Наверное, в целом для Марка Робартса было лучше, что он не отправился после лекции в трактир. Джентльмены сели ужинать в одиннадцать, а спать легли почти в два. Не следует забывать, что на следующее утро, в воскресенье, ему предстояло говорить благотворительную проповедь в поддержку миссии, направляемой к островитянам мистера Гарольда Смита, и, надо заметить, за последние дни охота читать эту проповедь совершенно у него пропала.

Когда к нему только обратились с просьбой, он отнесся к задаче вполне ответственно, как было у него в обыкновении, и написал текст еще до отъезда из Фрамли. Однако с тех пор вся затея сделалась предметом насмешек, к которым Марк присоединился, не особо думая о своей проповеди, и теперь горячо жалел, что не может выбрать для нее другой предмет. На беду, те самые положения, на которые он особенно напирал, чаще всего вызывали шутки мисс Данстейбл и миссис Смит, да и его самого порядком веселили. Как он сможет с должным чувством говорить о них с кафедры, зная, что две дамы будут ловить его взгляд и поднимут проповедника на смех, как уже подняли лектора?

В данном случае Марк был несправедлив к одной из дам. Мисс Данстейбл, хоть и любила повеселиться и даже подурачиться, не имела ни малейшей склонности высмеивать религию и все, что считала с ней связанным. Надо полагать, она не относила миссис Прауди к числу религиозных предметов, поскольку охотно потешалась над этой дамой, но Марк, знай он мисс Данстейбл поближе, не сомневался бы, что на его проповеди она будет вести себя пристойно.

Однако он этого не знал и терзался беспокойством, поэтому в то утро встал пораньше с целью исправить что возможно. Он выпустил те места, где прямо говорилось про острова, – совершенно вычеркнул названия, над которыми все особенно смеялись, и вставил общие соображения, безусловно очень полезные, которыми льстился истребить всякое сходство с лекцией Гарольда Смита. Составляя проповедь, Марк, возможно, надеялся произвести большое впечатление, теперь был бы рад, пройди она незамеченной. Однако его воскресные неприятности еще только начинались. С вечера условились, что те, кто остановился в гостинице, позавтракают в восемь и тронутся ровно в половину девятого, чтобы заранее добраться до Чолдикотса и не спеша переодеться. Церковь стояла на территории поместья, близ длинной липовой аллеи, не доходя ворот, так что идти от дома мистера Соуэрби предстояло недалеко.

Миссис Прауди, сама встававшая рано, и слышать не хотела, чтобы ее гость – тем более священник – утром «дня субботнего» отправился завтракать в гостиницу. Что касается поездки в Чолдикотс, нарушающей «день субботний», тут она сама (без сомнения, с превеликой неохотой) дала согласие, но не хотела без надобности умножать беззаконие: мистер Робартс поедет с друзьями, однако после молитв и завтрака в семейном кругу. И миссис Прауди перед отходом ко сну отдала соответствующие распоряжения, к большому неудовольствию своих домашних.

Во всяком случае, к большому неудовольствию слуг! Епископ спустился к завтраку значительно позже. Теперь он во всем покорялся диктату жены; теперь, говорю я, ибо в начале епископского служения гордость на время вскружила ему голову. Теперь же он ни в чем не противился доброй женщине, которую даровало ему Провидение, а за это добрая женщина устраивала все к наибольшему его удобству. С каким же, наверное, удивлением епископ вспоминал, что некогда вел нечестивую войну против своей дражайшей половины!

Не показалась в столь ранний час и ни одна из мисс Прауди. Они, возможно, отсутствовали по другой причине. С ними миссис Прауди преуспела менее, чем с епископом. У них была собственная воля, крепнущая день ото дня. Из трех ее дочерей одна уже получила законное право диктовать свою волю достойнейшему молодому священнику той же епархии, преподобному Оптимусу Грею, но две другие, еще не обретшие такой власти, выказывали излишнюю склонность упражняться на домашних. Однако ровно в половине восьмого миссис Прауди была на месте, и домашний капеллан тоже, а равно мистер Робартс и слуги – все, за исключением одного безбожного лентяя.

– Где Томас? – спросила зоркая хозяйка, стоя с молитвенником в руках.

– С вашего позволения, мэм, у Томаса зуб разболелся.

– Зуб! – воскликнула миссис Прауди, однако очи ее изрекли нечто более страшное. – Скажи ему, чтоб зашел ко мне перед церковью.

И они перешли к молитвам. Читал, как и положено, капеллан, однако я не могу отделаться от мысли, что миссис Прауди несколько превысила границы своей власти, взяв на себя произнести благословение по окончании молитв. Произнесла она его, впрочем, четко, звучно и с бо́льшим достоинством, чем это было в силах капеллана.

Во все время завтрака миссис Прауди была сурова, и фрамлейский викарий ощущал безотчетное желание бежать из ее дома. Прежде всего, облачилась она без обычного скрупулезного внимания к требованиям своего высокого сана и, очевидно, намеревалась переодеться еще раз, прежде чем торжественно вступить под своды собора. На ней был большой чепец без лент, помимо тех, которыми он завязывался под подбородком; чепец, привычный для капеллана и слуг, но безобразный в глазах мистера Робартса, всю прошлую неделю видевшего епископскую супругу в богатых туалетах. Еще на ней был просторный темный капот, не поддерживаемый, в отличие от прочих ее нарядов, механизмом нижних юбок, и оттого усиливающий общее ощущение неповоротливой тяжести. Вдобавок она спустилась к завтраку в ковровых домашних туфлях, очень, без сомнения, удобных, но показавшихся гостю уродливыми и несуразными.

– Вам трудно бывает собрать домочадцев на ранние утренние молитвы? – спросила она, разливая чай.

– Не скажу, чтобы трудно, – ответил Марк, – но мы и не встаем обычно так рано.

– Приходским священникам нужно вставать рано, дабы подавать добрый пример селянам.

– Я подумываю завести утренние молитвы в церкви, – сказал мистер Робартс.

– Вздор, – возразила миссис Прауди, – и обычно хуже, чем вздор. Я знаю, куда это ведет. Вполне довольно трех воскресных служб и домашней молитвы. – И с этими словами она протянула ему чашку.

– Но у меня не бывает трех воскресных служб, миссис Прауди.

– Значит, надо завести. Где еще бедным людям проводить воскресенье, как не в церкви? Епископ намерен в следующем своем послании рекомендовать это самым решительным образом, и вы, полагаю, подчинитесь его желанию.

Марк не ответил и сосредоточил все внимание на яйце всмятку.

– Полагаю, у вас во Фрамли не очень большой штат прислуги?

– В викариате?

– Ну да, вы ведь живете в викариате?

– Конечно. Нет, не очень большой, только чтобы содержать дом в порядке и смотреть за детьми.

– Это очень богатый приход, – сказала она. – Очень богатый. Я даже не помню, есть ли у нас самих такой, если не считать Пламстеда, прихода архидьякона. Он сумел найти себе тепленькое местечко.

– Его отец был барчестерским епископом.

– О, я знаю про него все. Подозреваю, без этого он вряд ли стал бы архидьяконом. Дайте-ка вспомнить. Ваш приход ведь дает восемьсот фунтов годовых, мистер Робартс? А вы еще так молоды! Полагаю, вы застраховали свою жизнь на крупную сумму.

– Да, миссис Прауди, на довольно крупную.

– И ведь у вашей жены тоже было кое-какое состояние? Не всем нам выпадает счастье так хорошо устроиться в жизни, а, мистер Уайт? – шутливо добавила миссис Прауди, обращаясь к капеллану.

Миссис Прауди была женщина властная, но властной была и миссис Лофтон, так что, казалось бы, мистер Робартс мог привыкнуть к женскому диктату. Однако сейчас, жуя поджаренный хлеб, он невольно сопоставлял этих двоих. Леди Лофтон порой раздражала его своими маленькими попытками командовать, но, сравнивая даму светскую и церковную, он думал, насколько же легче и приятнее власть первой. К тому же леди Лофтон дала ему приход и жену, а миссис Прауди не дала ему ровно ничего.

Сразу после завтрака мистер Робартс ускользнул в «Уонтлейский дракон», отчасти потому, что устал от миссис Прауди в утреннем неглиже, отчасти с намерением поторопить друзей. Он уже изводился почти как мистер Гарольд Смит накануне вечером и не особо верил в пунктуальность миссис Смит. Когда он пришел в гостиницу и спросил, закончен ли завтрак, ему ответили, что никто из его друзей еще не спускался. Половина девятого, когда им следовало выехать, уже миновала. Он тотчас поднялся к мистеру Соуэрби и застал того за бритьем.

– Не волнуйтесь, – сказал этот джентльмен. – Вы со Смитом поедете в моем фаэтоне, и лошади домчат за час. Да мы и все успеем вовремя. Сейчас вытащим всех из постели.

И мистер Соуэрби, разными ладами колокольчиков созвав прислугу обоего пола, отрядил ее по разным номерам.

– Думаю, я найму двуколку и поеду тотчас, – сказал Марк. – Сами понимаете, мне негоже опаздывать.

– Нам всем негоже опаздывать, а насчет двуколки все вздор. Только даром выбросите соверен, а мы обгоним вас на дороге. Пойдите и распорядитесь, чтобы подавали чай, и пусть приготовят счет. Можете и оплатить его сразу, если хотите. Хотя, думаю, лучше предоставить это барону Борнео, а?

Марк спустился, и велел подавать чай, и попросил счет, потом заходил по комнате, поглядывая на часы и нервно ожидая, когда на лестнице раздадутся шаги его друзей. При этом он раздумывал, пристало ли ему проводить так воскресное утро, пристало ли ему ждать, изводясь мучительным нетерпением, а затем нестись галопом двенадцать миль, чтобы не опоздать с проповедью? Не лучше ли завтрак в собственном уютном доме, когда Фанни сидит напротив за столом, а детки ползают по полу, спокойное приготовление к проповеди и теплое рукопожатие леди Лофтон после службы?

Он уверял себя, что должен поддерживать знакомство с Гарольдом Смитом, Соуэрби и герцогом Омниумом, если намерен продвигаться в жизни, как и другие. Но что ему за радость от этих знакомств? Чем прошедшие дни способствовали его продвижению? По правде сказать, он был не очень-то доволен собой в то воскресное утро, когда заказывал чай для миссис Гарольд Смит и баранью отбивную для мистера Соуэрби.

В начале десятого все собрались, но и тогда Марк не сумел убедить дам, что следует торопиться; во всяком случае, миссис Смит, которая была в компании заводилой, никак не могла этого понять. Когда Марк снова заговорил о том, чтобы нанять двуколку, мисс Данстейбл так решительно объявила о намерении ехать с ним, что мистер Смит даже проглотил второе яйцо быстрее первого, лишь бы не допустить подобной катастрофы. А потом Марк все-таки заказал двуколку, и миссис Смит заметила, что в таком случае ей можно не торопиться, но тут слуга сообщил, что все гостиничные лошади разобраны, кроме пары, из которой ни одна лошадь не может ходить в одиночной упряжке. И впрямь, половину конюшни уже наняли спутники мистера Соуэрби.

– Тогда я возьму пару, – сказал Марк, не помня себя от нетерпения.

– Вздор, Робартс, мы уже готовы. Лошади ему не понадобятся, Джеймс. Ну что, Сапплхаус, идем?

– Так я все-таки должна торопиться? – спросила миссис Гарольд Смит. – Какие же переменчивые эти мужчины! Можно мне хотя бы выпить еще полчашки чаю, мистер Робартс?

Марк, который уже рассердился не на шутку, отвернулся к окну. В этих людях совсем нет милосердия, сказал он себе. Они прекрасно понимали его волнение и только смеялись над ним. Возможно, он не задумался, что накануне вечером так же подшучивал над Гарольдом Смитом.

– Джеймс, – сказал он, поворачиваясь к слуге, – я все-таки возьму пару, прямо сейчас, пожалуйста.

– Да, сэр, через пятнадцать минут, сэр, только Нэд, сэр, форейтор, сэр, боюсь, сэр, он еще завтракает, сэр, но мы живо его поторопим, сэр!

Однако прежде, чем сыскали Нэда и запрягли пару, миссис Смит окончательно надела шляпку, и в десять все тронулись. Марк и впрямь оказался в фаэтоне с Гарольдом Смитом, да только фаэтон ехал не быстрее прочих экипажей – впереди всех, но с той же скоростью. Когда викарий взглянул на часы и увидел, что уже одиннадцать, до чолдикотских ворот оставалось еще с милю, а лошади были все в мыле. Церковные колокола умолкли, как раз когда экипажи въехали в деревню.

– Ну вот, вы все-таки успели вовремя, – заметил Гарольд Смит. – Лучше, чем я вчера.

Робартс не мог объяснить, что священник (а тем более участвующий в службе) не должен вбегать в последнюю минуту, что он должен входить степенно, а не врываться впопыхах.

– Здесь остановимся, сэр? – спросил форейтор, осаживая лошадей перед самыми церковными дверями, в толпе прихожан.

Однако Марк не предусмотрел такого сильного опоздания и сперва сказал, что ему нужно заехать в дом; затем, когда лошади уже тронулись, сообразил, что за облачением можно послать. Соответствующие распоряжения он отдал, выходя из фаэтона. Теперь к церкви подъехали два других экипажа, и в дверях произошли шум и суматоха, совершенно, на взгляд Марка, неприличные. Джентльмены громко разговаривали, а миссис Гарольд Смит объявила, что не взяла молитвенник и вообще чересчур устала, так что поедет в дом отдыхать. Две другие дамы последовали ее примеру, предоставив мисс Данстейбл идти в церковь одной, чему та, впрочем, нисколько не огорчилась. Затем один джентльмен из их общества, имевший дурную привычку сквернословить, ругнулся на что-то, проходя совсем близко к Марку. Так они вошли в церковь, как раз когда там читали отпущение грехов. Марк Робартс ощутил жгучий стыд. Если ради успеха в жизни надо терпеть такое, не лучше ли заранее отказаться от успеха?

Проповедь его не обратила на себя особого внимания. Миссис Гарольд Смит, к радости Марка, в церкви не было, остальные слушали без интереса. Тема утратила прелесть новизны для всех, кроме обычных прихожан, окрестных фермеров и батраков; «высшее общество» на большой скамье сквайра ограничилось тем, что выразило свое участие скромными пожертвованиями. Мисс Данстейбл, впрочем, дала десять фунтов, так что в целом для скромного Чолдикотса сумма составилась вполне порядочная.

– А теперь я надеюсь больше в жизни не услышать и слова о Новой Гвинее, – объявил мистер Соуэрби, когда они после церкви собрались в гостиной у камина. – Можно считать, что эта тема умерла и похоронена, верно, Гарольд?

– Безусловно, ее насмерть убила вчера та ужасная женщина, миссис Прауди, – заметила миссис Гарольд.

– Удивляюсь, что вы не ринулись к ней и не вытащили ее из кресла, – сказала мисс Данстейбл. – Я этого ждала и опасалась пострадать в схватке.

– Никогда не видела, чтобы дама позволяла себе такую наглость, – добавила мисс Керриджи, компаньонка мисс Данстейбл.

– Я тоже. По крайней мере, в общественном месте, – согласился доктор Изимен, врач, тоже часто ее сопровождавший.

– Вот уж наглости ей не занимать, – сказал мистер Сапплхаус. – К счастью для бедного епископа, которого Бог этим качеством обделил.

– Я толком не расслышал, что она сказала, – проговорил мистер Гарольд Смит, – и потому не мог ей ответить. Что-то по поводу воскресенья, кажется.

– Она выразила надежду, что вы не заставите островитян осквернять день субботний поездками в экипажах, – ответил мистер Соуэрби.

– И настоятельно просила завести у них школы дня Господнего, – подхватила миссис Смит.

И они разобрали миссис Прауди по косточкам, начиная с верхней ленты на чепце и заканчивая подошвами домашних туфель.

– И она хочет, чтобы бедные священники влюблялись в ее дочерей, а это труднее всего, – сказала мисс Данстейбл.

Так что остаток дня прошел довольно весело, но, отправляясь спать, наш викарий не чувствовал, что провел воскресенье с пользой.