Я почувствовал её прежде, чем осознал, что происходит: лёгкий толчок, ее лоб, упирающийся в мою спину. Она стояла слишком близко, неловко, не понимая, что этим жестом разрушает весь порядок, всё, что здесь называется приличием.

Она уткнулась лбом в мою спину и шумно выдохнула — как будто нашла укрытие.

Я сжал зубы.

Её дыхание сбилось, и я уловил приглушённое бормотание, едва различимое — будто она ругалась, но тихо, для себя. Потом — два раза боднула своей головой мою спину, как об стену, словно проверяла, насколько я настоящий.

Я видел, как взгляды гостей пересекаются на нашей группе, видел внимание матери первого брата, бабушки, взгляды скрещивались на мне и где-то у меня за спиной. Я понимал: она снова нарушила правило — и не какое-то мелкое, а из тех, за которые здесь наказывают жестоко. Возможно, даже слишком жестоко.

Хотелось развернуться, посмотреть ей прямо в глаза и спросить:«Зачем ты это делаешь?" Но я лишь сжал её запястье и отдёрнул в сторону, подальше от себя, от опасности.

Она фыркнула — да, именно фыркнула, как непослушный ребёнок — отшатнулась, со злостью выдернула руку и буркнула:

— Да больно надо!

Я невольно усмехнулся про себя. Даже сейчас — дерзкая. Не боящаяся. Не знающая, что здесь за подобные слова можно лишиться не только языка.

—---

Я увидел её впервые только вчера — когда прибыл сопровождать брата.

Моя задача была проста и неприятна: проследить, чтобы он не сбежал со своей собственной свадьбы.

Эта свадьба не имела ничего общего с любовью — она была оружием, сделкой, гарантией мира.

Императору нужна поддержка князя Цзян Цинмина — его армия, его влияние, его слово..

А самый надёжный способ привязать союзника — это породниться с ним.

Но Цзян Цинмин — человек особенный. Он не просто правитель, он отец, и отец, который обожает свою дочь. Цзян Мэйлин — его единственная радость, и он не позволит, чтобы её обидели. Ни холодом, ни равнодушием, ни тем более унижением со стороны первого брата.

А брат... не хотел этого брака.

Он никогда не скрывал этого.

И дело было не в девушке — в самом факте.

Всё, что навязано, для него — оковы.

Но отказаться он не мог.

Мы все не можем.

Есть закон рода, закон страны.

Любой из нас может потерять жизнь, но не имеет права поставить под угрозу безопасность империи.

Я понимал это лучше всех.Он должен был подчиниться, а я должен был проследить, чтобы он это сделал.

И потому ехал рядом, чтобы не дать ему сорваться. Чтобы довести дело до конца.

Да, он ненавидит меня.

Но я привык быть тем, кого ненавидят за дисциплину.

Для кого слово «долг» важнее «жизни».

Я сопровождал его до самых покоев невесты.

До той черты, где начинался ритуал, который должен был закрепить союз.

Но вмешалась его матушка, наложница Лянхуа

С её благими намерениями и привычкой всё доводить до крайности.

Она настояла на «особых благовониях» — для гармонии, для страсти, для единения душ.

Эти благовония…

Даже я, привыкший ко многому, почувствовал, как от их запаха мутнеет сознание.

А что уж говорить о хрупкой княжне и её маленькой служанке.

Наложница Лянхуа хотела усилить чувства, но, кажется, просто всё испортила.

Брат воспользовался случаем.

Он всегда умел превращать обстоятельства в оправдание.

И, чтобы отвязаться от меня, от брачной ночи, просто сунул мне в руки служанку — позаботься. Мол, она тоже под действием благовоний, её нужно спрятать, чтобы не натворила бед, и чтобы не начались расследования и слухи про «отравление» новобрачной.

Я не мог отказать — нужно было спасать ситуацию, пока никто не заметил.

—--

Перед глазами всплывали вчерашние картины — яркие, сумбурные, будто из сна.

Я помню, как впервые её увидел: из кареты, сопровождающей невесту, выбралась невысокая девушка — сонная, взъерошенная, и первое, что она сделала — потянулась, как кошка после долгого сна.

Потом, не моргнув глазом, прикрыла лицосвадебным(да, именно свадебным!) веером —от солнца!, не из приличия, не по этикету, просто потому что солнце светило в глаза.

На ней было платье, сидящее как-то неуклюже, будто она надевала его на бегу.

А на ногах —свадебные туфли.

Серьёзно.

Создавалось полное впечатление, что этосама невеста, которая в последний момент передумала выходить замуж, сдёрнула наряд и переоделась служанкой.

Она постоянно спотыкалась, путалась в складках ткани, цеплялась за собственный подол и всё равно упрямо шла вперёд.

А когда споткнулась о край платья, и с грохотом рухнула пытаясь зайти в карету, сломаласвадебныйвеер (который, напомню, вообще-то не служанке положено держать!) — и, вместо того чтобы смутиться или извиниться,встала.

Высоко подняла юбку, как будто бросала вызов всему двору, метнула на нас с братом дерзкий взгляд — и даже не поклонилась!

Не извинилась. Ни за поведение, ни за сломанный веер, ни за то, что упала прямо у ног наследника дома.

Она просто стояла — растрёпанная, упрямая, чужая — и смотрела.

Смотреланапрямую, без страха.

Так не смотрят.

Так неимеют правасмотреть — ни служанки, ни даже женщины благородного рода.

Этот взгляд был… слишком наглым, слишком свободным, слишком…в нем было слишком много всего.

Она будто проверяла этот мир на прочность.

Нарочно искала, где границы — и кто первый не выдержит.

Я тогда впервые поймал себя на мысли:как она вообще дожила до своего возраста?

С таким поведением, с таким выражением лица, с этой упрямой искрой в глазах — её давно должны были наказать.

Но, судя по всему, никто и никогда этого не делал. Почему???

Да кто она вообще такая?!!!

Даже самые развращённые придворные дамы знали, где нужно остановиться.

А эта девчонка… она просто не знала, что такое «приличие».

И не потому что игнорировала — а потому что жила будто по другим законам.

В её жестах, в мимике, в каждом неуклюжем движении — всё было до безумия неправильно.

Каждый её шаг, каждый взгляд был вызовом.

И чем больше я на неё смотрел, тем сильнее понимал — это не просто невежество.

Этосила.

Дикая, непокорная, как ветер.

Она раздражала. И в то же время… вызывала непонятное, почти болезненное притяжение.

Она была слишком настоящей. Или — слишком безумной.

—----

Когда брат передал мне эту служанку, чтобы я «позаботился» о ней, после того как они с принцессой надышались благовоний, я, признаюсь, даже обрадовался.

Это был удобный случай.

Мне нужно было понять,кто она вообще такая.

Проверить — подосланная ли она шпионка, актриса ли, или просто глупая девчонка, которая понятия не имеет, где находится.

Она слишком привлекала внимание. Слишком.

А это всегда значит одно —опасность.

Поведение под действием благовоний, пожалуй, было самым логичным из всего, что я видел в тот вечер.

Страсть, волнение, влечение — это хотя бы объяснимо. Она даже не понимала кто перед ней

Но потом я начал задавать вопросы… и всё стало иначе.

Сначала — тихо, почти шёпотом.

Потом громче.

Она говорила — сбивчиво, вдохновенно, жестикулируя.

И каждое её слово било по моей картине мира.

О, Небо…

Что она несла!

Что она"не из этого мира»,

что принцессе"нужно переспать с принцем, чтобы вернуться домой»,

что я, четвёртый принц,"мешаю их любви и должен быть устранён».

Под словом «устранён», кстати, она явно подразумевала полное уничтожение.

И при этом — смотрела прямо мне в глаза.

С абсолютно детской серьёзностью.

Искренне.

Так, как смотрят только те, кто не знает страха.

Мне следовало бы остановить ее, поставить на место, напомнить о субординации.

Я должен был.

Но почему-то не смог.

Я не видел в её взгляде ненависти, только обожание (конечно, я понимал, что это действие благовоний).

Не видел угрозы.

Это был взгляд человека, который говоритправду.

Абсурдную, безумную — но свою.

Сначала я думал — бредит.

Слишком сильное воздействие благовоний.

Но чем больше я слушал, тем меньше верил, что это просто дурман.

Она говорила о вещах, которыездесь никто не мог знать.

Словно действительно пришла из другого мира.

Она нарушала все законы логики.

И всё же…чем дольше я смотрел на неё, тем отчётливее понимал, чтохочу верить.

Не её словам — ей самой.

Этой живой, искренней, безумной энергии, от которой дрожал воздух.

Она будто стирала грань между реальностью и чем-то иным.

Тем, что я никогда не мог назвать.

Я должен был её допросить.

Выяснить, кто она, откуда.

Но с каждым её ответом я терял почву под ногами.

Мир вокруг рушился — тихо, беззвучно, как песок, ускользающий сквозь пальцы.

И, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля, я сделал единственное, что смог придумать.

Поцеловал её.

Ненадолго. Почти невинно.

Просто чтобы заставить замолчать.

Чтобы хоть на секунду остановить этот поток безумия, от которого звенело в висках.

Я знал, что это было неправильно. Я не должен был воспользоваться ее состоянием, в котором она даже не понимала кто перед ней

Я должен был хранить верность невесте, дому, чести рода.

Но в тот миг — нарушил всё.

Потому что эта странная служанка со своими глупыми словами, нелепыми жестами и сумасшедшими глазами в одно мгновение сорвала с меня всё то, что веками на меня навешивала династия.

Маску, долг, роль.

И впервые за долгие годы я почувствовал себяживым.

—----

Вот и сейчас я впервые в жизни действовал не думая — инстинкт взял верх. Мне нужно было защитить её от всех. Боялся, что её сломают, что накажут за то, что ей и в голову не приходило как преступление. Она казалась одновременно яркой и хрупкой, не понимающей, по какой тонкой грани ходит, где за любое неправильное движение можно дорого поплатиться. Я видел прищуры моей бабушки, суровые взгляды матери первого брата, осуждающие лица вокруг — и всё равно не мог оставить её одну. Хотелось взять её наказание на себя.

Она раздражала, смущала, выводила из равновесия — и всё же я не мог допустить, чтобы её обидели. Мне не полагалось интересоваться служанками. Даже лишний взгляд был табу — особенно для сына императора. И всё же я… впервые в жизни перестал думать о приличиях, о «чести рода», о Матушкиных наставлениях. Я не рассуждал. Я просто захотел её защитить. Показать всем: она — моя.

Я не знаю, что это — любопытство, влечение или безумие. Но впервые за всю мою жизнь, выросшего при дворе, где всё разложено по полочкам, я почувствовал живой, настоящий, обжигающий интерес. К служанке. К девушке, которая ломала мой мир, и делала это так легко — одним взглядом, одним словом, одним своим «фыр».

Очень долго думала, нужна ли эта часть? Пока пусть будет, в будущем возможно удалю