А теперь, если читатель позволит, я вместе с почтальоном последую за письмом во Фрамли, хоть и не той же кружной дорогой, ибо оно отправилось в Барчестер ночной почтовой каретой из Курси, которая по пути заезжает в Уффлей и Чолдикотс и поспевает в Барчестер как раз к лондонскому почтовому поезду. Этим-то поездом оно и поехало в направлении столицы, но только до Барсетского узла, а здесь повернуло назад и по главной ветке добралось до Сильвербриджа, где часов в шесть-семь утра его забрал фрамлейский почтальон и доставил в дом викария как раз к тому времени, когда миссис Робартс заканчивала читать молитвы своим четырем слугам. Вернее, такой была бы его обычная судьба. Однако так вышло, что до Сильвербриджа оно добралось только в воскресенье и пролежало там до понедельника, поскольку по воскресеньям фрамлейскую почту не забирали. И опять-таки, когда дождливым утром понедельника его принесли в дом викария, миссис Робартс там не было. Как мы знаем, она гостила во Фрамли-Корте.

– Ух, ну и погодка! – заметил продрогший почтальон, вручая письмо и газету. (Викарий был человек светский и выписывал «Юпитер».)

– Садись, Робин, погрейся, – сказала кухарка Джемайма, придвигая табурет поближе к жаркому кухонному огню.

– Ох уж и не знаю. Даже у зеленых изгородей есть глаза, и, если я остановлюсь хоть ягодку сорвать, они донесут на меня в Сильвербридж.

– Здесь нету изгородей, и ягодам сейчас не время, так что садись и грейся. А уж это, поди, куда лучше ягод. – И она протянула ему чашку горячего чаю и намасленный кусок поджаренного хлеба.

Робин взял чай, положил вымокшую шляпу на пол и поблагодарил кухарку Джемайму.

– Ох уж и не знаю, стоит ли, – сказал он, – да только там льет ливмя.

Кто из нас, о читатель, устоял бы перед подобным искушением?

Такой кружной путь проделало письмо Марка, но, поскольку оно покинуло Чолдикотс вечером в субботу и добралось до миссис Робартс на следующее утро (или добралось бы, не будь следующий день воскресеньем), а все его путешествия пришлись на ночное время, маршрут нельзя назвать неудачным. Мы, впрочем, отправимся более короткой дорогой. В то дождливое утро Робин, как всегда, побывал сперва на почте во Фрамли, затем у черного входа господской усадьбы, так что кухарка Джемайма не могла вернуть ему письмо для передачи хозяйке: почтальона ждали в следующей деревушке.

– Чего ты не оставил его мистеру Эпплджону в усадьбе? – спросила кухарка. (Мистер Эпплджон был дворецкий, принимавший пакет с почтой.) – Знал ведь, что наша хозяйка там.

Робин (не забывая отпивать чай и откусывать хлеб) объяснил, что по закону обязан принести письмо точно по указанному адресу, где бы ни находился адресат; он изложил закон очень доходчиво, с пространными цитатами. Впрочем, слушателей это не убедило, и горничная обозвала Робина болваном. Ему еще много попреков пришлось бы выслушать, не возьми садовник его сторону.

– Женщины ничего не смыслят, – объявил садовник. – Дай мне письмо, я снесу в усадьбу. Это почерк хозяина.

И почтальон Робин ушел в одну сторону, а садовник – в другую. Он никогда не упускал случая побывать в господском саду, даже и в такой дождливый день.

Письмо от мужа принесли миссис Робартс в гостиную, где та сидела у камина с леди Мередит. Почту, доставленную утром во Фрамли-Корт, обсудили за завтраком, но с тех пор прошел почти час, и сейчас леди Лофтон, по обыкновению, была у себя в комнате, отвечала на письма и занималась делами: она всегда сама вела счета и в делах разбиралась не хуже Гарольда Смита. В то утро она тоже получила письмо, сильно ее огорчившее. Что именно стало причиной огорчения, ни миссис Робартс, ни леди Мередит не знали, однако ее милость нахмурилась, молча бросила неприятное письмо в рабочую корзинку и вышла из комнаты сразу после завтрака.

– Что-то нехорошее случилось, – заметил сэр Джордж.

– Маменька очень изводится из-за денежных дел Людвига, – сказала леди Мередит.

Людвигом звали лорда Лофтона. Людвиг Лофтон, барон Лофтон из Лофтона в графстве Оксфордшир.

– И все же я не думаю, что Лофтон так уж запутался, – произнес сэр Джордж, выходя из комнаты. – Что ж, Юсти, отложим отъезд до завтра, но тогда уж, пожалуйста, поедем первым же поездом.

Леди Мередит согласилась ехать первым же поездом, и они перешли в гостиную; здесь миссис Робартс и получила свое письмо. Прочтя его, Фанни не сразу поверила, что ее муж, приходский священник Фрамли и друг семьи леди Лофтон, отправляется гостить к герцогу Омниуму. Во Фрамли-Корте царило убеждение, что все, связанное с герцогом Омниумом, тлетворно и пагубно. Он был виг, холостяк, картежник, человек безнравственный во всех отношениях, безбожник, совратитель юношества, заклятый враг молодых жен, пожиратель чужих имений, в чьем обществе матери страшились за сыновей, сестры – за братьев; хуже того, отцы дрожали за дочерей, а братья – за сестер. Дистанция между окружением герцога Омниума и окружением леди Лофтон была огромна и не должна была сокращаться.

Не следует забывать, что миссис Робартс свято верила во все эти ужасы. Неужто ее муж и впрямь вселится в чертоги Аполлиона, укроется под крылами Люцифера? Лицо ее опечалилось, и она еще раз очень медленно прочитала письмо, включая и красноречивый постскриптум.

– Ах, Юстина! – выговорила она наконец.

– Неужто и у тебя дурные вести?

– Даже не знаю, как рассказать. Вот, наверное, тебе лучше прочесть самой. – И она протянула леди Мередит мужнино письмо – впрочем, без листка с припиской.

– Что скажет ее милость? – воскликнула леди Мередит, складывая письмо и убирая обратно в конверт.

– Что мне делать, Юстина? Как ей сказать?

И две дамы принялись обдумывать, как смягчить гнев леди Лофтон. Миссис Робартс еще вчера сказала, что уйдет домой сразу после ланча, и не передумала, даже когда Мередиты собрались остаться еще на день. Теперь леди Мередит посоветовала подруге уйти, как решено, и ничего пока о преступлении мужа не говорить, а злополучное письмо переслать леди Лофтон из дома.

– Маменька не узнает, что ты получила его здесь, – сказала леди Мередит.

Однако миссис Робартс сочла такой образ действий трусостью. Она знала, что муж поступает дурно, чувствовала, что он и сам это понимает, и все равно почитала своим долгом его защищать. Как ни ужасна будет буря, пусть эта буря обрушится на ее, Фанни, голову, а не на голову Марка. Так что она сразу поднялась к леди Лофтон и постучала; леди Мередит пошла с ней.

– Войдите, – неласково отозвалась леди Лофтон.

Они застали ее милость за письменным столиком; она сидела, подперев голову рукой, перед ней лежало утреннее письмо. Вообще-то, писем было два: одно от лондонского адвоката леди Лофтон, другое от ее сына этому адвокату. Довольно будет сказать, что оба они касались немедленной продажи части оксфордширского имения, о которой упоминал мистер Соуэрби. Лорд Лофтон сообщил адвокату, что землю надо продать немедленно и его друг Робартс уже должен был разъяснить это все матушке. Затем адвокат написал леди Лофтон, чье согласие требовалось непременно, но та, увы, еще ничего об этом деле не слышала.

В ее глазах продажа семейной земли была ужасна; ужасно, что молодому человеку с доходом пятнадцать-двадцать тысяч не хватает денег, ужасно, что сын сам ей не написал, ужасно и то, что ее священник, которого она сама выбрала сыну в друзья, замешан в эту историю, знает то, чего не знает она, служит посредником в скверных делишках ее сына. Все было ужасно, и леди Лофтон сидела нахмурясь, с тяжелым сердцем. Что до нашего бедного священника, мы можем сказать, тут он если в чем и провинился, то лишь в недостатке храбрости, из-за которого так и не исполнил поручение друга.

– В чем дело, Фанни? – спросила леди Лофтон, едва дверь отворилась. – Юстина, если тебе что-нибудь от меня нужно, я через полчаса спущусь.

– Фанни получила письмо и хочет поговорить о нем тотчас же, – сказала леди Мередит.

– Что за письмо, Фанни?

У бедной Фанни душа ушла в пятки; письмо она держала в руке, но еще не решила, показывать ли его леди Лофтон.

– От мистера Робартса, – проговорила она.

– Что ж, думаю, он задержится в Чолдикотсе еще на неделю. Меня это нисколько не огорчит, – ответила леди Лофтон довольно резко, ибо по-прежнему думала о ферме в Оксфордшире. Неблагоразумие молодых – острый нож благоразумию старших. Не было женщины менее скупой, менее жадной, чем леди Лофтон, но продать семейную землю для нее было все равно что отрезать кусок от сердца.

– Вот письмо, леди Лофтон, быть может, вам лучше его прочесть.

И Фанни протянула ей письмо, вновь оставив приписку у себя. В гостиной она несколько раз перечитала каждое слово, но так и не поняла, хочет ли муж, чтобы письмо показали леди Лофтон. В любом случае он защищал себя лучше, чем сумела бы она, так что, наверное, пусть ее милость прочтет все сама.

Та заглянула в письмо и нахмурилась еще сильнее. Она и до того была настроена против его автора, и все прочитанное лишь усиливало ее предубеждение.

– О, так он едет в епископский дворец? Что ж, он вправе сам выбирать себе друзей. «Гарольд Смит, один из здешних гостей»! Какая жалость, голубушка, что он не познакомился с мисс Прауди до встречи с вами, а то ведь мог бы стать епископским капелланом! Гатерумский замок! Он что, и туда едет? Тогда я должна сказать честно, Фанни, я больше не желаю его знать.

– О, леди Лофтон, не говорите так, – со слезами на глазах проговорила миссис Робартс.

– Мама, мама, не надо так говорить, – взмолилась леди Мередит.

– Но, дорогая, что мне сказать? Я не могу говорить иначе. Вы же не хотите, чтобы я лгала? Человек вправе сам выбирать друзей, но нельзя водиться с двумя разными кругами, во всяком случае, если к одному принадлежу я, а к другому – герцог Омниум. Епископ едет! Больше всего на свете я ненавижу лицемерие.

– Но тут нет лицемерия, леди Лофтон.

– А я, Фанни, говорю, что есть. «Отложить свою защиту»! Скажите пожалуйста! Зачем человеку оправдываться перед женой, если он поступает благородно? Его собственные слова его обличают. «Ошибкой было бы не поехать»! Кто из вас станет меня убеждать, будто мистер Робартс и впрямь считал себя обязанным ехать? Это лицемерие, никак иначе не назовешь.

Но к этому времени бедная плачущая жена уже утерла слезы и приготовилась дать отпор. Чрезмерная суровость леди Лофтон придала ей храбрости. Она знала, что обязана защитить мужа от нападок. Будь леди Лофтон помягче, миссис Робартс не нашла бы, что возразить.

– Мой муж, возможно, неосмотрителен, – сказала она, – но он не лицемер.

– Очень хорошо, дорогая, тебе виднее, однако, на мой взгляд, это очень похоже на лицемерие. Не правда ли, Юстина?

– Мама, пожалуйста, умерь свои чувства!

– Умерить! Прекрасно! Как умерить свои чувства, когда тебя предали?

– Вы же не хотите сказать, что мистер Робартс вас предал? – спросила жена.

– О нет; конечно нет. – И она продолжила читать письмо. – «Все бы сочли, что я беру на себя право судить герцога». Разве он не мог бы теми же словами оправдать визит в любой дом королевства, сколько угодно непотребный? Мы все в каком-то смысле должны друг друга судить. «Кроули»! Походи он чуть больше на мистера Кроули, это было хорошо для меня, для прихода, да и для вас, голубушка. Да простит меня Бог, что я его сюда пригласила. Больше мне нечего сказать.

– Леди Лофтон, я должна сказать, что вы очень к нему несправедливы… очень несправедливы. Я не ждала такого от друга.

– Дорогая, вы должны бы знать, что я не стану кривить душой. «Написал Джонсу»… да, легко написать бедному Джонсу. Пусть бы лучше написал Джонсу и препоручил ему все свои обязанности. Тогда он мог бы стать домашним капелланом у герцога.

– Я уверена, мой муж исполняет свои обязанности не хуже любого другого священника в епархии, – ответила миссис Робартс, вновь заливаясь слезами.

– А вы должны учить за него в школе, вы и миссис Подженс. Что ж, раз здесь его младший священник, жена и миссис Подженс, я вообще не знаю, зачем ему возвращаться.

– Мама, – сказала Юстина, – пожалуйста, пожалуйста, не будь с ней так строга.

– Дай мне дочитать, дорогая. А, вот и про меня. «Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду». Он не предполагал, что вы покажете мне это письмо.

– Вы так думаете? – Миссис Робартс протянула руку за письмом, которое леди Лофтон вовсе не собиралась возвращать. – Я сочла, так будет лучше, я правда так считала.

– Позвольте мне уж дочитать до конца. Что? Он смеет слать мне свои нахальные шутки? Да, я вряд ли когда-нибудь полюблю доктора Прауди. «Вопрос долга»! Ну, ну, ну. Не прочла бы своими глазами, не поверила бы. «Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон»! И хорошо, если б так сказали. Людям, годным для этого прихода, не место в доме герцога Омниума. И я думала, он понимает это лучше кого бы то ни было. Я обманулась, вот и все.

– Он ничем вас не обманул, леди Лофтон.

– Надеюсь, он не обманет вас, голубушка. «Еще деньги»… да, ему наверняка понадобятся еще деньги. Вот ваше письмо, Фанни. Оно меня очень огорчило. Больше ничего сказать не могу.

И она, сложив письмо, вернула его миссис Робартс.

– Я думала, правильнее будет его вам показать, – проговорила та.

– Не важно, показали бы вы его или нет; конечно, меня надо было известить.

– Он особенно просил сообщить вам.

– Ничего удивительного; ему бы не удалось это от меня скрыть. Еще бы он бросил свои обязанности и уехал жить с игроками и развратниками у герцога Омниума, а я ничего не узнала!

Этого Фанни Робартс снести не могла. Она забыла про леди Лофтон, забыла про леди Мередит и помнила только о муже – что он ее муж, несмотря на свои ошибки, добрый и любящий, и что она – его жена.

– Леди Лофтон, – сказала она, – вы забываетесь, говоря так при мне о моем муже.

– Как? – воскликнула ее милость. – Вы показываете мне такое письмо, а я не должна говорить, что думаю?

– Не должны, если думаете так несправедливо. Даже вы не вправе говорить со мной таким образом, и я не стану вас слушать.

– Фу-ты ну-ты!

– Правильно ли ему или неправильно ехать к герцогу Омниуму, судить не возьмусь. Он сам себе судья, не вы и не я.

– А когда он вас бросит с неоплаченным счетом от мясника и без денег на обувь для детей, кто тогда будет его судить?

– Не вы, леди Лофтон. Если придет такая беда – а ни вы, ни я не вправе ее ждать, – я не приду к вам за помощью после того, что сейчас услышала.

– Прекрасно, голубушка. Можете пойти к герцогу Омниуму, если вам это больше по сердцу.

– Фанни, идем отсюда, – сказала леди Мередит, – зачем ты стараешься разозлить мою мать?

– Я не хочу ее злить, но я не могу слушать, как его оскорбляют, и не вступиться за него. Если я не стану его защищать, кто станет? Леди Лофтон наговорила о нем ужасных вещей, и это неправда.

– Ах, Фанни! – воскликнула леди Мередит.

– Прекрасно, прекрасно! – сказала леди Лофтон. – Вот ваша благодарность.

– Не знаю, что вы называете благодарностью, леди Лофтон, но не хотите же вы, чтобы я молча слушала, как чернят моего мужа? Он не живет с такими людьми, про которых вы сказали. Он не бросил свои обязанности. Если бы все священники столько времени проводили в своих приходах, иным из них это было бы на пользу. И когда он едет к герцогу Омниуму, есть разница, что он едет туда с епископом. Не могу объяснить почему, но знаю, что есть.

– Особенно когда епископа сравнивают с дьяволом, как сделал мистер Робартс, – сказала леди Лофтон. – Можно добавить к ним герцога Омниума, и они вместе изобразят трех граций, верно, Юстина? – И леди Лофтон горько рассмеялась собственному остроумию.

– Думаю, теперь я могу идти, леди Лофтон.

– О да, конечно, голубушка.

– Мне очень жаль, если я вас рассердила, но я никому не позволю ругать при мне мистера Робартса. Вы были к нему очень несправедливы, и я должна это сказать, даже если вас рассержу.

– Довольно, Фанни, это уже слишком, – сказала леди Лофтон. – Вы уже полчаса мне выговариваете, что я не поздравила вас с новым другом вашего мужа, а теперь начинаете по новой. Я не буду такого терпеть. Если вам нечего больше мне сказать, то лучше вам уйти.

Лицо леди Лофтон при этих словах было суровым и непреклонным. Миссис Робартс никогда не слышала от своей доброй приятельницы таких слов, да и вообще ни от кого не слышала, поэтому не знала, как себя вести.

– Очень хорошо, леди Лофтон, – сказала она, – тогда я пойду. До свидания.

– До свидания. – И леди Лофтон, повернувшись к столу, начала перекладывать бумаги.

Фанни еще никогда не уходила из Фрамли-Корта без ласкового объятия хозяйки. Теперь ей предстояло уйти даже без рукопожатия. Неужели до этого дошло, неужели они рассорились – рассорились навсегда?

– Маменька, Фанни уходит, – сказала леди Мередит. – Она будет дома до того, как ты снова спустишься.

– Ничего не могу поделать, душа моя. Фанни вольна поступать, как ей угодно. Я ей не судья. Она мне только что сама так сказала.

Ничего подобного миссис Робартс не говорила, но гордость не позволяла ей об этом напомнить, так что она тихонько вышла за дверь. Леди Мередит попыталась шепотом урезонить матушку, но ничего, увы, не добилась и вышла почти сразу за миссис Робартс.

На лестнице женщины не разговаривали, но в гостиной повернулись друг к другу с выражением полного ужаса. Что было делать? Такой трагической развязки они и в малой мере не ожидали. Неужели Фанни Робартс уйдет из дома леди Лофтон заклятым врагом – Фанни, с которой до замужества, да и после замужества обходились почти как с приемной дочерью?

– Фанни, ну зачем ты так отвечала матушке? – спросила леди Мередит. – Ты видела, что она раздражена. У нее много других огорчений помимо этой истории с мистером Робартсом.

– А ты бы не стала отвечать, если бы так нападали на сэра Джорджа?

– Нет, матушке бы не стала. Я дала бы ей выговориться, а сэру Джорджу предоставила защищаться самому.

– Но ты – другое дело. Ты ее дочь, а сэр Джордж… она не посмела бы так говорить о сэре Джордже.

– Еще как бы посмела, приди ей такая охота. Очень жаль, что я позволила тебе к ней подняться.

– Уж лучше, что все позади, Юстина. Если она так думает про мистера Робартса, хорошо, что мы это знаем. Как бы я ни любила ее и как бы ни любила тебя, я не переступлю порог дома, где оскорбляют моего мужа.

– Милая моя Фанни, мы все знаем, что случается, когда схлестнутся два рассерженных человека.

– Я не сердилась, когда шла к ней, нисколько не сердилась.

– Бесполезно оглядываться назад. Что нам делать теперь, Фанни?

– Наверное, мне лучше уйти домой, – сказала миссис Робартс. – Я сложу вещи, а потом пришлю за ними Джеймса.

– Дождись ланча, и тогда сможешь поцеловать матушку перед уходом.

– Нет, Юстина, я не могу ждать. Мне надо ответить мистеру Робартсу с сегодняшней почтой, и я должна подумать, что напишу. Здесь я это письмо писать не могу, а почту забирают в четыре.

И миссис Робартс встала, готовясь уйти окончательно.

– Я зайду к тебе перед обедом, – сказала леди Мередит, – и, если смогу принести добрые новости, ты пойдешь обратно со мной. Я не уеду из Фрамли, пока вы с матушкой в ссоре.

На это миссис Робартс ничего не ответила и очень скоро была уже в собственной детской, целовала малюток и учила старшего говорить ласковые слова о папеньке. Однако в глазах у нее стояли слезы, и мальчик понимал, что стряслась какая-то беда. Миссис Робартс занималась всякими мелкими делами в детской часов до двух и под их предлогом не садилась за письмо. Но вот осталось всего два часа, а она знала, что писать будет трудно: надо думать, подбирать слова, переписывать набело, может быть, не один раз. Что до денег, столько, сколько Марк просил, у нее дома было, хотя, отправив эту сумму, она оставалась почти без гроша. Впрочем, на домашние нужды она могла взять у Дэвиса, как сказал Марк.

Так что она выдвинула в гостиной свою конторку, села и написала письмо. Это было трудно, хотя не заняло столько времени, сколько она ожидала. Трудно, потому что она считала себя обязанной сказать правду, но не хотела отравлять мужу удовольствие от визита к друзьям. Впрочем, она написала, что леди Лофтон очень сердится – «чрезмерно и неоправданно сердится, должна сказать», – добавила она, показывая, что не разделяет этого осуждения. «Мы даже совсем рассорились, и меня это огорчает, как, знаю, огорчит и тебя, дорогой. Но мы оба знаем, какое у нее доброе сердце, и Юстина считает, причина в других ее неприятностях; надеюсь, все уладится до твоего возвращения, дорогой Марк, только заклинаю тебя, возвращайся не позднее, чем обещал в прошлом письме». Она добавила еще три или четыре абзаца про деток и два про школу, которые я могу не приводить, и уже убирала письмо в конверт вместе с неосмотрительно вложенными в него двумя купюрами по пять фунтов, когда услышала шаги на дорожке, ведущей к парадной двери. Дорожка проходила мимо окна гостиной, и миссис Робартс успела заметить лишь край промелькнувшей мантильи. «Это Юстина», – подумала она, и сердце у нее упало при мысли, что придется обсуждать утренние события. «Что мне делать, если она потребует просить прощения? – много раз спрашивала она себя раньше. – Я не готова сказать ей, что Марк поступил дурно».

Тут дверь отворилась – ибо гостья вошла, не дожидаясь кого-либо из слуг, – и появилась леди Лофтон собственной персоной.

– Фанни, – сказала она с порога, – я пришла просить у вас прощения.

– О, леди Лофтон!

– Когда вы ко мне пришли, я была в расстроенных чувствах сразу из-за нескольких причин, дорогая. И все равно мне не следовало так говорить о вашем муже, поэтому я пришла просить прощения.

Миссис Робартс была не в силах ответить, во всяком случае ответить словами, так что она вскочила и в слезах упала на грудь леди Лофтон.

– Вы ведь меня простите? – сказала ее милость, обнимая молодую приятельницу. – Вот и славно. Мне было очень грустно с тех пор, как вы от меня ушли, да и вам, думаю, тоже. Но, Фанни, милая, мы так друг друга любим и так долго знаем, что не можем ссориться надолго, правда?

– Да, леди Лофтон, да.

– Конечно. Друзей не находишь на дороге каждый день, и нельзя ими разбрасываться. А теперь, дорогая, давайте сядем и немножко поговорим. Подождите, я сниму шляпку. Вы так тянули за ленты, что чуть меня не задушили.

Леди Лофтон положила шляпку на стол и удобно уселась в уголку дивана.

– Дорогая моя, – сказала она, – первый долг женщины – перед ее мужем, и вы были правы, совершенно правы сегодня утром, когда вступились за мистера Робартса.

На это миссис Робартс ничего не ответила, только взяла руку ее милости и легонько пожала.

– И мне нравилось, что вы его защищаете во все время нашей ссоры. Да, голубушка, хоть вы и немного раскипятились. Даже Юстина это признает, а уж она на меня наседала все время, как вы ушли. Сказать по правде, я не думала, что ваши хорошенькие глазки могут смотреть так грозно.

– О, леди Лофтон!

– Но должна признать, я и сама изрядно раскипятилась, так что не будем больше об этом, хорошо? Давайте лучше поговорим о вашем муженьке.

– Милая леди Лофтон, вы должны его простить.

– Хорошо, прощу, коли вы просите. Мы не скажем больше ни слова о герцоге, ни сейчас, ни когда он вернется. Ни слова. Дайте-ка вспомнить, когда он вернется?

– В среду на той неделе, кажется.

– Значит, в среду. Так вот, скажите ему, пусть в среду приходит к нам обедать. Думаю, он поспеет вовремя, и мы ничего не скажем об этом ужасном герцоге.

– Я вам так признательна, леди Лофтон.

– Но поверьте мне, голубушка, лучше бы ему избегать подобных друзей.

– О, я знаю, что их лучше бы избегать, гораздо лучше.

– Я рада, что вы это признаете, а то мне казалось, вы расположены к герцогу.

– О нет, леди Лофтон!

– Вот и славно. А теперь, если вы послушаете моего совета, то как заботливая и ласковая жена употребите все свое влияние, чтобы он туда больше не ездил. Я старуха, а он – молодой человек и, естественно, считает, что я отстала от времени. Я за это не в обиде. Но он сам увидит, что ему лучше, во всех смыслах лучше держаться старых друзей. Лучше для его душевного спокойствия, для его репутации священнослужителя, для его кармана, для его детей и для вас – и для спасения его души. Герцог не тот человек, чьего знакомства ему следует искать, а если герцог сам ищет знакомства, не следует поддаваться.

Леди Лофтон умолкла. Фанни Робартс рыдала у ее ног, уткнувшись лицом ей в колени. У нее не осталось ни единого слова в защиту независимости мужа и его права на собственные суждения.

– А теперь мне пора идти, но Юстина взяла с меня клятву, что я верну вас к обеду – силой, если потребуется. Иначе она от меня не отстанет, так что вы уж не бросайте меня в беде.

Разумеется, Фанни пообещала, что пообедает во Фрамли-Корте.

– И ни в коем случае не отправляйте это письмо. – Леди Лофтон по пути к двери ткнула зонтиком в письмо на конторке. – Я очень хорошо представляю себе его содержание. Перепишите его совершенно, голубушка.

С этим словами леди Лофтон вышла.

Миссис Робартс сразу бросилась к конторке и порвала письмо. Потом взглянула на часики – было начало пятого. Она едва успела начать новое, как пришел почтальон.

– Мэри, задержи его! – воскликнула она. – Если он подождет пятнадцать минут, я дам ему шиллинг.

– Не стоит, мэм, хватит с него стакана пива.

– Хорошо, Мэри, только много не наливай, а то он растеряет письма. Я за десять минут управлюсь.

И за пять минут она намарала совершенно другое письмо. Отложить его на день она не могла, ведь деньги могли понадобиться Марку немедленно.