Во вторник утром Марк получил письмо от жены вместе с вложенными в него десятью фунтами, что как нельзя лучше аттестует честность барсетширских почтовых служащих. Письмо это, написанное в спешке, покуда почтальон Робин пил единственную кружку пива (а даже если ему и долили потом еще полкружки, что с того?), дышало тем не менее любовью и торжеством.

У меня всего полминутки, чтобы отправить тебе деньги, – говорилось в нем, – почтальон уже ждет. При встрече объясню, отчего такая спешка. Сообщи мне, дошли ли деньги. Сейчас уже все хорошо, леди Лофтон была у меня минуту назад. Ей это не очень понравилось, я хочу сказать, про Гатерумский замок, но ты ни слова от нее не услышишь. Только запомни: через неделю в среду ты должен обедать во Фрамли-Корте. Я за тебя обещала. Ты ведь приедешь, не правда ли, дорогой? Если ты загостишься там дольше, чем обещал, я приеду и увезу тебя силком. Но я уверена, что ты не задержишься. Да благословит тебя Господь, родной! Мистер Джонс прочел нам ту же проповедь, что во второе воскресенье после Пасхи. Два раза в один год – это уж чересчур. Да благословит тебя Господь! Детки здоровы, Марк крепко тебя целует. Твоя Ф.

Читая письмо и убирая деньги в карман, Робартс чувствовал, что оно гораздо утешительнее, чем он заслуживает. Ясно было, что произошла стычка, что Фанни доблестно сражалась на стороне мужа и одержала верх и что победой этой она обязана вовсе не правоте своего дела. Он часто убеждал себя, что не должен бояться леди Лофтон, и все равно известие, что упреков не будет, принесло ему огромное облегчение.

В следующую пятницу все отправились к герцогу. Как оказалось, епископ и миссис Прауди приехали еще раньше; были тут и многие другие лица, значительные в высшем свете как таковом или, по крайней мере, в высшем свете Западного Барсетшира. Был здесь лорд Воанергес, старик, имеющий обо всем свое непререкаемое мнение. Все, включая самого герцога, смотрели на него как на властителя дум – монарха отнюдь не конституционного, короля или, вернее даже, императора, взявшего на себя повелевать в сфере мысли без какой-либо помощи министров. Был здесь и барон Брол, член Высокого суда ее величества, записной весельчак, впрочем довольно язвительный в своей веселости. Был и мистер Грин Уокер, молодой, но многообещающий политик, тот самый, что недавно прочел лекцию на популярную тему своим избирателям на Железнодорожном узле Кру. Мистер Грин Уокер доводился племянником маркизе Хартлтоп, а маркиза Хартлтоп была приятельницей герцога Омниума. Марк Робартс возликовал, узнав, из кого состоит общество, куда его так настойчиво зазывали. Разумно ли было бы отказаться от такого приглашения ради предрассудков леди Лофтон?

По случаю такого числа важных гостей распахнули парадные двери Гатерумского замка. Огромный зал, украшенный трофеями – итальянскими мраморными бюстами и доспехами с Уордор-стрит, – наполнился множеством господ и дам и огласился эхом множества шагов. Когда прибыл Марк с мистером Соуэрби и мисс Данстейбл (на сей раз она все-таки ехала в фаэтоне, а Марку досталось заднее откидное сиденье), герцог был в гостиной и встретил их с несравненной учтивостью.

– Ах, мисс Данстейбл, – воскликнул он, беря ее за руку и усаживая в кресло у камина, – теперь я впервые чувствую, что Гатерумский замок был построен недаром.

– Никто и не думает, что он был построен даром, ваша светлость, – ответила мисс Данстейбл. – Уверена, архитектор так не думал, когда получал по счету.

И она поставила ноги на каминную решетку так непринужденно, будто ее отец тоже был герцогом, а вовсе не торговцем снадобьями.

– Мы отдали самые точные распоряжения касательно попугая, – сказал герцог.

– Ах! Но я не взяла его с собой.

– …а я распорядился специально построить большую клетку – в точности какие у попугаев на их родине. Что же, мисс Данстейбл, я считаю, вы поступили нелюбезно. Может быть, еще не поздно за ним послать?

– Они с доктором Изименом путешествуют вместе. По правде сказать, я не решилась отнять у доктора Изимена его спутника.

– А что? Я бы построил для доктора другую клетку. Должен сказать, мисс Данстейбл, честь, которую вы мне оказываете, утратила половину блеска. Но пудель-то… я по-прежнему рассчитываю на пуделя.

– И надежды вашей светлости не будут обмануты. – Мисс Данстейбл огляделась, как будто была уверена, что кто-нибудь внес за ней следом ее собачку. – Я должна пойти о нем позаботиться. Только подумать, что его могли поместить с собаками вашей светлости! Какой ему будет дурной пример!

– Мисс Данстейбл, это что, личный выпад?

Однако дама уже отошла от камина, и герцог смог приветствовать остальных гостей, что и сделал весьма радушно.

– Соуэрби, – проговорил он, – сердечно рад, что вы пережили лекцию. Должен сказать, я за вас опасался.

– Меня оживили горячительными напитками в «Уонтлейском драконе», хоть и не скоро. Позвольте представить вашей светлости мистера Робартса, который при том случае был менее удачлив. Его пришлось унести в епископский дворец и подвергнуть самым серьезным врачебным мерам.

Герцог пожал Марку руку, заверив, что рад знакомству и что много о нем наслышан, затем осведомился о лорде Лофтоне и выразил сожаление, что не уговорил того приехать в Гатерумский замок.

– Но я слышал, что в конце лекции вас развлекли, – продолжал герцог. – Там ведь был второй лектор, совершенно затмивший бедного Гарольда Смита.

На это Соуэрби уморительно изобразил в лицах эпизод с миссис Прауди.

– Разумеется, это бесповоротно сгубило лекторскую карьеру вашего зятя, – со смехом проговорил герцог.

– Если так, мы все перед миссис Прауди в неоплатном долгу, – ответил Соуэрби.

Тут подошел сам Гарольд Смит и выслушал от герцога самые искренние поздравления с успешной лекцией в Барчестере. Внимание Марка Робартса, который только что отвернулся от камина, привлек громкий голос мисс Данстейбл, которая по пути через гостиную встретила какую-то задушевную приятельницу и ничуть не скрывала радость.

– Ну, ну, ну! – воскликнула она и ринулась к очень тихой с виду, но хорошо одетой и привлекательной молодой даме, которая шла к ней под руку с джентльменом (как оказалось, это были муж и жена). – Ну, ну, ну! Я и надеяться не смела!

Мисс Данстейбл заключила даму в объятия и осыпала ее поцелуями, потом, завладев обеими руками джентльмена, крепко их пожала.

– А мне столько всего надо вам сказать! – продолжала она. – Вы расстроили все мои планы. Мэри, дорогая, сколько вы здесь пробудете? Я уеду… дайте-ка вспомнить… забыла когда, но у меня все записано. Отсюда я к миссис Прауди и там наверняка вас не встречу. Как поживает ваш родитель, Фрэнк?

Джентльмен, которого назвали Фрэнком, ответил, что родитель в добром здравии, «бредит гончими, как всегда, вы же знаете, собаки – его жизнь».

– Что ж, дорогой, это лучше, чем если бы они стали его смертью, как случилось с тем бедным джентльменом, которого потом изваяли в виде статуи. Но кстати, о гончих, Фрэнк, до чего худо пекутся о лисах в Чолдикотсе! Я ездила там на охоту…

– Вы – и на охоту? – изумилась молодая дама, которую назвали Мэри.

– А почему мне нельзя ездить на охоту? Я вам скажу, там была миссис Прауди, и она тоже ездила. Но не затравили ни одной лисицы, и, если желаете знать правду, все было как-то вяло.

– Вы были в неподходящей части графства, – сказал джентльмен по имени Фрэнк.

– Разумеется. Уж не сомневайтесь, если я когда-нибудь захочу охотиться всерьез, то поеду в Грешемсбери.

– Или в Боксолл-Хилл, – промолвила молодая дама, – вы увидите, что там охотятся так же рьяно, как в Грешемсбери.

– И с большей осмотрительностью, следовало бы тебе добавить, – сказал джентльмен.

– Ха! Ха! Ха! – рассмеялась мисс Данстейбл. – Знаю я вашу осмотрительность! Однако вы еще ничего не сказали мне про леди Арабеллу.

– Матушка вполне здорова, – ответил джентльмен.

– А доктор? Кстати, дорогая, я получила от доктора такое письмо, не далее как третьего дня. Я вам покажу завтра у себя в комнате. Но учтите, это все должно быть в строжайшем секрете. Если доктор будет продолжать в таком духе, то окажется в Тауэре, или в Ковентри, или в Синей книге, или еще в каком-нибудь ужасном месте.

– Что же он такого написал?

– Не вашего ума дело, мастер Фрэнк; вам я письмо не покажу, будьте покойны. Но если ваша жена трижды поклянется на щипцах и кочерге, что будет хранить молчание, я ей покажу. А вы уже совсем обустроились в Боксолл-Хилле?

– Лошади Фрэнка обустроены, и собаки уже почти, – ответила жена Фрэнка, – но я не могу сказать того же об остальном.

– Что ж, самое интересное впереди. Сейчас мне надо идти переодеваться, но, Мэри, обязательно загляните ко мне вечером; я столько всего должна вам сказать.

И с этими словами мисс Данстейбл вышла из комнаты.

Все это говорилось так громко, что Марк Робартс слышал каждое слово – вернее, все, что говорила мисс Данстейбл. Потом ему рассказали, что это молодой Фрэнк Грешем из Боксолл-Хилла, сын старого мистера Грешема из Грешемсбери. Фрэнк недавно женился на богачке, наследнице огромного состояния, больше, как уверяют, чем у мисс Данстейбл, а поскольку свадьба была всего полгода назад, весь Барчестер по-прежнему обсуждает это событие.

– Эти две богатые наследницы очень дружны, не правда ли? – заметил мистер Сапплхаус. – Свояк свояка… А ведь еще совсем недавно говорили, что молодой Грешем женится на мисс Данстейбл.

– Да она ему почти в матери годится! – удивился Марк.

– Ему было все одно, лишь бы жениться на деньгах. Всем известно, что он даже делал ей предложение.

* * *

– Я получил письмо от Лофтона, – сказал ему мистер Соуэрби на следующее утро. – Он уверяет, что вся задержка случилась по вашей вине. Вы должны были изложить дело леди Лофтон, и он ничего не предпринимал, пока не получит от вас известий. По всему выходит, что вы так ничего ее милости и не сказали.

– Не сказал, конечно. Лофтон поручил мне изложить ей дело, когда она будет в подходящем расположении духа. Если бы вы знали леди Лофтон, как я, то понимали бы, что она не каждый день бывает в подходящем расположении для подобного разговора.

– А я должен был ждать бесконечно, потому что вы двое трусите перед старухой! Впрочем, теперь я против нее слова не скажу; дело уладилось.

– Так ферму продали?

– Ничего подобного. Вдова не могла допустить такого осквернения лофтонских акров, поэтому продала на пять тысяч государственных ценных бумаг и отправила деньги Лофтону в подарок – без единого слова, только выразила надежду, что это покроет его нужды. Хотел бы я, чтоб у меня была матушка.

Марк не нашел в себе сил ответить, но почувствовал внезапный укор совести и пожалел, что он здесь, а не во Фрамли. Он неплохо знал, какие у леди Лофтон доходы и как они тратятся. Доходы были для одинокой дамы немалые, однако она жила широко и щедро помогала бедным; надобности копить у нее не было, и годовой доход обычно расходовался за год. Марк знал это, как знал и то, что никакая причина, кроме полной невозможности, не заставит ее умерить благотворительность. Сейчас она отдала часть своего капитала, чтобы спасти земли сына – сына, который был куда ее богаче и не тратил столько на других.

И еще Марк знал, на что потребовались деньги. Между лордом Лофтоном и Соуэрби было какое-то неулаженное денежное дело, связанное со скачками, и тянулось оно уже четыре года, почти с самого совершеннолетия лорда Лофтона. Тот не раз говорил Робартсу с большой обидой, что Соуэрби поступает с ним бессовестно, требует денег, на которые не имеет права, даже грозился передать дело на рассмотрение Жокейского клуба. Однако Марк, зная, как мало лорд Лофтон смыслит в подобных делах, и не веря, что Соуэрби может и впрямь обмануть его друга, успокоил гнев молодого лорда и посоветовал обратиться к посредничеству третьего лица. Дальше Робартс обсуждал это с самим мистером Соуэрби, тогда и началось их сближение. Дело положили решить третейским судом, посредника назовет мистер Соуэрби. Когда посредник решил не в пользу лорда Лофтона, тот легко принял неудачу; гнев его уже остыл.

– Они меня обобрали, – со смехом сказал он Марку, – но ничего не попишешь, за опыт надо платить. Конечно, Соуэрби считает, что все правильно; я обязан так думать.

Затем последовало новое промедление, и часть денег пришлось выплатить третейскому судье, и был выписан вексель; один лишь Бог и евреи ведают, сколько всего денег отдал лорд Лофтон, а в итоге он от имени Соуэрби вручил какому-то гнусному ростовщику огромную сумму в пять тысяч фунтов, взятую из средств его матери, леди Лофтон!

Марк, размышляя об этом, не мог не почувствовать определенную враждебность к мистеру Соуэрби, не мог не заподозрить, что тот дурной человек. Нет, разве он не должен был понять, что Соуэрби – негодяй? Однако он по-прежнему гулял с ним по герцогскому парку и обсуждал дела лорда Лофтона, по-прежнему с интересом слушал, что Соуэрби говорил о собственных делах.

– Меня ободрали как липку, – жаловался тот, – но я все равно выберусь. Вот только эти евреи, Марк, – (в последние дни они были уже совершенно на короткой ноге), – что бы вы ни делали, держитесь от них подальше. Я целую комнату могу обклеить их векселями, но ничего не могу с них стребовать, а они вечно требуют что-то с меня!

Выше я сказал, что с делом лорда Лофтона было покончено, но теперь выходило, что не совсем покончено.

– Скажите Лофтону, что все его векселя погашены, кроме того, что у канальи Тозера. У Тозера, я полагаю, один вексель – тот, который он не погасил при возобновлении. Но я поручу моему поверенному Гамптону разобраться. Это обойдется в фунтов десять-двадцать, не больше. Напомните Лофтону при встрече?

– Вы, скорее всего, увидитесь с Лофтоном раньше меня.

– А я вам разве не сказал? Он тотчас поехал во Фрамли; вы его увидите сразу по возвращении.

– Во Фрамли?

– Да. Скромный материнский подарок растрогал сыновнее сердце. Он поспешил домой отплатить за вдовьи луидоры нежными ласками. Право, жаль, что у меня нет матушки.

И Марк вновь почувствовал, что боится мистера Соуэрби, однако по-прежнему не находил в себе сил с ним разорвать.

В замке много толковали о политике. Не то чтобы герцог охотно поддерживал такие разговоры. Он был виг – могучий и неколебимый, и весь свет это знал. Ни один противник не посмел бы тайно склонять его на свою сторону, ни один собрат по партии не посмел бы усомниться в его политических взглядах. Однако он был такой виг, который редко оказывает практическую помощь какой-либо группе людей или практическое противодействие какой-либо другой. Все это было для него чересчур мелко. Во время выборов он поддерживал и всякий раз проводил в парламент кандидатов-вигов. За это один министр-виг сделал его лордом-наместником графства, а от другого он получил орден Подвязки. Впрочем, для герцога Омниума все это разумелось само собой. Он родился стать лордом-наместником и рыцарем ордена Подвязки.

И все же, невзирая на его равнодушие, Гатерумский замок считался таким местом, где политики могут полушутя-полусерьезно составлять свои маленькие интриги. Намекали даже, что мистер Сапплхаус и Гарольд Смит, а также двое-трое других здесь именно с этой целью. Мистер Фодергилл тоже был видным политиком; считалось, что он доподлинно знает мысли герцога, а мистера Грина Уокера, племянника маркизы, герцог намеревается продвигать. Мистер Соуэрби был собственным депутатом герцога, ибо представлял в парламенте его округ. Так что в целом обстановка способствовала обмену свежими мыслями.

Тогдашний премьер-министр, хоть и вызывал у многих раздражение, не был совсем уж неуспешлив. Он привел Русскую войну к завершению, пусть и не славному, но все же куда лучшему, чем англичане одно время могли надеяться. И с индийским мятежом все получилось на удивление благополучно. Правда, многие, включая тех, кто его поддерживал, говорили, что победу нельзя приписывать ему. В Индии явились великие люди и все сделали. Даже за назначенным им генерал-губернатором отказывались признавать заслуги в свершениях, достигнутых под его началом. Имелось много причин сомневаться в человеке у кормила власти. Тем не менее он был удачлив. Ничто так не красит государственного мужа, как успех!

Теперь же, когда черные дни миновали, возник вопрос, не слишком ли велики его успехи. Человек, приковавший Фортуну к колесам своей колесницы, разъезжает с чересчур уж гордым видом. Иные слуги уверены, будто хозяину без них не обойтись; бывают такими и слуги общества. Что, если чрезмерно удачливый министр – из их числа? А простому и честному депутату нижней палаты обидно слышать насмешки в ответ на вопросы, задавать которые – его долг перед избирателями. Если чрезмерно удачливый министр не в силах скрыть свой триумф, но разъезжает с гордым видом и насмехается над простыми честными депутатами – а порой, что совсем возмутительно, даже не над простыми! – не пора ли на время подвергнуть его остракизму?

– Не бросить ли нам против него свои черепки? – спрашивает мистер Гарольд Смит.

– Да, бросим наши черепки, – говорит мистер Сапплхаус, готовый, как Юнона, мстить за свои отверженные прелести. А уж если мистер Сапплхаус объявил кого своим врагом, все знают, что обидчику не поздоровится и многострадальный глава кабинета падет под тяжестью страшных ударов. – Да, мы бросим наши черепки.

И мистер Сапплхаус, сверкая глазами, встает с кресла.

– Неужто у Греции нет столь же достойных сынов? Есть, и куда более достойные, чем этот предатель отечества. О человеке надо судить по его друзьям. – И мистер Сапплхаус указывает на восток, где обитают наши драгоценные союзники-французы, к которым глава кабинета якобы питает излишнюю любовь.

Жест этот понятен всем, даже мистеру Грину Уокеру.

– Я не знаю, есть ли от него сейчас прок хоть кому-нибудь из нас, – говорит даровитый депутат от Железнодорожного узла Кру. – На мой вкус, он чересчур заносчив, и многие мои знакомые тоже так думают. Вот мой дядя…

– Он превосходнейший человек… – произнес мистер Фодергилл, опасаясь, возможно, что рассказ мистера Уокера о дяде будет не слишком им интересен, – но суть в том, что от одних и тех же лиц устаешь. Никто не захочет есть куропаток каждый день. Мне, конечно, до этого никакого дела нет, но я, безусловно, был бы рад перемене блюд.

– Если мы просто выполняем указания и у нас нет своего голоса, то непонятно, зачем вообще идти в парламент, – сказал мистер Соуэрби.

– Абсолютно незачем, – подхватил мистер Сапплхаус. – Мы предаем своих избирателей, подчиняясь такому диктату.

– Так сменим его, – сказал мистер Соуэрби, – дело это, по сути, в наших руках.

– Вот-вот, – вставил мистер Грин Уокер. – Мой дядя так всегда и говорит.

– Манчестерцы будут только рады такому случаю, – сказал Гарольд Смит.

– Что до джентльменов, оставшихся на бобах, – продолжал мистер Соуэрби, – едва ли они откажутся поднять плод, который мы стряхнем с дерева.

– Это уж будь как будет, – ответил мистер Сапплхаус.

Разве не он должен спасти отечество? А коли так, почему бы ему самому не поднять плод? Разве величайшая сила в стране не указала на него как на такого спасителя? Пусть страна больше не нуждается в спасении, что с того? Настанут и другие времена. Да, война как-то закончилась без его участия, но разве не идут толки о новых войнах? Он подумал о стране, на которую недавно указал, и об этом друге его врагов. По всему выходило, что дело для могучего спасителя еще найдется. Общественное мнение проснулось и знает, чего требовать. Когда человек вообразит, будто его призывает глас народа, он проникается удивительной верой в мудрость этого гласа. Vox populi vox Dei. «Не так ли было всегда?» – спрашивает он себя при каждом пробуждении и при каждом отходе ко сну. Мистеру Сапплхаусу мнилось, что он в Гатерумском замке кукловод, а все остальные – марионетки. Всегда приятно чувствовать, что твои друзья – марионетки, которых ты дергаешь за ниточки. Но что, если мистер Сапплхаус сам был марионеткой?

Несколько месяцев спустя, когда многострадального главу кабинета и впрямь вынудили уйти, когда черепки с его именем сыпались один за другим, когда он столько раз восклицал: «И ты, Брут!», что слова эти запечатлелись на его губах, повсюду было много разговоров о великом комплоте Гатерумского замка. Герцог Омниум, утверждала молва, обдумал положение дел и, узрев орлиным оком, что для блага соотечественников необходимо предпринять решительный шаг, тут же призвал к себе многих членов нижней палаты, а также нескольких членов верхней (особо подчеркивали, что в их числе был многочтимый и многомудрый лорд Воанергес); и здесь-то, на тайном конклаве, герцог поведал государственным мужам свои взгляды. Тогда-то все согласились с ним, что глава кабинета, хоть и виг, должен пасть. Отечество того требовало, и герцог исполнил свой долг. Так, гласила молва, было положено начало славному союзу, который добился падения кабинета и (добавляла газета «Добродетельная сиротка») спас Отечество. Однако «Юпитер» всю заслугу приписал себе, и «Юпитер» не сильно ошибался. Вся заслуга принадлежала «Юпитеру» – в этом, как и во всем остальном.

Тем временем герцог Омниум принимал гостей по-царски, но не особо снисходил до разговоров о политике с мистером Сапплхаусом или Гарольдом Смитом. Что до лорда Воанергеса, он в то утро, когда произошел вышеописанный разговор, учил мисс Данстейбл научным принципам пускания мыльных пузырей.

– Ах! – воскликнула мисс Данстейбл, осыпаемая искрами его познаний. – Я всегда думала, что мыльный пузырь – это мыльный пузырь, и не задавалась вопросом почему. Ни одного человека это не заботит.

– Простите, мисс Данстейбл, – отвечал старый лорд, – одного заботит, хотя девятистам девяноста девяти это безразлично.

– И девятистам девяноста девяти куда лучше живется без этих знаний, – сказала мисс Данстейбл. – Что радости в призраке, если видел, как его мазали фосфором?

– Истинная правда, моя дорогая. «Коли незнанье – благодать, то глупо мудрости искать». Все дело в этом «коли».

На это мисс Данстейбл запела:

остальное вы знаете, милорд.

Лорд Воанергес знал почти все, но не знал этого, и мисс Данстейбл продолжила:

– Истинная правда, мисс Данстейбл, – сказал лорд, – но почему не совместить мощь и знание каждого цветка? Может быть, одно поможет другому.

В целом, боюсь, победа в споре осталась за лордом Воанергесом. Впрочем, он всегда побеждал в спорах.

Все общество отметило, что герцог особенно внимателен к молодому мистеру Фрэнку Грешему, тому самому, которого вместе с женой так пылко приветствовала мисс Данстейбл. Этот мистер Грешем был самый богатый нетитулованный землевладелец графства и, по слухам, собирался на следующих выборах баллотироваться от Восточного Барсетшира. Дела Восточного Барсетшира герцога занимали мало, к тому же все знали, что молодой Грешем будет выдвигаться как консерватор. Однако изобилие акров и денег делали его достойным герцогского внимания. Мистер Соуэрби тоже был с ним любезен донельзя, что неудивительно, ведь этот молодой человек мог одним росчерком пера превратить клочок бумаги в банкноту почти баснословной ценности.

– Так восточнобарсетсширские гончие теперь у вас в Боксолл-Хилле? – спросил герцог.

– Гончие у меня, – ответил Фрэнк, – но я им не хозяин.

– О! Понимаю.

– Они принадлежат отцу. Но Боксолл-Хилл ближе к центру графства, чем Грешемсбери. Собакам и лошадям ближе добираться.

– Боксолл-Хилл и впрямь в центре всего.

– О да!

– А как поживают ваши заросли дрока?

– Неплохо. Дрок ведь не везде растет, а жаль.

– Вот и я это говорю Фодергиллу. А где слишком много лесу, там лисиц из него не выгонишь.

– У нас в Боксолл-Хилле нет ни единого деревца, – заметила миссис Грешем.

– Ах да, вы же там недавно; зато в Грешемсбери леса хоть отбавляй. Тамошний лес ведь больше нашего, не так ли, Фодергилл?

Мистер Фодергилл ответил, что грешемсберийские леса весьма обширны, но, на его взгляд…

– О да, знаю! Послушать Фодергилла, так и Шварцвальд былых времен не сравнится с гатерумскими лесами!

Мистер Фодергилл сказал, что да, он воспитан в этом убеждении и намерен с ним умереть.

– Экзотические деревца, которые вы посадили в Боксолл-Хилле, прекрасны, великолепны!

– Я бы предпочел один гордо стоящий старый дуб всем экзотическим деревцам мира, – с необычным красноречием объявил Фрэнк Грешем.

– Вырастут в свое время, – ответил герцог.

– Но это время наступит не при моей жизни. Так значит, чолдикотский лес вырубят, мистер Соуэрби?

– Не могу сказать. Его сведут. Я тамошний смотритель с двадцати двух лет, но еще не знаю, означает ли это вырубку.

– Это значит, его не только вырубят, но и выкорчуют, – сказал мистер Фодергилл.

– Форменное безобразие, – возмутился мистер Фрэнк Грешем. – И если мне позволено сказать, только правительство вигов могло до такого дойти.

– Ха-ха! – рассмеялся его светлость. – В любом случае я убежден, что, сделай это консервативное правительство, виги негодовали бы так же, как сейчас вы.

– Я скажу, что вам надо сделать, мистер Грешем, – произнес мистер Соуэрби. – Предложите купить все земли короны в Западном Барсетшире; их с большой охотой продадут.

– А мы будем рады приветствовать вас по эту сторону границы, – добавил герцог.

Молодой Грешем был невольно польщен. Мало кому в графстве такое могли предложить иначе как в шутку. Неизвестно, хватило бы самому герцогу свободных денежных средств купить Чолдикотские угодья, но что у него, Грешема – вместе с женой, – такие средства есть, никто не сомневался. И тут мистер Грешем вспомнил свой первый визит в Гатерумский замок. Тогда он был беден, и герцог обошелся с ним не сказать что слишком любезно. Трудно богатому не полагаться на свои богатства! труднее, чем верблюду пройти через игольное ушко.

Весь Барсетшир – во всяком случае, весь Западный Барсетшир – знал, что мисс Данстейбл пригласили сюда, дабы мистер Соуэрби мог на ней жениться. Не утверждали, что самой мисс Данстейбл это известно, но предполагалось, что все сладится само собой. Мистер Соуэрби совсем обнищал, однако был умен, остроумен, хорош собой и член парламента. Он вращался в свете, происходил из древнего рода и владел старинным поместьем. Чего еще она могла желать? Ее первая молодость давно миновала, и следовало подумать о замужестве.

Слухи эти были вполне справедливы как в отношении самого мистера Соуэрби, так и в отношении многих его друзей. Его сестра, миссис Гарольд Смит, для этой самой цели завязала с мисс Данстейбл близкую дружбу. Епископ, многозначительно кивнув, признал, что партия была бы очень удачной. Миссис Прауди дала свое одобрение. Мистеру Сапплхаусу объяснили, что на время пребывания в замке он должен руководствоваться принципом «руки прочь», и даже сам герцог выразил желание, чтобы мистер Фодергилл устроил это дельце.

– Он мне должен бездну денег, – сказал герцог, у которого были закладные на все имение Соуэрби, – и я не уверен, что залог ее обеспечивает.

– Вполне обеспечивает, ваша светлость, – ответил мистер Фодергилл, – но все равно это будет хорошая партия.

– Замечательно, – сказал герцог.

Итак, обязанностью мистера Фодергилла стало как можно быстрее сладить свадьбу мистера Соуэрби и мисс Данстейбл. Некоторые особо зоркие гости утверждали, что он уже сделал предложение, другие – что только собирается, а одна многознающая дама как-то объявила, что он делает предложение в эту самую минуту. Заключались пари, что ответит мисс Данстейбл, как решат денежные вопросы, когда назначат свадьбу. Бедная мисс Данстейбл, разумеется, ничего об этом не ведала.

Мистер Соуэрби, несмотря на гласность своего дела, вел его чрезвычайно умно. Он почти не отвечал на шутки о предполагаемом сватовстве, но шел к цели тем путем, который считал наилучшим. Впрочем, нам достоверно известно, что к вечеру накануне отъезда нашего викария объяснение еще не произошло.

За последние два дня Марк и мистер Соуэрби сошлись еще ближе. Тот посвящал Марка в дела высокопоставленных гостей, как будто больше ни с кем в замке не мог говорить так свободно. Складывалось впечатление, что он доверяет Марку куда больше, чем своему зятю Гарольду Смиту или кому-либо из собратьев по парламенту; он даже с полной откровенностью раскрыл ему свое намерение жениться. Нашему молодому священнику было весьма лестно, что столь значительный человек сделал его своим конфидентом.

Вечером накануне отъезда Марка, когда общество уже расходилось, мистер Соуэрби пригласил его к себе и усадил в кресло, а сам заходил по комнате.

– Вы даже не представляете, мой дорогой, – сказал он, – как я взвинчен.

– Почему бы не объясниться с ней и не покончить с этим? Ей вроде бы нравится ваше общество.

– Ах, дело не только в этом. Все куда сложнее.

И мистер Соуэрби раз или два прошелся по комнате; Марк подумал, что с тем же успехом мог бы уйти к себе.

– Не буду ничего от вас скрывать, – сказал мистер Соуэрби. – У меня сейчас чертовски туго с наличными деньгами. Это может совершенно меня погубить и, я думаю, погубит.

– Вы не можете занять у Гарольда Смита?

– Ха-ха-ха! Вы не знаете Гарольда Смита. Он в жизни и шиллинга никому не дал.

– А у Сапплхауса?

– Бог с вами! Сапплхаус бывает у меня дома, вот и все; мы не друзья. Послушайте, Марк, мне ваш мизинец дороже целой его руки вместе с пером, которое он в ней держит. Фодергилл мог бы меня выручить, но я знаю, он и сам сейчас на мели. Адская незадача, верно? Если в следующие два дня у меня не будет четырехсот фунтов, мне придется отказаться от всей затеи.

– Так попросите у нее самой.

– У женщины, на которой я хочу жениться?! Нет, Марк, до такого я еще не дошел. Скорее уж я от нее откажусь.

Марк сидел, молча глядя на огонь и страстно мечтая оказаться в собственной спальне. Он чувствовал, что мистер Соуэрби ждет от него этих четырехсот фунтов, но знал, что взять ему четыреста фунтов неоткуда, а было бы откуда, отдать их Соуэрби – величайшая глупость. И все равно он смотрел на этого человека с зачарованным страхом и восхищением.

– Лофтон обязан мне куда большим, – продолжал мистер Соуэрби, – но Лофтон не здесь.

– Как, он только что заплатил за вас пять тысяч фунтов!

– Заплатил за меня пять тысяч фунтов! Как бы не так! Ни шиллинга из этих денег не попало в мои руки. Поверьте мне, Марк, вы и половины этой истории не знаете. Не хочу сказать плохого о Лофтоне; он честнейший малый, только уж очень мешкает в денежных делах. Он с самого начала считал себя правым, хотя был кругом виноват. Да вы разве не помните, что сами так говорили?

– Я, кажется, сказал, что он, верно, ошибся.

– Конечно, он ошибся. И мне это дорого обошлось. Я два или три года возмещал эти деньги. А имение у меня не то что у него. Хотел бы я иметь такое же.

– Женитесь на мисс Данстейбл, и все у вас уладится.

– Я бы женился, будь у меня деньги. По крайней мере, сделал бы предложение. А теперь, Марк, я вам скажу: если вы мне поможете, я вам этого век не забуду. А со временем и смогу что-нибудь для вас сделать.

– У меня даже ста фунтов нет, да что там, пятидесяти.

– Конечно нет. Люди не ходят по улицам с четырьмя сотнями в карманах. Вряд ли у кого-нибудь здесь есть столько в банке, кроме как у герцога.

– Так чего вы хотите?

– Вашу подпись, естественно. Поверьте, мой дорогой, я не попросил бы вас вынуть такую сумму из кармана. Позвольте мне взять эти деньги под ваше имя, скажем, на три месяца. Задолго до того мои дела выправятся.

Прежде чем Марк успел ответить, Соуэрби достал бумагу с гербовой маркой, перо и чернильницу и принялся заполнять вексель, как будто его друг уже согласился.

– Честное слово, Соуэрби, мне бы не хотелось этого делать.

– Почему? Чего вы боитесь? – резко спросил мистер Соуэрби. – Вы когда-нибудь слышали, чтобы я не погасил вексель в срок?

Робартс вроде бы о таком слышал, но в теперешней растерянности не мог вспомнить точно и оттого промолчал.

– Нет, друг мой, до такого я не дошел. Послушайте, вам всего-то надо написать свое имя вот здесь, и больше вы никогда об этом не услышите, а я буду по гроб жизни вам обязан.

– Мне как священнику это неприлично, – сказал Робартс.

– Как священнику! Бросьте, Марк! Если не хотите оказать мне дружескую услугу, так и скажите, а не разводите антимонии. Вот уж чьи подписи чаще всего можно видеть на обороте векселей того или иного провинциального банка, так это священников. Давайте, старина, вы же не бросите меня в беде. Просто напишите вот тут: «Обязуюсь уплатить».

Марк Робартс взял перо и подписал вексель. Никогда еще ему не случалось этого делать. Потом Соуэрби очень сердечно пожал ему руку, и Марк ушел к себе в комнату совершенно несчастный.