Несмотря на радостные известия, не будем забывать – увы! – что Пойна, справедливая, но суровая богиня, которую мы, современные люди, называем Возмездием, или Немезидой, когда нам хочется сказать о ее божественности, очень редко упускает виновного, даже если по своей хромоте и дает ему сперва убежать далеко. В данном случае виновным был наш несчастный друг Марк Робартс; он провинился в том, что прикоснулся к смоле, поехал в Гатерумский замок, скакал на быстрых лошадях по Кобболд-Эшес и опрометчиво попался в лапы Тозерам; а орудием Немезиды стал мистер Том Тауэрс из «Юпитера», самый грозный ее бич наших дней.

Однако прежде я должен упомянуть, хотя и не стану приводить целиком, короткий разговор между леди Лофтон и мистером Робартсом. Этот джентльмен счел своим долгом сказать ее милости еще несколько слов о злополучных денежных делах. Его тяготит, сознался он, мысль, что пребенда получена от мистера Соуэрби, и он не будет спокоен, покуда от нее не откажется, хотя это и задержит его окончательный расчет с лордом Лофтоном; однако Лофтон, он надеется, простит его и согласится, что так будет правильнее.

Сперва леди Лофтон с ним не согласилась. Раз уж лорд Лофтон женится на сестре приходского священника, уместно этому священнику быть членом капитула, а шурину ее сына уместно не нуждаться в деньгах. В будущем родство с пэром могло обещать ему и более высокие церковные должности, а на вершину лестницы всегда легче взобраться, если уже поднялся на ступеньку-другую. Тем не менее, когда Робартс полностью разъяснил обстоятельства, при которых была получена пребенда, леди Лофтон согласилась, что лучше от нее отказаться.

К счастью для них обоих – для всех во Фрамли, – решение было принято до того, как на мистера Робартса обрушился бич Немезиды. Немезида, разумеется, объявила, что отказ от пребенды был вызван ее бичом, однако большинство расценило это как пустое бахвальство, ибо все барчестерское духовенство знало: пребенду возвратили капитулу, другими словами, в руки правительства, до того, как Том Тауэрс разразился своей роковой статьей. Говорилось же в статье следующее:

Лишь с большим трудом удерживает англиканская церковь то верховенство над сектами, которое так громко провозглашает; и, быть может, сохранением его она обязана более старомодной привязанности, нежели собственным достоинствам. Ежели, впрочем, ее клирики и светские покровители отринут всякие правила порядочности, мы можем предсказать, что это щедрое чувство сойдет на нет. Время от времени мы слышим о подобных злоупотреблениях и дивимся неразумию тех, кто якобы глубоко чтит государственную церковь.

К числу почетных и необременительных должностей, до которых может возвыситься удачливый священник, относятся места каноников и пребендариев наших соборов. Как известно, некоторые из этих мест приносят мало и даже совсем не приносят земных благ, однако другие сопряжены с изрядным мирским богатством. К ним прилагаются отличные дома с неведомо какими хозяйственными привилегиями и доходы, которые, будучи разделены по справедливости, обеспечили бы многих бедствующих церковных тружеников. Реформы отчасти коснулись этого установления, присовокупив к доходам некоторые обязанности и урезав в отдельных случаях чрезмерное богатство, с большой, впрочем, мягкостью, сохранив места почетного отдыха для тех, кто долгие годы не щадил себя на церковной ниве. Последнее время возникло поветрие назначать молодых епископов, вызванное, безусловно, тем, что епископские обязанности требуют всемерного напряжения сил, однако мы никогда не слышали, что пребендарию желательно быть молодым. Мы всегда думали, что такие должности предназначены для тех, кто заслужил покой многолетними усердными трудами, а главное, для тех, кто всю жизнь делал честь своему собору, а значит, по всей вероятности, будет делать ее и впредь.

Однако нам недавно стало известно, что одна из таких выгодных бенефиций, принадлежащая Барчестерскому собору, досталась преподобному Марку Робартсу, викарию соседнего прихода, в дополнение к его основному месту. Наведя дополнительные справки, мы с изумлением узнали, что удачливому джентльмену нет еще и тридцати лет. Нам, впрочем, хотелось верить, что ученость, благочестие и примерный образ жизни делают его украшением капитула, и посему мы нехотя промолчали. Впрочем, недавно до нашего слуха, как и до слуха всего мира, дошло, что мистер Робартс не отличается ни благочестием, ни примерным образом жизни, а глядя на тех, с кем он водит компанию, мы склонны сомневаться и в его учености. В настоящую минуту в его фрамлейском доме происходит экзекуция по иску самых гнусных лондонских ростовщиков или, во всяком случае, происходила несколько дней назад; без сомнения, экзекуция произошла бы и в его барчестерском доме, если бы он удосужился туда въехать.

Засим следовало несколько едких, но, безусловно, весьма полезных советов клирикам англиканской церкви, обязанным следить за поведением своих собратьев, завершалась же статья так:

Многими подобными бенефициями распоряжаются настоятели и капитулы, и в таком случае настоятели и капитулы должны отдавать эти места людям достойным; в других случаях выбор принадлежит Короне, и тогда ответственность лежит на правительстве. Мистер Робартс, как мы выяснили, получил барчестерскую пребенду от прежнего премьер-министра, и мы убеждены, что в данном случае тот заслуживает величайшего порицания. Возможно, ему затруднительно во всех таких случаях лично наводить справки. Однако наше правительство основано на передаче полномочий. Quod facit per alium, facit per se[14], что особенно верно в отношении членов кабинета; всякий, достигший высоких правительственных постов, должен памятовать о вышеупомянутой опасности. В настоящем случае, как нам стало известно, рекомендация исходила от свежеиспеченного министра, о чьем назначении мы в свое время писали как о большой ошибке. Джентльмен, о котором идет речь, занимал должность саму по себе не слишком значительную, но прискорбные события в Барчестере проистекают именно из назначения на высокие посты негодных людей, даже если они не могут существенно навредить в управлении страной.

Если мистер Робартс позволит дать ему совет, то пусть, не теряя времени, проведет все необходимые церемонии и вернет пребенду в распоряжение Короны!

Бедный Гарольд Смит, читая статью, корчился в муках. Он объявил, что узнал почерк своего заклятого врага, мистера Сапплхауса. Однако я склонен полагать, что мистера Гарольда Смита ослепила вражда. Думаю, на нашего бедного викария обрушился кое-кто много выше мистера Сапплхауса.

Для обитателей Фрамли это был страшный удар; поначалу им казалось, что они раздавлены в пыль. У бедной миссис Робартс, когда она читала все приведенное, было чувство, что наступил конец света. Злополучный номер «Юпитера» пытались от нее скрыть, но, как обычно в таких случаях, безуспешно. Все благонамеренные местные газеты перепечатали статью, и миссис Робартс вскоре поняла, что от нее что-то утаивают. Наконец муж показал ей статью, и в первые несколько часов Фанни была совершенно уничтожена; несколько дней она не показывалась на людях и в следующие недели была глубоко опечалена.

Однако постепенно стало ясно, что мир не рухнул и живет по-прежнему; солнце светило на них ласково, будто не было никакой статьи, и не только небесное солнце, которое, как правило, не обращает внимания на языческие танцы с гремушками, но и солнце их собственной сферы, так необходимое для их счастья. Ректоры соседних приходов не хмурились при встрече, супруги ректоров не перестали наносить визиты. Люди в барчестерских лавках не смотрели на Фанни как на опозоренную женщину, хотя, надо признать, миссис Прауди прошла мимо нее с едва заметным кивком.

Собственно, на одну лишь миссис Прауди статья произвела сильное и длительное впечатление. В каком-то смысле это оказалось даже хорошо, поскольку леди Лофтон тотчас взяла сторону своего приходского священника, так что во Фрамли-Корте о грехах мистера Робартса забыли быстрее всего.

Да и графство в целом не смогло отнестись к этим событиям с тем вниманием, какое уделило бы им в иное, более спокойное время. Сейчас близились выборы, и, хотя в Восточном Барсетшире борьбы не ожидалось, в Западном шла ожесточенная схватка, и за увлекательными подробностями этой схватки о мистере Робартсе и газетной статье забыли раньше времени. Гатерумский замок постановил, что мистер Соуэрби не будет членом парламента; из Чолдикотса дерзко ответили, что не подчинятся герцогскому эдикту.

В нашей стране есть две категории лиц, которые не могут избираться в парламент, а именно пэры и женщины, однако в нынешней кампании схватились между собой женщина и пэр. Мисс Данстейбл купила-таки Чолдикотские угодья, и барчестерцы, не зная обстоятельств покупки, уверяли, что все сложилось бы иначе, не получи гиганты временного превосходства над богами. Герцог поддерживал богов, и посему (намекал мистер Фодергилл) гиганты не взяли его денег, а взяли деньги мисс Данстейбл, готовой открыто выступить против герцогских друзей-богов. Я, впрочем, склонен полагать, что мистер Фодергилл заблуждается, а на самом деле мисс Данстейбл в своем желании заполучить лес предложила Короне больше денег, чем земли стоили в герцогских глазах, и Корона этим воспользовалась, к большой выгоде для страны в целом.

Вскоре стало известно, что мисс Данстейбл владеет всем Чолдикотским поместьем и поддерживает мистера Соуэрби как своего арендатора. Также в ходе предвыборной борьбы барчестерцы узнали, что сама мисс Данстейбл не удержала оборону и выходит замуж за доктора Торна из Грешемсбери, или «грешемсберийского аптекаря», как называла его теперь противная сторона. «Он всю жизнь и сам был не лучше деревенского лекаря, – говорил видный барчестерский врач доктор Филгрейв, – а теперь женится на дочке торговца снадобьями». На это и на все подобные высказывания доктор Торн не позволял себе особо сильно досадовать.

Однако все сказанное стало поводом для впечатляющего обмена колкостями между мистером Фодергиллом и мистером Клозерстилом, агентом по выборам. Мистера Соуэрби называли «дамским любимчиком», а саму даму описывали в выражениях, весьма нелестных для возраста, внешности и манер мисс Данстейбл. Затем жителей Западного Барсетшира вопрошали – в листках, расклеенных на глухих стенах и на дверях амбаров, – хотят ли они, чтобы их представляла женщина. В ответ жителям задавали другой вопрос: хотят ли они, чтобы их представлял герцог? Далее дело приняло более личный оборот: жителей спрашивали, не позор ли отдаться в полное распоряжение не просто женщине, а женщине, торгующей ливанским маслом? Впрочем, листки эти мало чего добились, ибо ответные листки разъясняли, какой позор для несчастного графства оказаться в полной власти пэра, да еще самого безнравственного пэра из всех, когда-либо позоривших скамьи верхней палаты.

Так что битва разыгрывалась весьма картинно, а поскольку денег обе стороны не жалели, жители Западного Барсетшира были в целом довольны. Удивительно, сколько мерзостей способен, не морщась, выдержать избирательный округ, и удивительно, какое значение придается законоуложению страны в целом, учитывая, как мало люди ценят законоуложение в частностях. Сам герцог, разумеется, не показывался на людях. Он вообще редко показывался на людях, а по таким поводам и вовсе никогда. Однако мистер Фодергилл был везде. Мисс Данстейбл тоже не прятала свой свет под сосудом; правда, я как историк должен заявить, что слухи, будто она произнесла перед избирателями речь с балкона гостиницы в Курси, совершенно беспочвенны. Да, она была в Курси, и ее карета остановилась у гостиницы, но ни там, ни в другом месте она публично не выступала. «Видимо, меня перепутали с миссис Прауди», – сказала она, когда слух достиг ее ушей.

Увы, в этой войне у мисс Данстейбл была очень большая слабость: сам мистер Соуэрби не желал сражаться, как пристало мужчине. Условию, которое ему поставили, он в определенном смысле подчинился. Он обещал баллотироваться в парламент и теперь не мог пойти на попятную, однако в нем совершенно не осталось боевого духа. Он не мог выйти на трибуну и открыто выступить против герцога. В самом начале кампании мистер Фодергилл вызвал его на словесный поединок, но мистер Соуэрби не поднял брошенную перчатку.

– Мы слышали, – говорил мистер Фодергилл, ораторствуя в сильвербриджском «Гербе Омниума», – мы много раз слышали во время этой кампании о герцоге Омниуме и притеснениях, которым он якобы подверг одного из кандидатов. Джентльмен, а равно дама, поддерживающие мистера Соуэрби, то и дело поминают герцога, однако я сомневаюсь, что сам мистер Соуэрби посмеет против него выступить. Хотел бы я услышать, как мистер Соуэрби произнесет имя герцога с трибуны!

И так вышло, что мистер Соуэрби ни разу не упомянул герцога.

Когда дух слаб, много не навоюешь, а дух мистера Соуэрби был совершенно сломлен. Да, он вырвался из сетей, которыми с помощью мистера Фодергилла опутал его герцог, но попал из одной кабалы в другую. Деньги – дело серьезное, и, когда они ушли, их нельзя вернуть перетасовкой карт или ловким ударом теннисной ракетки, как удается порой вернуть политическую власть, репутацию или моду. Растраченные сто тысяч фунтов останутся растраченными ста тысячами, кто бы их ни ссудил – миссис А. или милорд Б. Никакой уверткой нельзя перечеркнуть этот долг, если не считать маневра, который мистер Соуэрби некогда думал провернуть с мисс Данстейбл. Без сомнения, она была лучшим кредитором, чем герцог, поскольку разрешила ему жить арендатором в родовой усадьбе. Однако жилось ему там невесело.

Выборы мисс Данстейбл проиграла. Она отважно билась до конца, не жалея ни своих денег, ни денег противника, но все оказалось напрасно. Многие джентльмены и впрямь проголосовали за Соуэрби, желая избавить графство от тирании герцога, однако в целом общественное мнение вместе с леди Лофтон считало его негодным человеком, так что в итоге выборов он лишился места в парламенте – после того, как двадцать пять лет представлял Западный Барсетшир!

Несчастный мистер Соуэрби! Я не могу расстаться с ним без некоторого сожаления, зная, что при должном руководстве его задатки могли бы развиться в нечто лучшее. Даже и в высшем классе есть негодяи от рождения, однако мне кажется, мистер Соуэрби был от рождения джентльменом. То, что он свернул с прямого пути и перестал быть джентльменом, отрицать не будем. Бесчестно подсовывать другу вексель за дружеской беседой. Этот поступок, как и другие подобные, характеризуют его совершенно отчетливо. И тем не менее я прошу читателя уронить слезинку о мистере Соуэрби и пожалеть, что тот не прошел дистанцию честно, в соответствии с правилами Жокейского клуба.

Он попытался жить в старой Чолдикотской усадьбе как арендатор и кормиться с земли, но вскоре бросил эту затею. У него не было усердия к такому роду занятий, и он не мог смириться с переменой в своем общественном положении. Вскоре он добровольно отказался от дома и исчез, как исчезают подобные люди – не совсем, впрочем, без средств к существованию, чему при окончательном расчете поверенный миссис Торн – если мне позволено забегать так далеко вперед – уделил особое внимание.

Итак, в парламент прошел лорд Дубелло, ставленник герцога, как проходил ставленник герцога все прошлые годы. Самого герцога Немезида пока не настигла. И тем не менее хромоногая обязательно его нагонит, если он того заслужил. Мы с его светлостью встречались нечасто, так что, полагаю, можем не осведомляться о его дальнейшей судьбе.

Одно, впрочем, стоит упомянуть как пример нашего английского благоразумия. В начале романа читатель посетил Гатерумский замок и видел, с каким радушием герцог принимал мисс Данстейбл. С тех пор она стала его соседкой и повела против него войну, что тому, надо думать, было чрезвычайно досадно. И тем не менее на следующем большом сборе в Гатерумском замке доктор и миссис Торн были в числе гостей, и ни с кем герцог не был так любезен, как со своей богатой соседкой, бывшей мисс Данстейбл.