На следующее утро Марк простился со своими влиятельными друзьями. На сердце у него было тяжело. Он полночи не спал, обдумывая свой поступок и пытаясь с ним примириться. Не успел он выйти из комнаты мистера Соуэрби, как уже понял, что через три месяца история с четырьмястами фунтами для него не закончится. В коридоре все рассказы про этого человека ожили в памяти куда яснее, чем когда он сидел с пером в руке перед заполненным векселем. Марк припомнил жалобы Лофтона, что Соуэрби подвел его под монастырь, припомнил, что все графство говорит о невозможности получить деньги из Чолдикотса, припомнил все, что сам узнал о нем за время знакомства, и понял, что по меньшей мере часть огромной суммы придется выплачивать самому.

Зачем он поехал в это ужасное место? Разве не было у него во Фрамли всего, что может пожелать человеческое сердце? Нет, человеческое сердце желает настоятельского места, во всяком случае сердце викария, а сердце настоятеля желает епископства, и разве перед епископом не маячит внеземная слава Ламбета? Он и раньше сознавался себе, что честолюбив, но теперь вынужден был признать, что избрал скверный путь к цели своего честолюбия.

За завтраком, до того как двуколку Робартса подали к крыльцу, его друг Соуэрби так и сиял весельем.

– Так вы едете? – спросил он.

– Да, я должен ехать сегодня утром.

– Передайте Лофтону мои самые сердечные приветы. Мы с ним можем встретиться на охоте, а иначе увидимся только весной. Во Фрамли мне путь заказан. Ее милость будет высматривать мой хвост и клясться, что от меня воняет серой. Доброго пути, старина!

Немецкий ученый при первой встрече с дьяволом почувствовал к новому другу неудержимое влечение; то же случилось с Робартсом. Он тепло пожал Соуэрби руку, высказал надежду на скорую встречу и выразил особое желание узнать, как будут продвигаться дела с дамой. Раз уж он заключил сделку – подписался уплатить за дорогого друга почти половину своего годового дохода, – не лучше ли получить как можно большее вознаграждение? И если дружба с блистательным членом парламента не такое вознаграждение, то в чем оно вообще состоит? Однако ему вроде бы показалось, что сегодня утром мистер Соуэрби не так к нему приветлив, как накануне. Он сказал: «Всего доброго!», но ни словом не обмолвился о будущих встречах и даже писать не пообещал. У мистера Соуэрби в голове было много дел, и, покончив с одним, он тут же начинал обдумывать следующее.

Сумма, за которую поручился Робартс и которую, он боялся, ему предстоит заплатить, составляла почти половину его годового дохода, однако со времени женитьбы он не отложил и шиллинга. Обосновавшись во Фрамли, викарий обнаружил, что все считают его богачом. Он поверил общественному приговору и зажил на широкую ногу. Ему совсем не обязательно было держать младшего священника, но он мог позволить себе семьдесят фунтов в год (как неосторожно заметила леди Лофтон). Оставляя в приходе Джонса, он оказывал услугу собрату-священнику, а себе обеспечивал бо́льшую свободу. Леди Лофтон сама хотела, чтобы ее любимцу жилось удобнее и приятнее, но с тех пор она не раз пожалела о решении насчет младшего священника. Она часто говорила себе, что мистеру Джонсу надо бы переехать из Фрамли.

Марк Робартс завел для жены коляску и пони, а для себя верховую лошадь и вторую лошадь для двуколки. Обеспеченному сельскому священнику такое просто необходимо. Еще у него были лакей, садовник и конюх. Без садовника и конюха обойтись было нельзя, а вот насчет лакея вышло небольшое разногласие. Жена решительно не хотела лакея, но в такого рода делах усомниться значит проиграть. После недельного обсуждения викарий пришел к выводу, что лакей ему тоже необходим.

Этим утром по пути домой он вынес приговор лакею, а заодно и верховой лошади. По крайней мере от них можно будет отказаться. И он не станет больше тратиться на поездки в Шотландию, а главное, не будет заходить к обедневшим членам парламента в ведьмовской полуночный час. Все эти зароки Марк Робартс дал себе по пути домой, мучительно размышляя, как добыть четыреста фунтов. На помощь Соуэрби в этом вопросе он себе рассчитывать не разрешил.

И все же он вновь почувствовал себя почти счастливым, когда жена в шелковом платке выбежала его встречать и притворно поежилась от холода, пока он вылезал из двуколки.

– Дорогой мой, – сказала она, ведя его в натопленную гостиную прямо в дорожной одежде, – ты, наверное, продрог и умираешь с голоду.

Однако Марк всю дорогу так напряженно думал о сделке в спальне Соуэрби, что даже не заметил холода. Теперь он обнимал за талию свою дорогую Фанни, но как рассказать ей про все? По крайней мере, он не мог сделать этого сейчас, когда детки были у него на руках и целовали его в мокрые бакенбарды. В конце концов, есть ли что лучше возвращения домой?

– Значит, Лофтон здесь. Осторожнее, Фрэнк, старина, – (Фрэнк был его старший сын), – ты столкнешь малютку в камин.

– Давай я заберу маленького, невозможно держать их двоих, они такие сильные, – сказала гордая мать. – Да, приехал вчера.

– Ты его видела?

– Он заглянул вчера вместе с ее милостью, а сегодня я была у них на ланче. Письмо пришло как раз вовремя, чтобы остановить Мередитов. Они уедут только завтра, так что ты все-таки с ними увидишься. Сэр Джордж очень сердится, но леди Лофтон настояла на своем. Ты еще никогда ее такой не видел.

– В хорошем расположении?

– Да. Всех лошадей лорда Лофтона везут сюда, и он пробудет тут до марта.

– До марта!

– Так шепнула мне ее милость. Она не могла скрыть радости. В этом году он вообще не поедет в Лестершир. Удивляюсь, почему бы это?

Марк прекрасно знал почему; как известно читателю, ему было ведомо, какой ценой приобрела леди Лофтон сыновний визит. Но никто не сказал миссис Робартс, что мать подарила сыну пять тысяч фунтов.

– Она сейчас в таком чудесном настроении, – продолжала Фанни, – что ты можешь вообще ничего не говорить ей про Гатерумский замок.

– Но сперва ведь она сильно на меня рассердилась?

– Ну, Марк, сказать по правде, да, и она устроила нам настоящую сцену у себя в комнате – мне и Юстине. Ей тогда же пришло какое-то другое неприятное известие, и… ты ее знаешь. Она страшно распалилась.

– И наговорила про меня ужасных вещей.

– Про герцога. Ты знаешь, она его не жалует, да и я, кстати, тоже. Говорю это тебе честно, мастер Марк!

– Герцог не так плох, как его малюют.

– Ах, так говорят про другую известную особу. Впрочем, полагаю, здесь он нас не побеспокоит. Потом я от нее ушла, не в самом лучшем расположении, потому что, да будет тебе известно, я тоже вспыхнула.

– Я не сомневался, – сказал Марк, крепче обнимая ее за талию.

– Я думала, у нас будет война; пришла домой и написала тебе такое ужасное письмо. И представляешь, только я убрала его в конверт, как входит ее милость – одна, и… но я не могу тебе сказать, что она сказала и что сделала, только что она вела себя благородно, совершенно в своем духе, с любовью, искренне и честно. Марк, она замечательная, лучше любого герцога, когда-либо носившего… что они там носят.

– Рога и копыта, это их всегдашнее украшение, по мнению леди Лофтон, – сказал Марк, вспомнив, что так Соуэрби говорил о себе.

– Говори что хочешь обо мне, Марк, но не смей нападать на леди Лофтон. Если рога и копыта означают распущенность и порок, я думаю, это очень близко к правде. Но снимай уже свой огромный плащ и устраивайся поудобнее.

Вот и все упреки, которые Марк Робартс выслушал от жены по поводу своего чудовищного проступка.

«Я непременно сообщу ей о векселе, – сказал он себе, – но не сегодня, а после того, как переговорю с Лофтоном».

Тем вечером они обедали во Фрамли-Корте, где и увиделись с молодым лордом. Леди Лофтон они застали по-прежнему в чудесном расположении духа. Сам лорд Лофтон был молодой человек приятной наружности; не такой высокий, как Марк Робартс, и, возможно, не с такой печатью интеллекта на лице, зато черты его были тоньше, и в них светился веселый и добрый нрав. Это и впрямь было хорошее лицо, и леди Лофтон очень любила на него смотреть.

– Ну что, Марк, побывал у филистимлян? – были первые слова молодого лорда.

Робартс рассмеялся, пожимая ему руку, а про себя подумал, как точно это сказано, ведь он и сам воистину «под филистимским игом стонет». Увы, увы, трудно разорвать узы нынешних филистимлян. Когда тот или иной Самсон все же рушит храм на их головы, разве не гибнет он с ними под обломками? Ни одна пиявка не присасывается так быстро, как нынешние филистимляне.

– Вот вы все же и застали сэра Джорджа, – сказала леди Лофтон и больше в разговоре почти не касалась его отсутствия.

Позже немного поговорили о лекции, и по замечаниям ее милости было ясно, что ей не нравятся люди, у которых гостил викарий, но она не сказала ни слова укоризны. История о том, как миссис Прауди прервала лектора, уже добралась до Фрамли, и леди Лофтон не могла ей не посмеяться. Она разыграла шутливую уверенность, будто бо́льшую часть лекции прочла епископская супруга, а позже, когда Марк описал утренний туалет миссис Прауди за воскресным завтраком, леди Лофтон якобы вообразила, что именно в таком виде та выступала на лекции.

– Я отдал бы пять фунтов, чтобы это услышать, – сказал сэр Джордж.

– А я нет, – проговорила леди Лофтон. – Когда мистер Робартс так живо об этом рассказывает, трудно сдержать смех. Однако мне больно слышать, что жена одного из наших епископов выставляет себя в таком нелепом свете. Ведь он как-никак епископ.

– Честное слово, миледи, я соглашусь с Мередитом, – сказал лорд Лофтон. – Должно быть, это была настоящая потеха. И раз уж такое случилось, раз уж такого позора для церкви было не избежать, я предпочел бы при этом присутствовать.

– Я знаю, ты был бы шокирован, Людвиг.

– Я бы со временем оправился, матушка. Думаю, это было что-то вроде боя быков – зрелища, без сомнения, ужасного, но чрезвычайно занимательного. А Гарольд Смит, Марк, что он делал все это время?

– Это не так уж долго продолжалось, – ответил Марк.

– А бедный епископ? – спросила леди Мередит. – Как он это принял? Мне искренне его жаль.

– Если не ошибаюсь, он спал.

– И что, проспал все самое интересное? – спросил сэр Джордж.

– Он проснулся от слов жены, подскочил в кресле и что-то сказал.

– И тоже вслух?

– Всего одно-два слова.

– Какая отвратительная сцена! – сказала леди Лофтон. – Как тяжело это слышать тем, кто помнит старого епископа. Ты должен его помнить, Людвиг, он тебя конфирмовал. Это было в Барчестере, и потом он пригласил тебя на ланч.

– Помню, особенно ланч; никогда не ел таких пирожных, ни до, ни после. Старичок особо мне их рекомендовал и очень обрадовался, что я разделил его чувства. Уверен, теперь во дворце таких пирожных не готовят.

– Миссис Прауди расстарается для тебя, если ты решишь ее навестить, – заметил сэр Джордж.

– Надеюсь, Людвиг ничего подобного не сделает, – сказала леди Лофтон, и это были единственные ее суровые слова о визите Марка.

В присутствии сэра Джорджа Мередита Робартс не мог поговорить с лордом Лофтоном о мистере Соуэрби и его денежных делах, но условился встретиться с ним тет-а-тет на следующее утро.

– Обязательно зайди взглянуть на моих лошадок, Марк; их доставят завтра. Мередиты уезжают в полдень, и у нас с тобой будет часик.

Марк пообещал прийти и под руку с женой зашагал к дому.

– Не правда ли, она очень добра? – спросила Фанни, как только они вышли на дорожку.

– Она добра, гораздо добрее, чем я могу тебе сейчас рассказать. Но как же она ожесточена против бедного епископа! А он ведь совсем не плохой человек.

– Да, я знаю кое-кого похуже. И так она думает о супруге епископа. И знаешь, Марк, очень вульгарно было так выкрикивать на лекции. Что подумали барчестерцы?

– Насколько я мог видеть, им понравилось.

– Чепуха, Марк, не могло им понравиться. Но не будем больше об этом. Просто признай, что она ангел.

И миссис Робартс произнесла еще один длинный дифирамб вдовствующей леди. С визита ее милости в викариат, когда та попросила прощения, миссис Робартс даже и не знала, в каких словах ее превозносить. А сегодняшний вечер прошел так хорошо после ужасной бури, грозившей нескончаемыми ураганами; ее мужа после неосмотрительной поездки приняли на удивление тепло, раны, казавшиеся неисцелимыми, вроде бы полностью затянулись, и вообще все хорошо. Ах, как бы изменились ее мысли, знай она о векселе!

В двенадцать часов следующего утра лорд и викарий вместе отправились на фрамлейскую конюшню. Здесь царила суматоха. Бо́льшая часть здания много лет пустовала, но теперь все наполнилось и оживилось. Из Лестершира доставили семь или восемь лошадей молодого лорда, и каждой требовалось много места – чересчур много, на взгляд старомодного фрамлейского конюха. Впрочем, у лорда Лофтона был свой, и он целиком взял дело в свои руки.

Марк, несмотря на священный сан, знал толк в лошадях. Довольно долго он слушал, как лорд Лофтон расписывает достоинства вот этой четырехлетки и вон того превосходного жеребца Костотряса, сына кобылы Мышеловки; однако через полчаса таких разговоров он все-таки уговорил друга прогуляться по саду.

– Так ты рассчитался с Соуэрби, – начал Робартс.

– Рассчитался, да, но ты знаешь, во сколько мне это обошлось?

– Как я понимаю, ты заплатил пять тысяч фунтов.

– Да, и еще примерно три раньше, притом что на самом деле не должен был платить и шиллинга. Что бы я дальше ни делал, я буду держаться подальше от его когтей.

– Но ты же не считаешь, что он поступил с тобой бесчестно?

– Марк, скажу тебе по правде, я выбросил это дело из головы и не желаю больше о нем думать. Матушка заплатила деньги, чтобы спасти землю, и, разумеется, я должен буду ей все вернуть. Но, думаю, я могу твердо сказать, что не буду иметь никаких дел с Соуэрби. Я не говорю, что он бесчестен, но, во всяком случае, он ушлый малый.

– Так вот, Лофтон, что ты скажешь, если узнаешь, что я подписал ему вексель на четыреста фунтов?

– Я бы… но погоди, ты ведь шутишь? Человек в твоем положении не может такого сделать.

– Но я сделал.

Лофтон протяжно присвистнул.

– Он попросил меня вчера вечером в замке как об очень большом одолжении и клялся, что еще ни один его вексель не был просрочен.

Лорд Лофтон снова присвистнул.

– Ни один его вексель не был просрочен! Да у евреев карманы набиты его просроченными векселями! И ты правда подписал ему вексель на четыреста фунтов?

– Да.

– На какой срок?

– На три месяца.

– А ты подумал, где возьмешь деньги?

– Я прекрасно знаю, что не смогу столько собрать, во всяком случае за такое время. Банкир должен будет мне его возобновить, и я стану выплачивать по частям. В смысле, если Соуэрби его не погасит.

– Скорее уж он погасит национальный долг.

Тогда Робартс рассказал о предполагаемой женитьбе мистера Соуэрби на мисс Данстейбл и выразил мнение, что дама, скорее всего, согласится.

– Вполне возможно, – ответил его милость, – поскольку Соуэрби человек приятный; и коли так, он будет обеспечен до конца дней. Но кредиторы его ничего не получат. Получит герцог, у которого закладные на его имение, и поместье фактически перейдет к жене. А вот мелкой рыбешке вроде тебя не достанется и шиллинга.

Бедный Марк! Что-то подобное он подозревал и раньше, но едва ли представлял себе в таких выражениях. Значит, за свою слабость он заплатит не просто четыреста фунтов, а четыреста фунтов с процентами, плюс расходы на возобновление, плюс комиссионные и вексельные марки. Да, в этот визит к герцогу он, безусловно, побывал у филистимлян. Постепенно ему сделалось совершенно ясно, что лучше бы он вовсе отказался от заманчивого великолепия Чолдикотса и Гатерумского замка.

И как, как рассказать жене?