затянуть к себе. Мы хохотали как две сумасшедшие: смех рвал грудь, живот сводило, глаза щипало от воды и хохота.
И чем больше мы разыгрывали этот абсурд — всех этих глупых героинь и, если честно, немножко себя — которые «не могут отказаться и не могут уйти», тем легче становилось.
Вот тут, в этой дурацкой сцене — с криками, фальшивыми репликами и пародией на дорамный бред — я вдруг почувствовала, как с плеч хотя бы на время слетает груз целого дня.