В целом общество в Чолдикотсе было самое приятное, и время летело незаметно. Главным другом мистера Робартса здесь, помимо мистера Соуэрби, была мисс Данстейбл, которая прониклась к нему особым расположением, хотя довольно холодно принимала льстивые речи мистера Сапплхауса, да и хозяину выказывала не больше любезности, чем требовал долг гостьи. Впрочем, мистер Сапплхаус и мистер Соуэрби оба были холостяки, а Марк Робартс – человек семейный.

С мистером Соуэрби Робартс имел еще один разговор о лорде Лофтоне и продаже земли – разговор, которого предпочел бы избежать. Мистер Соуэрби был из тех, кто всегда мешает развлечения с делами и постоянно хлопочет о каком-нибудь своем замысле. У людей его класса нет, как правило, каждодневной утомительной работы, но трудятся они едва ли не прилежнее тех, кто добывает хлеб в поте лица.

– Лофтон бесконечно тянет с продажей, – сказал мистер Соуэрби. – Почему он не устроил все тотчас, как обещал? Конечно, он боится ту старуху из Фрамли-Корта. Да, говорите что хотите, мой дорогой, но она старуха и уже не помолодеет. Но все-таки напишите Лофтону, скажите, что мне эта задержка некстати; знаю, для вас он что угодно сделает.

Марк сказал, что напишет, и действительно написал; но тон разговора сразу ему не понравился. Неприятно было, что леди Лофтон называют старухой, и так же неприятно было слушать, что лорд Лофтон должен продать часть своего имения. Однако мало-помалу раздражение притупилось, и Марк постепенно свыкся с манерой, в которой высказывался его приятель Соуэрби.

Субботним вечером, как и собирались, поехали в Барчестер. Гарольд Смит за последние двое суток до отказа загрузился Сараваком, Лабуаном, Новой Гвинеей и Соломоновыми островами. Как все, кому пришлось на короткий срок углубиться в некую узкую область, он временно горячо в нее уверовал и требовал того же от окружающих. Его называли виконтом Папуа и бароном Борнео, а его жена, зачинщица всех этих шуток, претендовала на титулы виконтессы и баронессы. Мисс Данстейбл объявила, что выйдет только за папуаса, а Марку предложила доход и кафедру епископа Пряностей. Семейство Прауди не остановило острословов суровой отповедью. Приятно в уместной обстановке дать себе роздых от всегдашней строгости, и для миссис Прауди здешняя обстановка была уместной. Никто из смертных не может оставаться серьезным круглые сутки; и в эти-то счастливые часы обычно глубокомысленный епископ на время отбрасывал глубокомыслие.

– Мы собираемся завтра обедать в пять, миледи Папуа, – заметил весельчак-епископ. – Удобно ли это его милости и не помешает ли государственным делам? Ха-ха-ха!

И добрый прелат рассмеялся своей шутке. Как мило юные дамы и господа лет пятидесяти умеют шутить, кокетничать, хохотать до упаду, отпускать двусмысленности и награждать друг друга забавными прозвищами, когда нет рядом менторов почтенных двадцати пяти – тридцати годов, чтобы призвать их к порядку! Фрамлейский викарий мог бы, наверное, считаться таким ментором, если бы не его счастливое умение мгновенно прилаживаться к любой обстановке. Он тоже обращался к миледи Папуа и острил по поводу барона – не сказать что к полному удовольствию самого мистера Гарольда Смита. Тот пылал искренним рвением и не одобрял зубоскальства. Мистер Гарольд Смит вообразил, будто в три месяца уговорит британцев цивилизовать Новую Гвинею, а барсетширцев надеялся склонить на свою сторону за один вечер. Он не понимал, отчего все так несерьезны, и досадовал на легкомыслие нашего друга Марка.

– Не надо заставлять барона ждать, – сказал Марк перед отъездом в Барчестер.

– Не знаю, кого вы разумеете под бароном, сэр, – ответил Гарольд Смит. – Но возможно, шутка ударит по вам, когда завтра вы взойдете на кафедру и пустите шляпу по кругу среди чолдикотских мужланов.

– Живущему в стеклянном доме не следует кидаться камнями, да, барон? – заметила мисс Данстейбл. – Проповедь мистера Робартса будет чрезвычайно близка к вашей лекции, так что не след ему потешаться.

– Если мы не можем просвещать чужие народы, пока этим не займутся священники, боюсь, народам этим придется долго ждать просвещения, – сказал Гарольд Смит.

– Такое никому не по силам, кроме члена парламента, метящего в министры, – шепнула миссис Гарольд.

Так что они очень мило проводили время, несмотря на легкую пикировку, и в три часа в сторону Барчестера двинулся кортеж, возглавляемый, разумеется, каретой епископа. Однако самого епископа в ней не было.

– Миссис Прауди, я уверена, вы позволите мне поехать с вами, – сказала мисс Данстейбл в последнюю минуту, когда они спускались по большой каменной лестнице. – Я хочу дослушать историю про мистера Слоупа.

Это спутало все планы. Епископ должен был ехать с женой, миссис Смит и Марком Робартсом, а мистер Соуэрби устроил так, чтобы мисс Данстейбл ехала с ним в его фаэтоне. Однако немыслимо было хоть в чем-то отказать мисс Данстейбл. Разумеется, Марк вызвался уступить ей место, но миссис Прауди повелительно глянула на епископа, и тот сразу объявил, что не испытывает никакого предпочтения к своей карете. Все это повлекло другие перемены, и в фаэтоне с мистером Соуэрби оказался мистер Гарольд Смит.

Злосчастный лектор, усаживаясь на свое место, отпустил замечание из числа тех, что постоянно делал в последние два дня, ибо от полноты сердца глаголют уста. Увы, он обращался к нетерпеливому слушателю.

– К дьяволу папуасов, – ответил мистер Соуэрби. – Скоро вы сможете разгуляться, как слон в посудной лавке, но до той поры дайте немного отдохнуть.

По всему, маленький план залучить мисс Данстейбл в свой фаэтон был для мистера Соуэрби весьма важен, как и все его маленькие планы. Теперь же он плюхнулся на сиденье и приготовился вздремнуть, поскольку не мог извлечь из тет-а-тета с зятем никакой выгоды.

Тем временем миссис Прауди начала, вернее, продолжила рассказ о мистере Слоупе. Она очень любила говорить об этом джентльмене, который сперва был ее баловнем, а теперь стал злейшим врагом. Излагая свою историю, она порой склонялась к мисс Данстейбл и переходила на шепот, ибо там были один-два пикантных анекдотца о замужней даме, не вполне пригодных для ушей молодого мистера Робартса. Затем миссис Гарольд Смит требовала, чтобы это повторили вслух, и мисс Данстейбл повторяла, несмотря на предостерегающие гримасы миссис Прауди.

– Что? Целовал ей руку? Священник?! – воскликнула мисс Данстейбл. – Вот уж не думала, что они такое себе позволяют, мистер Робартс.

– В тихом омуте… – заметила миссис Гарольд Смит.

– Тсс, – не столько губами, сколько глазами проговорила миссис Прауди. – Душевные страдания, которые причинил мне этот ужасный человек, едва не разбили мне сердце. И ведь знаете, все это время он ухлестывал за… – И миссис Прауди шепотом назвала имя.

– Женой настоятеля?! – воскликнула мисс Данстейбл так громко, что кучер соседней кареты услышал ее и подстегнул лошадей.

– Свояченицей архидьякона?! – вскричала миссис Гарольд Смит.

– О, даже не знаю, чего от него после этого можно ожидать, – сказала мисс Данстейбл.

– Тогда она еще не была женой настоятеля, – объяснила миссис Прауди.

– Веселый у вас капитул, должна сказать, – заметила мисс Данстейбл. – Мистеру Робартсу непременно надо в него войти и перебраться в Барчестер.

– Только, возможно, миссис Робартс это не понравится, – сказала миссис Гарольд Смит.

– А какие козни он строил против епископа! – воскликнула миссис Прауди.

– На войне и в любви все средства хороши, – ответила мисс Данстейбл.

– Но он не знал, на кого нападает, – сказала миссис Прауди.

– Епископ оказался ему не по зубам, – язвительно предположила миссис Гарольд Смит.

– Если не епископ, то кое-кто другой, и ему пришлось с позором бежать из Барчестера. Позже он женился на жене какого-то свечника.

– На жене! – изумилась мисс Данстейбл. – Что за человек!

– На вдове, я хотела сказать; но ему все одно.

– Этот джентльмен явно родился под знаком Венеры, – сказала миссис Гарольд Смит. – Как я понимаю, мистер Робартс, вам, священникам, это свойственно.

Так что в карете миссис Прауди было совсем не скучно; постепенно наш друг Марк привык к своим спутницам и еще до конца пути сказал себе, что с мисс Данстейбл очень весело.

Мы не станем расписывать епископский обед, хотя он и был весьма хорош; и, поскольку мистеру Соуэрби удалось сесть рядом с мисс Данстейбл, разрушив тем маленькую стратагему мистера Сапплхауса, он снова сделался душой общества. Однако, как только убрали скатерть, мистер Гарольд Смит занервничал. Лекция должна была начаться в семь, и, согласно его наручным часам, это время уже пришло. Он обвинил Соуэрби и Сапплхауса, что те нарочно оттягивают уход, дабы вызвать раздражение барчестерцев, так что епископу не удалось сполна проявить епископское гостеприимство.

– Вы забываете, Соуэрби, – произнес Сапплхаус, – что весь мир уже две недели только и ждет что этой лекции.

– Весь свет ее сейчас получит, – сказала миссис Гарольд, подчинившись легкому кивку миссис Прауди. – Идемте, дорогая, – добавила она, беря мисс Данстейбл под руку, – не будем заставлять барчестерцев ждать. Мы ведь будем готовы через пятнадцать минут, не правда ли, миссис Прауди?

И они неспешно выплыли из комнаты.

– А мы как раз успеем выпить по бокалу кларета, – сказал епископ.

– Часы на соборе бьют семь, – воскликнул Гарольд Смит, вскакивая при первом ударе колокола. – Нехорошо, если люди придут, а меня не будет. Мне надо идти.

– Всего один стакан кларета, мистер Смит, и мы все тронемся, – сказал епископ.

– Женщины задержат меня на час, – произнес Гарольд Смит, наливая себе стакан и выпивая его стоя. – Они это нарочно.

Он говорил о своей жене, но епископу почудилось, будто гость обвиняет миссис Прауди.

В большой зал Механического института они прибыли с большим опозданием, но не думаю, что им это хоть сколько-нибудь повредило. Слушатели – по большей части барчестерские торговцы с женами и семействами – смирно дожидались важных господ. К тому же лекция была бесплатная, а это англичанин всегда учитывает. Если он заплатил, то может и повозмущаться, если захочет. Так говорит ему чувство справедливости, с которым он обычно сообразуется.

Когда епископские гости вошли в зал, публика почтительно встала. Им оставили места в первом ряду. Здесь стояли три кресла, в которые после некоторой заминки сели епископ, миссис Прауди и мисс Данстейбл; миссис Смит отклонила предложенную честь, хоть и сказала, что звание леди Папуа дает ей некоторые привилегии. Это замечание, произнесенное довольно громко, достигло ушей мистера Смита, когда тот, держа в руке белые лайковые перчатки, стоял за столиком на возвышении. Оно раздосадовало его и выбило из колеи. Ему не нравились шутки насчет леди Папуа.

Все остальные епископские гости уселись на первой скамье, застеленной красным сукном.

– На втором часу лекции эта скамья покажется нам очень жесткой и узкой, – заметил мистер Соуэрби.

Его мистер Смит тоже услышал и в раздражении швырнул перчатки на стол. Он был убежден, что все в зале слышали эти слова.

Один или двое джентльменов со второй скамьи сочли нужным поздороваться с нашими знакомцами. Это были мистер Торн из Уллаторна, добродушный старый холостяк (он жил довольно близко от Барчестера и мог без особых затруднений приехать в город), и сидящий рядом с ним мистер Хардинг, старый священник капитула. С последним миссис Прауди очень любезно обменялась рукопожатиями и освободила место, чтобы он мог сесть сразу за ней, если захочет. Однако мистер Хардинг не захотел. Засвидетельствовав почтение епископу, он тихонько вернулся к своему старинному другу мистеру Торну, чем сильно разозлил миссис Прауди, что было видно по ее лицу. Присутствовал здесь и мистер Чедуик, управляющий делами епархии, но и он предпочел остаться с двумя вышеупомянутыми джентльменами.

Наконец епископ и дамы уселись, мистер Гарольд Смит вновь взял перчатки со стола и вновь положил их обратно, трижды отчетливо произнес «гм!» и начал:

– Характерная черта нынешней эры, что многие британцы, занимающие высокое место по сану, богатству и образованию, охотно жертвуют время и знания, не ожидая ни платы, ни награды, ради блага и просвещения тех, кто стоит на общественной лестнице не столь высоко.

Тут он сделал паузу, во время которой миссис Смит заметила мисс Данстейбл, что для начала это вполне неплохо, а мисс Данстейбл ответила, что со своей стороны весьма признательна сановитым, богатым и образованным. Мистер Соуэрби подмигнул мистеру Сапплхаусу, а тот высоко поднял брови и пожал плечами. Однако барчестерцы одобрительно захлопали и затопали ногами. Очень довольный таким благосклонным приемом, лектор продолжил:

– Разумеется, я относил эти замечания не к себе…

– Надеюсь, он не собирается скромничать, – сказала мисс Данстейбл.

– Это было бы для него нечто совершенно новое, – ответила миссис Смит.

– …а к многочисленным даровитым лордам и членам нижней палаты, которые время от времени посвящают себя упомянутому благому делу.

И он пустился в длинное перечисление пэров и членов парламента, начав, разумеется, с лорда Воанергеса и закончив мистером Грином Уокером, который по протекции дядюшки был недавно избран в нижнюю палату от Железнодорожного узла Кру и немедленно вступил в общественную жизнь, прочитав лекцию о латинских грамматистах на примере Итона.

– В данном случае, – продолжал мистер Смит, – цель наша – узнать кое-что о тех прекрасных и величественных островах, что лежат далеко-далеко за Индией, в Южных морях, об островах, чья земля производит пряности и дивные плоды, а моря богаты кораллами и жемчугом: Папуа и Филиппинах, Борнео и Молуккском архипелаге. Все вы, мои друзья, хорошо помните карту и знаете, где проходит экватор в этих дальних водах.

Тут многие склонили голову и зашелестели страницами; те, «кто стоит на общественной лестнице не столь высоко», захватили с собой карты и теперь освежали в памяти местоположение дивных островов.

Мистер Смит, который тоже держал в руке карту и по временам указывал на другую, большую, висевшую на стене, перешел к географической стороне вопроса.

– Все это мы могли бы найти в наших атласах, не утруждаясь поездкой в Барчестер, – заметила его благоверная. Замечание это было не только жестокое, но и крайне нелогичное, ибо мы многое могли бы разыскать сами, но не ищем, пока нам не скажут, так почему бы широте и долготе Лабуана не быть в числе этих сведений?

Затем, проследив линию экватора через Борнео, Целебес, Гилоло, Макассарский и Молуккский проливы, мистер Смит воспарил в высшие сферы:

– Но что пользы человеку от любых Божьих даров, если человек этот не может протянуть раскрытую ладонь и принять дар? А что такое раскрытие ладони, как не процесс цивилизации? Да, друзья мои, процесс цивилизации! Островитяне Южных морей имеют все природные блага, какие мог дать им Всевышний, но эти блага ничто без просвещения. И вы в силах дать им просвещение и цивилизацию – да, друзья мои, вы, граждане Барчестера!

И он вновь сделал паузу, чтобы граждане Барчестера выразили свое одобрение руками и ногами. Пока они хлопали и топали, мистер Смит отпил глоток воды. Сейчас он был полностью в своей стихии и ударял кулаком по столу в нужных местах речи. Иногда до него долетали едкие высказывания мистера Соуэрби, но звук собственного голоса уже обрел в ушах оратора всегдашнюю чарующую силу, и мистер Смит переходил от банальности к трюизму и от трюизма к банальности с тем красноречием, которое всегда его завораживало.

– Цивилизация! – возгласил он, возводя очи к потолку и вскидывая руки. – О Цивилизация…

– В следующие часа полтора он не остановится, – со стоном проговорил мистер Сапплхаус.

Гарольд Смит глянул на него, но тут же вновь устремил взор на потолок:

– О Цивилизация! Ты облагораживаешь человека и делаешь его богоравным! Кто сравнится с тобой?

Здесь миссис Прауди выразила явные признаки неодобрения, которое, безусловно, разделил бы епископ, если бы достойный прелат не спал в эти минуты сном праведника. Однако мистер Смит продолжал, не замечая ее гримас или, по крайней мере, невзирая на них.

– Кто сравнится с тобой? Ты живительный поток, несущий плодородие иссохшей пустыне. Где тебя нет, там тьма и уныние, но приходишь ты, и полуденное солнце заливает землю лучами, поля родят обильную жатву, а глубочайшие недра отдают свои сокровища. Ужасное и бесформенное обретает изящество и красоту, растительное существование возносится на уровень небесных сфер. Тогда же является Гений в сияющей броне, сжимая в длани всю земную поверхность и заставляя каждую ее пядь служить его целям: Гений, дитя Цивилизации, отец Искусств и Наук!

Последняя цитата из «Родословия прогресса» имела большой успех, и весь Барчестер заработал руками и ногами – весь Барчестер, за исключением нелюбезного аристократического ряда и трех кресел на его краю. Аристократический первый ряд не желал слышать про цивилизацию, которую почитал обыденным своим достоянием, а три кресла, вернее, то, которое занимала миссис Прауди, уловили в словах лектора почти языческие сантименты, граничащие с кощунством, чего миссис Прауди здесь, в общественном собрании, спустить не могла.

– Именно цивилизация, – продолжал мистер Смит, с лекторским мастерством переходя от поэзии к прозе и таким образом демонстрируя ценность обеих, – поможет материальному прогрессу на островах, и…

– И христианство! – выкрикнула миссис Прауди, к большому изумлению собравшихся.

Епископ, которого она разбудила этим словами, подпрыгнул в кресле от звука знакомого голоса и воскликнул:

– Конечно, конечно!

– Правильно! – подхватили скамьи, принадлежащие к богословской школе миссис Прауди. Громче всех слышался голос нового псаломщика, получившего место по ее протекции.

– О да, и христианство, конечно, – сказал Гарольд Смит, которого выкрики определенно несколько сбили.

– Христианство и соблюдение дня субботнего, – выкрикнула миссис Прауди, которая, завладев вниманием публики, не собиралась его уступать. – Не будем забывать, что островитяне никогда не достигнут благоденствия, если не станут чтить день субботний.

Бедный мистер Смит, которого так грубо остановили на всем скаку, не сумел разогнаться по новой и завершил лекцию совсем не так, как хотел. Перед ним на столе лежала толстая кипа статистики – ею он собирался убедить разум слушателей после того, как полностью завладеет их чувствами. Теперь статистика казалась ему очень скучной. Когда его перебили, он собирался сказать, что упомянутый материальный прогресс недостижим без денег и что им, сидящим в зале барчестерцам, надлежит по-человечески и по-братски раскрыть свои кошельки. Он и впрямь попытался это сказать, но после роковой атаки со стороны кресла ему, как и всем остальным, было ясно, что истинная героиня дня – миссис Прауди. Звездный час мистера Смита миновал, и барчестерцы пропускали его призывы мимо ушей.

В итоге лекция закончилась на двадцать минут раньше, чем все ожидали, к большой радости господ Соуэрби и Сапплхауса, которые в тот вечер вынесли совместный вотум благодарности миссис Прауди. Сегодня до отхода ко сну они собирались еще повеселиться.

– Робартс, на два слова, – сказал мистер Соуэрби в дверях Механического института. – Не уезжайте вы с мистером и миссис Епископ. Мы собираемся поужинать в «Уонтлейском драконе», и, право слово, мы это заслужили после всего, что здесь вытерпели. Можете предупредить дворцового слугу, чтобы вас впустили попозже.

Марк задумался. Он охотно присоединился бы к застолью, если бы посмел, но, как многие его собратья, страшился миссис Прауди. А застолье и впрямь получилось очень веселым; не веселился только бедный мистер Гарольд Смит.