Любезные мои, благосклонные, неравнодушные читатели! В последней главе нас ждут четыре пары трепетных влюбленных, и я как предводитель хора не смею более томить вас сомнениями. Все они благополучно соединились, несмотря на недавнее происшествие в Барчестере, и, рассказывая об их счастье – по необходимости коротко, – мы будем выводить членов кадрили хронологически, начиная с тех, кто раньше предстал перед алтарем Гименея.

Итак, в июле Оливия Прауди, старшая дочь епископа Барчестерского, сочеталась браком с Тобиасом Тиклером, священником окружной церкви Св. Троицы в Бетнал-Грине. Обряд венчания совершил отец невесты; ему сослужил временный капеллан. С женихом в данном случае мы были знакомы так недолго, что нет надобности много о нем говорить. Он хотел привезти на свадьбу трех своих дорогих деток, но будущая драгоценная теща решительно и, я бы сказал, благоразумно ему это отсоветовала. Мистер Тиклер был небогат и не снискал пока славы на избранном поприще, однако в сорок три года человек еще многого может достичь, и теперь, когда высокое духовное лицо наконец увидело его достоинства, можно не сомневаться, что мистер Тиклер пойдет в гору. Свадьба была очень красивая, и Оливия во все время церемонии держалась образцово.

До того времени, и даже в следующие несколько дней, в Барчестере много толковали о лорде Дубелло. Когда жених внезапно уезжает в Париж, не известив будущую невесту, люди начинают сомневаться, и миссис Прауди питала по сему поводу такие серьезные опасения, что высказала их прямо на свадебном завтраке своей дочери.

– Да благословит вас Бог, дети мои! – проговорила она, стоя во главе стола и обращаясь к новобрачным. – Видя ваше счастье – совершенное, насколько может быть совершенным человеческое счастье в этой долине слез, – и думая об ужасном бедствии, постигшем наших соседей, я возношу хвалу Его безграничному милосердию. Бог дал, Бог взял.

Под этим она, безусловно, разумела, что Бог дал мистера Тиклера ее Оливии и взял лорда Дубелло у архидьяконовой Гризельды. Затем счастливая чета отправилась в карете миссис Прауди к железнодорожной станции, следующей за ближайшей, и оттуда поездом отбыла в Малверн, где и провела медовый месяц.

Как же, я уверен, обрадовалась миссис Прауди, когда в Барчестере стало доподлинно известно, что лорд Дубелло вернулся из Парижа и союз Хартлтоп – Грантли вовсе не отменяется! Впрочем, она осталась при своем мнении – верном или нет, кто знает? – что молодой лорд пытался увильнуть от свадьбы.

– Архидьякон выказал в этом деле большую твердость, – заметила она, – но позволю себе усомниться, что он действует в лучших интересах своей дочери, принуждая ее к браку с человеком, который не хочет на ней жениться. Впрочем, мы все знаем, что архидьякон, к несчастью, печется только о мирских благах.

В данном случае попечение архидьякона о мирских благах увенчалось желанным успехом. Он действительно поехал в Лондон и там обратился к двум-трем друзьям лорда Дубелло – не напористо, как если бы имел основания подозревать виконта в обмане, а с тактом и деликатностью, которыми всегда славился. Миссис Прауди утверждает, что за время своей отлучки из Барчестера архидьякон лично съездил в Париж и разыскал там лорда Дубелло. На сей счет я ничего сказать не готов, но, как все, знающие архидьякона, уверен, что он не дал бы нанести своей дочери оскорбление, покуда есть средство это предотвратить.

Как бы то ни было, лорд Дубелло приехал в Пламстед пятого августа и сдержал слово, данное Гризельде. Семья жениха, поняв, что свадьбы не избежать, вознамерилась провести церемонию в аббатстве Хартлтоп, дабы не марать великолепие брачного торжества клерикальной пылью Барчестера, ибо, сказать по правде, представители этого семейства не слишком-то радовались новой родне. Тут миссис Грантли проявила похвальную твердость, да и дочь, несмотря на все уговоры, отказалась венчаться в аббатстве. Хартлтопское семейство не знало, что за люди Грантли, иначе не предпринимало бы этих попыток. Бракосочетание прошло в Пламстеде. Утром лорд Дубелло приехал из Барчестера на почтовых. Церемонию провел сам архидьякон без помощников, хотя в церкви присутствовали настоятель собора, регент и еще два священника. Гризельда держалась так же образцово, как Оливия Прауди; ничто не могло сравниться с ее величавой степенностью и аристократичностью манер. Три или четыре слова, требуемые от нее службой, она произнесла с непринужденным достоинством и не нарушила торжественной обстановки слезами; свое имя – Гризельда Грантли – она вписала в церковную книгу без трепета и без тени сожаления.

Миссис Грантли поцеловала и благословила дочь, когда та, опираясь на руку отца, садилась в дорожную карету. Дочь в последний миг глянула матери в лицо и шепнула:

– Маменька, как ты думаешь, Джейн сможет взяться за муар-антик, как только мы будем в Дувре?

Миссис Грантли улыбнулась, кивнула и снова благословила дочь. Ни слезинки не было пролито при расставании, никакая печаль не омрачила радостный день. Но позже, оставшись одна в комнате, миссис Грантли вспомнила эти последние слова и призналась себе, что ее душа о чем-то тоскует. В разговоре с сестрой она хвастливо уверяла, что во всем довольна воспитанием Гризельды, но сейчас, наедине с собой после своего успеха, могла ли она по-прежнему утешаться этими заверениями? Потому что, надо сказать, у миссис Грантли было сердце в груди и вера в сердце. Да, мир давил на нее всем весом скопленного церковного богатства, но не сломил ее до конца – однако сломил ее дочь. Ибо разве не сказано, что грехи отцов взыскиваются до третьего и четвертого колена?

Впрочем, если такие сожаления и омрачали радость миссис Грантли, их вскоре развеяли известия о совершенном успехе ее дочери. В конце осени молодые вернулись из свадебного путешествия, и все в аббатстве Хартлтоп узнали, что лорд Дубелло не прогадал. Его женой восхищались в самых высоких кругах. Эмс, Баден и Ницца были сражены величавой красотой виконтессы, а ее манеры и светский лоск лишь укрепляли тот почтительный восторг, в который повергал всех ее облик. Она никогда не компрометировала мужа легкомысленной болтовней, не позволяла, чтобы женщина заслонила в ней виконтессу. Лорд Дубелло вскоре увидел, что его репутация в надежных руках и нет никакой надобности учить жену правилам этикета. Еще до конца зимы она завоевала сердца всех в аббатстве Хартлтоп. Герцог, побывав там, объявил маркизе, что Дубелло не мог сделать лучшего выбора.

– Я тоже так считаю, – ответила счастливая мать. – Она видит все, что должна видеть, и ничего из того, чего видеть не должна.

В Лондоне с началом сезона все принялись воспевать ей хвалы и превозносить мудрость лорда Дубелло. Он нашел себе жену, которая занималась всеми его делами и ничем его не беспокоила, которая внушала восхищение мужчинам и не вызывала неприязни у женщин. Что до излиянья душ и пиршества ума, большой вопрос, нужны ли между супругами такие излияния и пиршества? Многие ли мужчины скажут, не кривя душой, что любят супружеские излияния душ или что супружеские пиршества ума им в радость? А вот красивая женщина во главе семейного стола, умеющая одеться, умеющая грациозно сесть в карету и вылезти из кареты, не позорящая мужа своим невежеством, не смущающая кокетством с другими мужчинами, не принижающая его своими талантами, – что может быть прекраснее? Я так совершенно убежден, что Гризельда Грантли была создана стать женой английского пэра.

– Так, значит, – заметила мисс Данстейбл, говоря о лорде Дубелло (к тому времени она была уже миссис Торн), – так, значит, есть все-таки некая правда в словах чудно́го философа последних дней: «О Молчание! Велика твоя сила!»

Наши старые друзья доктор Торн и мисс Данстейбл поженились третьими в списке, уже в конце сентября. Юристам пришлось изрядно потрудиться, и хотя ни жених, ни невеста не стремились оттянуть свадьбу, с ней решили не спешить. Церемония прошла в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер и была очень скромной. Лондон к тому времени опустел, и за теми немногими, без кого нельзя было обойтись, послали в деревню. Посаженным отцом невесты стал доктор Изимен, подружками – две ее компаньонки. Приехали молодой мистер Грешем с женой и миссис Гарольд Смит, которая не собиралась бросать подругу с переменой в ее семейной жизни.

– Мы будем звать ее не мисс Данстейбл, а миссис Торн, а больше, думаю, ничего не изменится, – уверяла она.

Для миссис Гарольд Смит и впрямь, наверное, ничего не изменилось, однако для главных участников изменилось очень многое.

Доктор и его жена заранее условились, что она сохранит лондонский дом и будет жить там в сезон, когда сочтет нужным, а он – приезжать к ней, когда сам захочет, в деревне же, напротив, хозяином будет он. Они собирались построить усадьбу в Чолдикотских угодьях, а до тех пор жить в старом грешемсберийском доме. Дом этот был очень мал, но миссис Торн при всем своем несметном богатстве им не гнушалась. Тут выяснилось, что мистер Соуэрби не будет жить в Чолдикотсе, и на втором году брака они, заново обустроив усадьбу, перебрались в нее. Теперь в графстве их называли доктор и миссис Торн из Чолдикотса, в отличие от знаменитых Торнов из Уллаторна в Восточном Барсетшире. Здесь они жили, пользуясь уважением всех соседей, в дружбе и с герцогом Омниумом, и с леди Лофтон.

– Конечно, мне будет печально увидеть дорогие моему сердцу старые аллеи, – сказала миссис Гарольд Смит под конец лондонского сезона, когда миссис Торн пригласила ее в Чолдикотс; говоря, она поднесла к глазам носовой платок.

– Что поделать, дорогая? – сказала миссис Торн. – Я не могу их вырубить, доктор мне не позволит.

– Ах нет, не вырубайте их, – вздохнула миссис Гарольд Смит и, невзирая на свои чувства, все-таки приехала в Чолдикотс.

Однако лорд Лофтон дождался своего счастья лишь в октябре – если исполнение желаний считать бо́льшим счастьем, чем предвкушение. Я не скажу, что радости брака – плод Мертвого моря, который во рту обращается в пепел. Такой сарказм был бы совершенно несправедлив. И все же разве не правда, что сладчайшая часть любовного пира остается позади с церемонией у брачного алтаря? Самое свежее благоухание цветка, дивное и неповторимое, улетучивается еще до того, как молодые выходят из церкви, исчезает вместе с девичьей фамилией – ему нет места в основательной семейной жизни. Любить жену и быть любимым ею – обычный удел мужчины и даже его строгая обязанность. Однако любить юность и красоту, тебе не принадлежащую, знать, что тебя обожает нежное существо, еще таящее свое чувство от мира чуть ли не как незаконное, – можно ли назвать счастливцем того, для кого это волшебное время позади? Нет; муж, идущий от алтаря, уже проглотил самое изысканное блюдо на пиру. Его ждут говядина и пудинг семейной жизни, если не просто хлеб и сыр. Он должен упорно трудиться, чтобы сохранить хотя бы сухие крошки, а ведь даже их может не остаться.

Однако, прежде чем закончить повествование, вернемся на мгновение к лакомствам – ко времени до говядины и пудинга, – когда Люси еще жила в доме брата, а лорд Лофтон – во Фрамли-Корте. Раз он заглянул утром, что было у него теперь в обыкновении, и через несколько минут разговора миссис Робартс вышла из комнаты. Люси сидела за шитьем, и лорд Лофтон мгновение-другое смотрел на нее, затем резко поднялся и, встав прямо перед ней, начал строго:

– Люси…

– Что «Люси»? Я в чем-то провинилась?

– Да, провинились, и очень сильно. Когда я спрашивал вас здесь, в этой самой комнате, на этом самом месте, возможно ли вам меня полюбить – почему вы ответили, что это невозможно?

Люси вместо ответа посмотрела на ковер, проверяя, такая ли у Людвига хорошая память, как у нее. Да, он стоял точно на том же месте, что в прошлый раз. Ни одно другое место в мире она не видела внутренними очами так часто и ясно.

– Помните тот день, Люси? – настаивал он.

– Да, помню, – ответила она.

– Почему вы сказали, что это невозможно?

– Я сказала «невозможно»?

Она помнила, что сказала именно так. Помнила, как дождалась его ухода и как, убежав в свою комнату, горько корила себя за трусливую ложь. Она солгала ему тогда – и как же сурово была наказана!

– Что ж, полагаю, это было возможным, – сказала она.

– Но почему вы сказали мне так, зная, как я буду терзаться?

– Терзаться! Да вы нисколько не огорчились! Даже обрадовались!

– Люси!

– Вы исполнили свой долг, и вам это удачно сошло с рук! Как же я удивилась, когда вы рискнули во второй раз! Однако не все кувшину по воду ходить, лорд Лофтон.

– Но теперь-то вы скажете мне правду?

– Какую правду?

– В тот день, когда я впервые сделал вам предложение… вы ведь любили меня тогда?

– Давайте не будем ворошить прошлое.

– Но я поклялся себе, что добьюсь ответа. Ужасно жестоко было сказать мне такие слова, если только они не шли от души. Однако вы не видели меня больше с того дня и до тех пор, когда моя матушка приехала к вам в дом миссис Кроули.

– Разлука как раз и пробудила во мне чувство.

– Люси, я убежден, что вы любили меня тогда.

– Людвиг, вам это нашептала какая-то гадалка.

Она встала и со смехом покачала головой, даже руками всплеснула. Однако теперь она была в его власти, и он получил возмещение – и за тогдашний обман, и за нынешнее подтрунивание. Мог ли он стать счастливее законным мужем, чем в эти мгновения?

В те дни он вновь завел разговор о верховой езде – с совершенно иным результатом, чем прошлый раз. Тогда было множество возражений. У Люси нет амазонки, и Люси боится лошадей – или говорит, что боится; а главное, что скажет леди Лофтон? Теперь же леди Лофтон находила это вполне уместным, вот только достаточно ли смирная лошадь? Уверен ли лорд Лофтон, что эта лошадь ходила под дамой? Разумеется, достали амазонки леди Мередит, и одну из них укоротили и перешили без всяких затруднений. Что до страхов, не было в мире наездницы отважней Люси Робартс. Все во Фрамли убедились, что она создана для верховой езды.

– Но у меня не будет спокойно на душе, пока ты не найдешь для нее подходящую лошадь, – сказала леди Лофтон.

Кроме того, надо было позаботиться о свадебном платье и о приданом, и я не могу похвалиться, что в этом Люси сравнилась талантом и усердием с леди Дубелло. Леди Лофтон, впрочем, считала дело чрезвычайно важным и, поскольку миссис Робартс, на ее взгляд, занималась им недостаточно рьяно, взяла его в свои руки. Люси в немом изумлении смотрела, как леди Лофтон хмурится или кивает, выбирая за нее все вплоть до шнурков для туфель.

– Голубушка, поверьте, я в этом разбираюсь. – И леди Лофтон, говоря, похлопала Люси по руке. – Я готовила приданое для Юстины, и она не пожалела ни об одной моей покупке. Если вы ее спросите, она вам подтвердит.

Люси не стала задавать вопросов будущей золовке, поскольку ничуть не сомневалась, что будущая свекровь знает толк в вещах. Вот только траты! Зачем ей сразу шесть дюжин носовых платков? Лорд Лофтон же не едет генерал-губернатором в Индию! Однако Гризельда и дюжину дюжин носовых платков не сочла бы излишней.

Люси сидела в гостиной Фрамли-Корта и вспоминала свой первый вечер здесь, когда с болью в сердце уверяла себя, что ей не место среди этих людей. Гризельда Грантли держалась уверенно, принимая как должное ласки леди Лофтон и восхищение лорда Лофтона, а сама Люси забилась в уголок, поскольку чувствовала себя низшей. Тогда он подошел к ней и заговорил, еще усилив ее страдания; у Люси слезы навернулись от его доброты, но она все равно мучилась из-за того, что не может ответить ему непринужденно. Теперь все изменилось. Он выбрал ее – одну из целого мира, привел сюда, чтобы разделить с ней дом, титул, все, что у него есть. Она – его отрада и гордость, зеница его ока. А суровая мать, которую Люси так боялась и которая ее сперва почти не замечала, а потом и вовсе постаралась отдалить, теперь не знала, как лучше выказать ей любовь и участие.

Не буду говорить, будто Люси не гордилась в эти мгновения и не упивалась своим торжеством. Успех и впрямь рождает гордость, как неудача рождает стыд. Но в этой гордости не было ничего предосудительного, поскольку она сопровождалась истинной любовью и готовностью исполнять свой долг в том жизненном положении, какое Богу угодно будет ей определить. Люси ликовала, что выбрали ее, а не Гризельду. Можно ли было любить и не ликовать, или, ликуя, не гордиться своей любовью?

Всю зиму они провели за границей, а вдовствующая леди Лофтон тем временем хлопотала, готовя Фрамли-Корт к их приему. Весной они приехали в Лондон и зажили там своим домом. Люси внутренне трепетала, приступая к новым обязанностям в большом свете, но почти не говорила мужу о своих страхах. Другие женщины справлялись с этой задачей до нее и мужественно преодолевали все трудности. Страшно принимать у себя лордов, леди и чопорных членов парламента, с которыми надо вести светские разговоры, но это можно выдержать. И когда пришло время, Люси выдержала. Лорды и леди садились и говорили о самых обыденных вещах, так что отвечать им оказалось совсем не сложно, а члены парламента оказались не чопорней, чем соседи-священники, знакомые ей по Фрамли.

Довольно скоро после приезда в Лондон Люси встретилась с леди Дубелло и при этом тоже была вынуждена побороть кое-какие чувства. За те несколько раз, когда она видела Гризельду Грантли во Фрамли, они не слишком подружились, и Люси думала, что богатая красавица ее презирает. Она, в свою очередь, если не презирала свою соперницу, то во всяком случае чувствовала к ней неприязнь. Но что будет теперь? Леди Дубелло не за что ее презирать, однако им невозможно встретиться по-дружески. Они встретились, и Люси с милой теплотой протянула руку бывшей любимице леди Лофтон. Леди Дубелло чуть улыбнулась – совершенно той же улыбкой, что при их первом знакомстве в гостиной Фрамли-Корта, – взяла протянутую руку, обронила пару слов и отошла прочь. Все в точности как тогда. Она никогда не презирала Люси Робартс. Она уделила сестре пастора столько же приветливости, сколько уделяла другим людям своего круга, и не могла найти больше сердечности для жены пэра. Леди Дубелло и леди Лофтон поддерживают знакомство с тех самых пор и по временам наносят друг другу визиты, но их дружба не продвинулась дальше и на шаг.

Вдовствующая леди приехала в город на месяц и держалась там на вторых ролях. Она вовсе не стремилась быть важной дамой в Лондоне. Однако начало совместной жизни во Фрамли-Корте стало в некотором роде испытанием. Старшая дама торжественно отреклась от своего места во главе стола и настаивала на отречении, сколько Люси ни уговаривала ее в слезах. Так же торжественно она объявила – и много раз потом с жаром повторяла миссис Робартс, – что предоставит всю власть настоящей хозяйке дома, а сама не будет вмешиваться ни во что, однако все во Фрамли знают, что старая леди Лофтон по-прежнему царит в приходе безраздельно.

– Да, голубушка, большая комната окнами в южный садик всегда была детской, и если вы спросите моего совета, то я бы так и оставила. Но разумеется, любая другая комната по вашему выбору…

И большая комната окнами в южный садик по-прежнему служит детской во Фрамли-Корте.