Безусловно, очень дурно желать недолжного, и тем не менее все мы этому подвержены. Можно сказать, что желание недолжного – самая суть зла, в которое ввергло нас падение Адама. Признавая себя грешниками, мы признаем, что стремимся к недолжному.

Честолюбие – большой порок, как сказал нам Марк Антоний давным-давно, – большой порок, если человек ищет собственного возвышения, а не возвышения других. Однако многие ли из нас от него свободны?

Нет большей низости, чем желание знаться с великими людьми – людьми, достигшими земного величия, следовало бы мне сказать; нет ничего хуже погони за титулами и преклонения перед богатством. Все мы это знаем и повторяем каждый день. Но допустим, для нас открыт путь в общество Парк-лейн и в общество Бедфорд-роу; многие ли изберут Бедфорд-роу, потому что низко преклоняться перед богатством и титулами?

Все эти трюизмы я привел, чтобы хоть как-то оправдать настроение ума, в коем преподобный Марк Робартс проснулся на следующее утро. И я надеюсь, что его принадлежность к духовенству не станет причиной несправедливых упреков. Священники подвержены тем же страстям, что и все прочие, и, насколько я могу видеть, оступаются почти так же часто. По каноническому правилу всякий священник должен питать нерасположение к епископскому сану, однако едва ли у многих это нерасположение и впрямь сильно.

Едва Марк проснулся, его мысли вернулись к приглашению мистера Фодергилла. Герцог особо просил передать, как счастлив будет он, герцог, познакомиться с ним, приходским священником. Что из этого присочинил мистер Фодергилл, Марк Робартс не задумывался.

Он получил приход в том возрасте, в котором другие только помышляют о месте младшего священника, и такой приход, о каком немолодые церковнослужители мечтают как о рае на склоне лет. Конечно, он считал, что заслужил это все собственными достоинствами. Конечно, он считал, что отличается от прочих сельских пасторов – по самому своему складу, образованию и светскому лоску более вхож в высшие круги, богаче наделен качествами, необходимыми в наше время для духовной карьеры. Он был благодарен леди Лофтон за покровительство, но, быть может, недостаточно благодарен.

В любом случае он не был ни слугой леди Лофтон, ни ее приживальщиком. Это Марк повторял про себя не раз и даже косвенно намекал на это жене. Как приходский священник он должен сам оценивать свои поступки, а порой и поступки своей покровительницы. То, что леди Лофтон дала ему приход, не позволяет ей судить его действия. Так он частенько говорил про себя, добавляя, что леди Лофтон, безусловно, стремится присвоить себе судейское место.

Кого премьер-министры и сановники назначают епископами и настоятелями? Как правило, тех, кто достойно выполняет церковные обязанности и притом легко вращается в светском обществе. Конечно, ему прекрасно жилось во Фрамли, но он не может рассчитывать на что-то больше Фрамли, если будет страшиться леди Лофтон. А если оставить в стороне леди Лофтон с ее предубеждениями, что мешает ему принять приглашение герцога? Если кто и вправе судить об этом лучше него, то, безусловно, епископ. А епископ сам выразил надежду увидеть его в Гатерумском замке.

Вопрос по-прежнему оставался открытым; мистер Фодергилл особо на это нажимал, так что во власти Марка еще было сказать «да». Он знал, что визит сопряжен с тратами, поскольку гостить в богатом доме довольно накладно. Несмотря на высокий доход, Марк вовсе не купался в деньгах. Он уже был в этом году в Шотландии с лордом Лофтоном. Возможно, разумнее все-таки вернуться во Фрамли.

Однако следом пришла мысль, что пора ему, как мужчине и священнику, освободиться от фрамлейского рабства, в котором он до определенной степени себя ощущал. Разве не из страха перед леди Лофтон он готовится отклонить приглашение? А если так, стоит ли руководствоваться подобным мотивом, или надо поскорей от него избавиться? С такими мыслями Марк встал и начал одеваться.

На сегодня опять намечалась охота. Встречались у Чолдикотса, чтобы прочесать несколько лисьих урочищ по краю Чолдикотских угодий. Дамы должны были ехать в экипажах по просекам, а мистер Робартс – сопровождать их верхом. Да, собственно, и сегодняшний выезд устроили больше для дам, нежели для охоты как таковой. Серьезные охотники ненавидят подобные забавы, но те, кто помоложе, любят их за возможность блеснуть охотничьим снаряжением и полюбезничать, сидя на лошади. Епископ накануне вечером тоже высказал намерение ехать, так что ему оставили место в экипаже, но затем они с миссис Прауди обсудили вопрос наедине, и во время завтрака епископ объявил, что передумал.

Мистер Соуэрби был из тех, кто известен своей бедностью и долгами, но тем не менее пользуется всей роскошью, какую дают деньги. Поговаривали, что лишь место в парламенте спасает его от тюрьмы, однако его лошадям, экипажам, слугам и прихлебателям не было числа. Он жил в долг уже много лет, а упражнение, говорят, ведет к совершенству. Такие знакомцы очень опасны. Холера, желтая лихорадка и оспа не так заразны, как долги: если постоянно быть рядом с вечными должниками, обязательно подхватишь болезнь. Никто не причинил обществу больше вреда в этом смысле, чем мистер Соуэрби. Однако он держался своих привычек, и в то утро экипажи и лошади теснились у ворот, как будто он такой же богач, как его друг герцог Омниум.

– Робартс, – сказал мистер Соуэрби, когда они довольно много проехали по просеке (выжлятники со сворой дожидались милях в четырех-пяти от усадьбы), – сделайте милость, составьте мне ненадолго компанию. Я хочу с вами поговорить, а если плестись в хвосте, потом ни за что не догоню собак.

И Марк, отправившийся на охоту единственно ради дам, поехал рядом с мистером Соуэрби в его красной куртке.

– Друг мой, мистер Фодергилл сказал мне, вы немного сомневаетесь, ехать ли в Гатерумский замок.

– Да, я, разумеется, отказался. Вы же знаете, я, в отличие от вас, не могу предаваться светским забавам. У меня есть свои обязанности.

– Вздор! – с насмешливой улыбкой проговорил мистер Соуэрби.

– Легко вам так говорить, Соуэрби. Наверное, я и не вправе ждать от вас понимания.

– Я вполне вас понимаю, и я говорю, что это вздор. Я последним в мире высмеял бы вашу приверженность долгу, будь дело в ней. Однако ответьте мне честно, разве вы не знаете сами, что дело в ином?

– Ничего такого я не знаю.

– Нет, знаете. Вы боитесь рассердить леди Лофтон, не так ли? Ума не приложу, почему и вы, и Лофтон позволяете ей водить себя на помочах.

Робартс, конечно, отверг обвинения и сказал, что не стал бы возвращаться в приход из страха перед леди Лофтон. Однако, несмотря на весь пыл своих возражений, он видел, что не убедил Соуэрби. Тот лишь усмехнулся и ответил, что слова проверяются делом.

– Что пользы держать младшего священника, если это не избавляет от кабалы?

– Кабалы! Будь я в кабале, был бы я сегодня здесь?

– Послушайте, Робартс. Я говорю, быть может, с бо́льшим дружеским жаром, чем допускают обстоятельства, но я старше, вы мне симпатичны, и я не хотел бы видеть, как бы отбрасываете такой удачный шанс.

– Соуэрби, я едва ли должен говорить, как ценю вашу доброту.

– Если вы готовы жить во Фрамли до скончания дней и греться в лучах расположения тамошней вдовой леди, – продолжал светский человек, – то вам, возможно, и незачем расширять круг друзей; но если вы метите выше, то большой ошибкой будет пренебречь герцогским приглашением. Я не помню, чтобы герцог проявлял столько любезности к священнику, как в вашем случае.

– Я чрезвычайно ему обязан.

– Дело в том, что вы можете, коли захотите, завоевать популярность в графстве, но только если не будете во всем слушаться леди Лофтон. Уверен, она добрейшая старушка.

– Она и впрямь очень добра, Соуэрби, вы бы сами так сказали, будь вы с нею знакомы.

– Нимало не сомневаюсь, однако нет нужды мне или вам жить в точности по ее уставу. В данном случае, насколько я знаю, среди гостей будет епископ вашей епархии, и он, насколько мне известно, уже выразил желание видеть вас в замке.

– Он спросил, поеду ли я.

– Вот именно. И архидьякон Грантли тоже там будет.

– Вот как? – спросил Марк. Это был бы существенный довод, поскольку архидьякона Грантли и леди Лофтон связывала близкая дружба.

– Я так понял со слов Фодергилла. И я скажу прямо – очень глупо вам будет не поехать, и более того, когда вы говорите про свои обязанности – притом что у вас есть младший священник, – это вздор.

Последние слова он произнес, привстав на стременах и оборотясь через плечо, поскольку заметил впереди выжлятника с собаками и устремился к нему.

До конца дня Марк держался рядом с миссис Прауди, которая благосклонно улыбалась ему из экипажа, хотя ее дочь не улыбалась. Миссис Прауди любила, когда за ней ухаживает священник, а поскольку мистер Робартс вращался в лучшем кругу – вдовствующие титулованные дамы, члены парламента и тому подобные люди, – она была вполне готова принять его на роль временного почетного капеллана.

– Мы все устроили, миссис Гарольд Смит и я, – сказала миссис Прауди. – Лекция в Барчестере в субботу так поздно вечером, что вам лучше будет отобедать у нас.

Марк поклонился, поблагодарил и сказал, что будет счастлив отобедать в таком обществе. Даже леди Лофтон, хоть и недолюбливала миссис Прауди, не упрекнула бы его, что он принял приглашение в епископский дворец.

– А затем все останутся ночевать в гостинице. Дамам будет слишком поздно возвращаться сюда в это время года. Я сказала миссис Гарольд Смит и мисс Данстейбл, что уж их-то мы разместим, но они не хотят расставаться с другими дамами, так что поедут в гостиницу. Однако вас, мистер Робартс, епископ в гостиницу не отпустит, и вы, конечно, останетесь на ночлег во дворце.

Марк сразу подумал, что лекция будет в субботу вечером, а значит, следующий день – воскресенье, а в воскресенье он должен читать проповедь в Чолдикотсе.

– Я думал, все вернутся в тот же вечер, – сказал он.

– Да, так сперва и намеревались, но, понимаете ли, миссис Гарольд Смит боится ехать в темноте.

– Мне придется уехать сюда в воскресенье утром, миссис Прауди.

– Ах да, это нехорошо, очень нехорошо. Никто больше меня не радеет о соблюдении дня субботнего. Это мое главное попечение. Но некоторые труды необходимы, верно, мистер Робартс? Вам непременно надо быть в Чолдикотсе воскресным утром!

Так дело и решилось. Миссис Прауди была, как правило, очень строга в вопросе дня субботнего, но ради таких особ, как миссис Гарольд Смит, могла немного смягчиться.

– Если захотите, сможете выехать с рассветом, мистер Робартс, – сказала она.

Охотники не могли похвастаться особыми трофеями, зато дамы чудесно провели день. Мужчины скакали через Угодья по дерновым дорогам, порою во весь опор, и тогда кучера тоже гнали очень быстро, сами не зная зачем, ибо быстрая езда – еще одна заразная болезнь. Порою же, когда лисица резко сворачивала вбок и собаки не знали, в какой стороне ее искать, охотники двигались со скоростью похоронной процессии, и тогда дамы вставали и разговаривали. Затем пришло время ланча, и в целом день прошел довольно приятно.

– Так это и есть охота? – спросила мисс Данстейбл.

– Да, это и есть охота, – ответил мистер Соуэрби.

– Я не вижу, чтобы джентльмены делали что-то, чего бы я не сумела. Только один молодой человек упал в грязь, а мне бы такого не хотелось.

– Но ведь никто не переломал костей, верно, моя дорогая? – вставила миссис Гарольд Смит.

– И ни одной лисы тоже не добыли, – ответила мисс Данстейбл. – Я не лучшего мнениях об их охоте, чем об их делах. Придется мне теперь самой отправляться на охоту с собаками.

– Непременно отправляйтесь, дорогая, а я буду вашим загонщиком. Хотела бы я знать, присоединится ли к нам миссис Прауди.

– Сегодня я буду писать его светлости, – сказал мистер Фодергилл Марку, когда они вместе въезжали на конюшенный двор. – Вы позволите мне сообщить герцогу, что приняли его приглашение, или нет?

– Право слово, герцог исключительно добр, – сказал Марк.

– Уверяю вас, он очень хочет с вами познакомиться, – настаивал мистер Фодергилл.

Мог ли глупый молодой священник не поддаться на лесть? Марк сказал, что поедет. В тот же вечер мистер Соуэрби поздравил его, а епископ шутливо заметил: он, мол, и не сомневался, что мистер Робартс не захочет так скоро покидать столь хорошее общество. Мисс Данстейбл сказала, что назначит его своим капелланом, как только парламент разрешит торговцам снадобьями такую роскошь. Марк не понял намека, пока не узнал, что мисс Данстейбл – владелица знаменитого «Ливанского масла», которое ее покойный батюшка изобрел и запатентовал так удачно, что оно принесло ему состояние. Миссис Прауди включила Марка в свой кружок и беседовала с ним о самых разных церковных вопросах, и даже мисс Прауди наконец ему улыбнулась, узнав, что он удостоился приглашения в замок. И казалось, перед ним открыт весь мир.

Однако он не радовался. На следующее утро надо было писать жене, и он уже видел печальное лицо Фанни при вести, что ее муж едет к герцогу Омниуму. И ведь придется просить у нее денег, а их в доме мало. А леди Лофтон? Писать ей или нет? В любом случае это будет объявлением войны. И разве он не всем обязан леди Лофтон? Так что, несмотря на свой триумф, Марк укладывался в постель в невеселом настроении.

На следующий день, в пятницу, он так и не взялся за неприятную обязанность, сочтя, что это можно сделать и в субботу утром, а в субботу утром, перед отъездом в Барчестер, все-таки написал. Вот его письмо:

Чолдикотс… ноября 185*

Душа моя!

Ты удивишься, когда я расскажу, как весело мы проводим время и какие еще развлечения для нас припасены. Эйрбины, как ты и предполагала, не приехали, но приехали Прауди – тоже как ты и предполагала. Ты всегда угадываешь правильно. А как тебе такая новость – в субботу я буду ночевать во дворце? Ты знаешь, в этот день в Барчестере будет лекция. Так вот, конечно, мы все должны туда поехать, потому что читает ее Гарольд Смит, один из здешних гостей. А теперь оказалось, что мы не можем вернуться в тот же день, поскольку не будет луны, а миссис Епископ не желает, чтобы я марал священническое платье о гостиницу, – очень любезно с ее стороны, не правда ли?

Однако у меня есть для тебя еще более поразительная новость. На следующей неделе в Гатерумском замке дают большой прием, и меня уговорили принять приглашение, которое герцог отправил мне персонально. Я сперва отказался, но все удивлялись моему отказу и выспрашивали мои резоны. Задумавшись, я понял, что не могу привести никаких резонов. Епископ едет и нашел очень странным, что не еду я, хотя меня пригласили. Я знаю, что подумает моя дорогая, как она будет недовольна, но должен отложить свою защиту до возвращения из замка людоеда – если, конечно, я вернусь оттуда живым. Но, кроме шуток, Фанни, я думаю, ошибкой было бы не поехать после того, как столько об этом говорилось. Все сочли бы, что я беру на себя право судить герцога. Вряд ли в епархии найдется хоть один священник моложе пятидесяти лет, который в подобных обстоятельствах отверг бы приглашение – если только это не Кроули, который в своем рвении считает почти греховным выйти за пределы собственного прихода. Я должен буду провести в Гатерумском замке воскресенье – мы приезжаем туда только в пятницу. Джонсу я написал. Я могу оставить ему свои обязанности, так как он хочет поехать на Рождество в Уэльс. Мои странствия к тому времени закончатся, и я смогу отпустить его хоть на два месяца. Надеюсь, ты в воскресенье, кроме своих, возьмешь и мои классы, только попроси, чтобы камин разожгли как следует. А если для тебя это слишком много, то пусть мальчиков возьмет миссис Подженс. Я даже думаю, так будет лучше.

Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду. Скажи ей, что епископ, как и некое другое известное лицо, все же не так черен, как его малюют. Впрочем, леди Лофтон никогда его не полюбит. Объясни ей, что визит к герцогу стал для меня почти вопросом долга. Я не нашел способа отказаться, не обращая все в дело партийной розни. Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон, а такого я допускать не хотел.

Я подсчитал, что до отъезда отсюда мне понадобится еще немного денег – фунтов пять-десять. Скажем, десять. Если у тебя нет столько свободных, возьми у Дэвиса. Он мне должен больше, куда больше.

Господь да благословит и да защитит тебя, мой ангел. Поцелуй от меня моих милых деток и передай им мои благословения.

Всегда твой,

И, закончив, приписал на отдельном листке, которым обернул плотно исписанную страничку: «Постарайся сообщить это во Фрамли-Корт как сможешь мягче». Каким бы смелым и убедительным ни было письмо Марка, все его сомнения, слабости и страхи выразились в этом постскриптуме.