Бейлифов в тот день исправно снабжали едой – и пивом, что вместе с отсутствием всякого служебного дела вроде составления описей, вероятно, отвечает представлениям бейлифов о земном рае. На следующий день они ушли, произнеся много вежливых слов и многократно извинившись за беспокойство.

– Извиняемся, что потревожили джентльмена, но мы люди подневольные, – сказал один, а другой добавил, что служба есть служба.

С этим тезисом я спорить не могу, но советовал бы каждому, выбирающему род занятий, избегать тех, что требуют извиняться на каждом шагу – извиняться или утверждать свое право силой. Мои молодые читатели, возможно, ответят, что не намереваются идти в судебные приставы, но разве то же самое не относится и к некоторым другим жизненным стезям?

Леди Лофтон прислала Марку записку с просьбой зайти к ней на следующее утро, и он сразу после завтрака отправился во Фрамли-Корт. Легко вообразить, что на душе у него было невесело, однако он согласился с замечанием жены, что в холодную воду страшнее всего окунуться, а дальше уже полегче. Леди Лофтон не из тех, кто будет вечно попрекать его позором, какими бы ледяными ни были ее первые слова. Войдя к ней, он изо всех сил старался держаться как обычно, но знал, что у него это не получается. Порядочный человек, оступившись, не может не стыдиться своего падения. Тот, кто не испытывает в таком случае стыда, теряет право называться порядочным человеком.

– Очень неприятная вышла у вас история, – сказала леди Лофтон сразу после приветствия.

– Да, – ответил он. – Бедной Фанни пришлось очень тяжело.

– Что ж, всем иногда выпадают маленькие горести, и дай нам Бог не пострадать от чего похуже. Сама она, я уверена, жаловаться не станет.

– Она, жаловаться!

– Да, знаю, это не в ее характере. А теперь, мистер Робартс, мне осталось сказать только одно: надеюсь, вам и Лофтону знакомства с негодными людьми хватило на всю жизнь, ибо я совершенно убеждена, что ваш бывший друг мистер Соуэрби – негодный человек.

Соединить имя Марка с именем сына было величайшей добротой. Это смягчило упрек и представило дело в таком свете, что теперь даже Марк мог говорить о нем без смущения. Однако чем добрее была к нему леди Лофтон, тем сильнее он осуждал себя сам.

– Я вел себя очень глупо, – сказал он, – очень глупо и очень скверно.

– Да, мистер Робартс, очень глупо, на мой взгляд, скажу честно, но больше вам себя винить не в чем. Я подумала, что нам надо один раз все обсудить и больше никогда к этому не возвращаться.

– Господь да благословит вас, леди Лофтон, – проговорил он. – Ни у кого еще не было такого друга, как вы.

В продолжение всего разговора она была необычно тиха и говорила без всегдашнего своего оживления, ибо сегодня ей предстояло еще одно дело, куда более трудное. Однако от похвалы она немного оживилась, ибо такие слова были ей по сердцу. Леди Лофтон и впрямь любила считать себя добрым другом.

– Надеюсь, вы отплатите мне за дружбу тем, что придете сегодня обедать; и Фанни приведете, конечно. Я не приму никаких отговорок. Все совершенно решено, и у меня есть особая причина желать, чтобы вы сегодня обедали у меня.

Последние настойчивые слова она произнесла, увидев по лицу викария, что тот ищет предлог отказаться. Бедная леди Лофтон! Ее враги – ибо даже у нее были враги – утверждали, что приглашение на обед – единственный известный ей способ выказать расположение. Однако позвольте спросить ее врагов: разве этот способ хуже иных?

Разумеется, такого приказания Марк ослушаться не мог и пообещал прийти с женой на обед, а сразу после его ухода леди Лофтон велела подавать карету.

В продолжение всех этих событий Люси Робартс оставалась в Хогглстоке и ухаживала за миссис Кроули. Причин возвращаться во Фрамли у нее не было, потому что Фанни одним и тем же письмом известила ее о нашествии филистимлян и об их изгнании – а также о том, кто явился спасителем.

«Так что из-за этого не приезжай, – гласила записка, – но все равно приезжай, как только сможешь, мы все очень по тебе соскучились».

На следующее утро Люси, как обычно, сидела рядом со старым креслом, в которое недавно перевели больную. Жар спал, и миссис Кроули постепенно восстанавливала силы; впрочем, сильвербриджский врач предостерег, что при попытке слишком быстро встать на ноги она вновь сляжет надолго.

– Я уверена, что завтра смогу все делать сама, – сказала она, – и тогда, милая Люси, мне больше не придется удерживать вас вдали от дома.

– Вы так спешите от меня избавиться; наверное, мистер Кроули жаловался на сливки у себя в чае.

Мистер Кроули однажды заметил, что, по его твердому убеждению, в дом украдкой проносят молочные припасы, поскольку он явственно различил в чае вкус сливок, а не молока. Так как сливки в чай наливали далеко не первый день, мисс Робартс составила не самое высокое мнение о его наблюдательности.

– Ах, знали бы вы, что он говорит у вас за спиной!

– А что он говорит обо мне? Знаю, вы не отважитесь сказать мне всё.

– Нет, не отважусь; вы не поверите, что он может такое говорить. Он сказал, что, если бы сочинял поэму о женственности, вы стали бы героиней.

– С молочником в руке, а еще лучше пришивающей пуговицы к его рубашке. Но он никогда не простит мне бараньего бульона. Он прямо изобличил меня во лжи. И кстати, вполне справедливо.

– Он сказал мне, что вы – ангел.

– Боже милостивый!

– Ангел-хранитель. И это правда. Я почти готова радоваться, что заболела, потому что через это вы стали мне другом.

– Но мы могли бы подружиться и без вашей болезни.

– Нет, со времени замужества я ни с кем не сблизилась, пока болезнь не привела вас ко мне; иначе я бы вас и не узнала по-настоящему. Как мне с кем-нибудь сблизиться?

– Но теперь же все будет иначе? Пообещайте мне, миссис Кроули. Вы ведь станете приезжать к нам во Фрамли, как поправитесь? Не забывайте, вы мне обещали.

– Вы у меня вытянули обещание, когда я по слабости не могла возразить.

– И заставлю вас его сдержать. Мистер Кроули тоже может к нам заглядывать, если захочет, но вы будете нас навещать, хочет он того или нет. И я не желаю ничего слышать про старые платья. Старые платья так же хороши для Фрамли, как и для Хогглстока.

Из этого видно, что Люси и миссис Кроули за время ее болезни сошлись очень близко, как бывает (или должно быть) между женщинами, на целый месяц запертыми в одной комнате.

Разговор продолжался, пока за окном не послышался стук колес. Большой дороги вблизи не было, и экипажи проезжали нечасто.

– Это наверняка Фанни, – сказала Люси, вскакивая со стула.

– Лошади две, – ответила миссис Кроули, у которой слух обострился, как всегда бывает у больных. – И стук не такой, как от вашей коляски.

– Карета, – сказала Люси, выглядывая из окна, – и останавливается здесь. Это кто-то из Фрамли-Корта, потому что я знаю слугу.

Лицо ее зарделось. Быть может, это лорд Лофтон, подумала она, забыв на миг, что лорд Лофтон не ездит в закрытой карете с толстым лакеем. Несмотря на всю близость с миссис Кроули, Люси ничего не сказала той о своих сердечных делах.

Карета остановилась, лакей спрыгнул на землю, но из кареты никто с ним не заговорил.

– Он, верно, привез что-нибудь из Фрамли, – сказала Люси, имея в виду сливки и тому подобное, ибо за время ее жизни в Хогглстоке сливки и тому подобное привозили из Фрамли-Корта не один раз.

Однако загадка вскоре разрешилась, по крайней мере отчасти, став в другом смысле еще загадочнее. Краснорукая девочка, которую испуганная мать забрала при известии о тифе, вернулась в дом некоторое время назад; сейчас она вошла и страшным голосом объявила, что важная дама в карете просит мисс Робартс немедленно сесть к ней.

– Полагаю, это леди Лофтон, – сказала миссис Кроули.

Люси так обмерла, что не могла выговорить и слова. Зачем леди Лофтон приезжать в Хогглсток, зачем требовать ее, Люси Робартс, в свою карету? Разве леди Лофтон не высказала свое окончательное решение? И все же… В краткий миг, оставшийся на раздумье, Люси не могла решить, к чему приведет разговор. Больше всего ей хотелось его отсрочить, но краснорукая девочка не позволила.

– Велели идти тотчас, – сказала она.

Люси без единого слова спустилась на первый этаж, прошла по коридору и через садик, твердым шагом, но почти не сознавая, куда идет и зачем. Она была сама не своя и понимала, что не сможет говорить, как надо, чувствовала, что пожалеет о теперешнем поведении, однако ничего поделать не могла. Зачем леди Лофтон к ней приехала? Люси вышла на дорогу. Толстый лакей стоял перед открытой дверцей. Люси как во сне забралась в карету и оказалась рядом с леди Лофтон.

Надо сказать, ее милость тоже не очень понимала, как совершить задуманное, но, безусловно, обязанность заговорить первой лежала на ней, так что она взяла Люси за руку и сказала:

– Мисс Робартс, мой сын вернулся. Не знаю, известно ли это вам.

Говорила она тихо и мягко, не совсем в своей манере, но Люси от смущения этого не заметила.

– Нет, я ничего не знаю, – ответила она.

На самом деле Фанни об этом писала, но сейчас все вылетело у Люси из головы.

– Да, он вернулся. Он был в Норвегии на рыбной ловле, как вы знаете.

– Да, – сказала Люси.

– Я уверена, вы помните наш последний разговор во Фрамли-Корте.

Люси, трепеща всеми нервами и ошибочно думая, будто заметно дрожит всем телом, робко проговорила, что и впрямь помнит. Отчего тогда она была так смела, а сейчас так постыдно трусит?

– Милая, все, что я вам тогда сказала, было сказано в убеждении, что так будет к лучшему. Вы же не сердитесь на меня за то, что я люблю своего сына больше всех на свете?

– О нет, – еле вымолвила Люси.

– Он лучший на свете сын, лучший на свете человек и, я уверена, будет лучшим на свете мужем.

Люси каким-то чутьем поняла, что глаза леди Лофтон полны слез. Видеть этого она не могла, потому что совершенно ослепла и не смела поднять голову. О том же, чтобы издать хоть звук, не могло быть и речи.

– Люси, я приехала, чтобы просить вас стать его женой.

Люси ничуть не сомневалась, что слышала эти слова. Они вошли в ее уши и проникли в мозг, однако она не могла шевельнуться, не могла хоть как-то показать, что восприняла их смысл. Ей казалось неблагородным воспользоваться таким самопожертвованием. Она не успела в первый миг подумать о счастье любимого человека, тем более о собственном, только о непомерности этой уступки. Вручая свою судьбу леди Лофтон, Люси заранее считала, что вопрос будет решен против нее. Стать невесткой леди Лофтон и сносить ее презрение – этого она вытерпеть не могла и потому отказалась от борьбы, пожертвовала собой, да и им тоже. Она готова была сдержать слово, но никогда не позволяла себе думать, что леди Лофтон примет поставленное ею, Люси, условие. Однако это произошло, и слова прозвучали совершенно отчетливо: «Люси, я приехала, чтобы просить вас стать его женой».

Сколько они просидели в молчании, сказать не берусь; в минутах это было, наверное, не так много, но для обеих время растянулось надолго. Леди Лофтон, по-прежнему держа Люси за руку, пыталась заглянуть ей в лицо, однако та смотрела в сторону, да и у самой леди Лофтон глаза туманились от слез. Ответа на ее слова так и не последовало, и ей пришлось заговорить снова.

– Должна ли я вернуться к нему, Люси, и сообщить, что есть какие-то другие препятствия – помимо суровой старухи-матери, – быть может, не столь легко преодолимые?

– Нет, – выговорила Люси. Больше ничего она сейчас сказать не могла.

– Так что ему передать? Могу ли я сказать ему «да»? Просто «да»?

– Просто «да».

– А для суровой старухи-матери, не уступившей своего бесценного сына по первому слову, у вас ничего не найдется?

– О леди Лофтон!

– Ни слова прощения, ни знака приязни? Останется ли она навсегда суровой и сварливой, мелочной и вздорной?

Люси медленно повернулась и посмотрела ей в глаза. Хотя она еще не обрела голос, чтобы сказать о своих чувствах, в глазах ее сияла нежность, и будущая свекровь получила все нужные заверения.

– Люси, милая, бесценная Люси, вы теперь мне очень дороги.

И они, бросившись друг другу в объятия, расцеловались.

Леди Лофтон велела кучеру ездить взад-вперед по короткому отрезку дороги, чтобы закончить разговор с Люси. Поначалу она хотела отвезти ее вечером во Фрамли, обещая на следующее же утро вернуть к миссис Кроули, «пока не найдем кого-нибудь, кто вас заменит». Леди Лофтон имела в виду, что наймет сиделку, поскольку Люси как будущая невестка выросла в ее глазах до особы, которой негоже ухаживать за больной миссис Кроули, однако Люси отказалась ехать во Фрамли сегодня вечером, да и завтра утром тоже. Она была бы рада, если бы Фанни приехала сюда; тогда они и сговорятся о ее возвращении.

– Но, Люси, милая, что мне сказать Людвигу? Возможно, вам будет неловко, если он приедет сюда.

– Да, леди Лофтон, пожалуйста, скажите ему, чтобы не приезжал.

– И это все, что ему передать?

– Скажите ему… скажите… нет, не надо ему ничего говорить… только что я хотела бы побыть денек в тишине, леди Лофтон.

– Хорошо, милая, никто вас не побеспокоит. Значит, послезавтра. Учтите, больше сроку мы вам не дадим, потому что вам надо теперь быть дома. Он очень огорчится, если вы не будете рядом и ему нельзя будет на вас взглянуть. И помните, кое-кто еще тоже хочет вас видеть. Я желаю теперь, чтобы вы все время были подле меня, потому что, Люси, я буду очень несчастна, если вы меня не полюбите.

Тут Люси наконец обрела голос и ответила самыми ласковыми уверениями.

Затем ее высадили у садовой калитки, и леди Лофтон уехала обратно во Фрамли. Любопытно, знал ли толстый лакей, придержавший для Люси дверцу кареты, что прислуживает своей будущей госпоже? Подозреваю, что да, ибо такие люди всегда всё знают, и особая почтительность, с которой он опустил подножку, была очень заметна.

Люси была почти не в себе, не знала, что делать, как смотреть и о чем говорить. Надо было идти к миссис Кроули, а между тем ей больше всего хотелось остаться одной. Она знала, что не сможет ни скрыть свои мысли, ни выразить их, да и не хотела покамест ни с кем говорить о своем счастье – ни с кем, кроме Фанни Робартс, а той рядом не было.

Тем не менее Люси сразу пошла к миссис Кроули и той скороговоркой, которая нападает иногда от смущения, сказала, что, наверное, слишком надолго оставила ее одну.

– Так это была леди Лофтон?

– Да.

– Надо же, Люси, я не знала, что вы с ее милостью так дружны.

– У нее был ко мне разговор, – ответила Люси, уходя от вопроса и пряча глаза, потом села на свое всегдашнее место.

– Надеюсь, ничего неприятного.

– О нет, ничего неприятно, ничего такого. О, миссис Кроули, я вам расскажу, только не сейчас, пожалуйста, не спрашивайте меня сейчас.

И она, вскочив, убежала к себе, потому что ей совершенно необходимо было остаться одной.

У себя в комнате – вернее, в детской младших Кроули – Люси попыталась собраться и успокоиться, но ей это не вполне удалось. Она взяла бумагу с намерением, как она сама себя уверяла, написать Фанни, хотя прекрасно знала, что порвет написанное; и все же ей не удалось сочинить и единого слова. Рука дрожала, глаза туманились, мысли разбегались. Люси могла только сидеть и думать, гадать о будущем и надеяться, изредка вытирая слезы и спрашивая себя, отчего ей так больно? В последние два-три месяца она совершенно не страшилась лорда Лофтона, держалась с ним уверенно даже тогда, когда он делал ей предложение; однако сейчас одна мысль о встрече наполняла ее непонятным страхом.

Потом она вспомнила некий вечер во Фрамли-Корте и призналась себе, что оглядывается на него с торжеством. Тогда там была Гризельда Грантли, и силы двух семейств были брошены на то, чтобы облегчить ей сближение с лордом Лофтоном. Люси видела это и понимала, не отдавая себя отчета, что понимает. Она отчасти страдала и постаралась сесть подальше, не ропща – мучительно сознавая себя низшей и в то же время почти хвастаясь перед собой, что она по-своему выше. И потом он подошел сзади к ее креслу, сказал ей первые добрые и благожелательные слова, и она пообещала себе, что будет ему другом – даже если Гризельда Грантли станет его женой. Цену своему обещанию она вскоре поняла сама и, увидев, до чего довела дружба, решила стойко нести заслуженную кару. Но теперь…

Она просидела так с час и охотно осталась бы в комнате до конца дня. Но поскольку это было невозможно, она встала, умылась и снова пошла к миссис Кроули. Там был мистер Кроули, чему Люси очень обрадовалась, зная, что при нем ей не будут задавать вопросов. По отношению к ней он всегда держался со старосветской учтивостью, за исключением того единственного раза, когда обвинил ее во лжи по поводу съестных припасов. Однако совершенной душевной близости, как с миссис Кроули, у них не возникло; сейчас это было даже к лучшему, потому что он не мог расспрашивать ее о леди Лофтон.

Вечером, снова в его присутствии, Люси упомянула, что завтра, наверное, приедет миссис Робартс.

– Нам будет очень жаль расставаться с вами, мисс Робартс, – сказал мистер Кроули, – но мы не смеем вас дольше задерживать. Миссис Кроули теперь справится без вас. Не знаю, что бы с ней было, если бы не вы.

– Я не сказала, что уезжаю, – ответила Люси.

– Но вы уедете, – сказала миссис Кроули. – Да, милая, вы уедете. Знаю, что вам пора вернуться. У нас вам оставаться незачем. И деткам тоже надо возвращаться. Не знаю, как отблагодарить миссис Робартс за все, что она для нас сделала.

Порешили, что если завтра приедет миссис Робартс, Люси отправится с ней. И в долгое ночное бдение – ибо в ту последнюю ночь Люси не уходила от новой приятельницы почти до зари – она все-таки рассказала миссис Кроули, какая судьба ее ждет. Сама она не видела в своем новом положении ничего удивительного, однако у миссис Кроули в голове не укладывалось, что за ней, бедной женщиной, ухаживает будущая пэресса, подает ей чай и взбивает подушку. Она так смутилась, что уже не могла сохранять прежнюю непринужденность. Люси сразу это заметила.

– Это решительно ничего между нами не меняет, – с жаром сказала она. – Обещайте, что между нами все будет по-прежнему.

Миссис Кроули, разумеется, дала такое обещание, но сама понимала, что не сможет его исполнить.

На следующее утро, так рано, что Люси только-только успела крепко заснуть, доставили письмо из викариата. Миссис Робартс написала его сразу, как вернулась после обеда у леди Лофтон. Оно гласило:

Ненаглядная моя Люси!

Как тебя поздравить, как выразить тебе всю мою радость? Желаю тебе счастья и сама очень-очень счастлива. Пишу тебе, главным образом чтобы предупредить: я приеду завтра часов в двенадцать и должна тебя забрать. Если я тебя не привезу, кое-кто другой пожелает сделать это сам.

Сказанное, хоть и было, по уверению миссис Робартс, главным содержанием письма, занимало отнюдь не бо́льшую его часть. Фанни просидела над ним сильно за полночь.

Не буду ничего говорить про него [продолжала она, исписав его именем две страницы], но должна рассказать тебе, как чудесно поступила она. Ты ведь согласишься, что она – сама доброта, правда?

Люси со вчерашнего визита уже много раз с этим согласилась, да к тому же уверила себя (и продолжает утверждать до сих пор), что никогда в этом не сомневалась.

Когда мы вошли в гостиную перед обедом, она совершенно нас огорошила, сказав первым делом, что была у тебя в Хогглстоке. Лорд Лофтон, разумеется, не смог скрыть свою тайну и тут же ее выложил. Не могу передать тебе точные его слова, но ты мне поверишь, что он сообщил все наилучшим образом. Он взял мою руку и без конца ее пожимал, и я думала, он сделает кое-что еще, но не сделал, так что можешь не ревновать. И она была очень мила с Марком, всячески расхваливала тебя и восхищалась вашим отцом. Лорд Лофтон очень ей пенял за то, что она не привезла тебя, и называл это мягкотелостью и вздором. Однако я видела, как он ей благодарен, и она тоже видела и была счастлива. Не сводила с него глаз весь вечер, и он определенно был как никогда хорош собой.

Потом лорд Лофтон и Марк ушли в столовую и пробыли там ужасно долго, а она заставила меня пройти с ней по дому, показывала твои комнаты и объясняла, как ты теперь будешь хозяйкой. Она все устроила лучше некуда и, я уверена, продумала это много лет назад. Сейчас ее больше всего пугает, что вы с ним уедете в Лофтон. Если у тебя есть хоть капля благодарности к ней или ко мне, ты ему этого не позволишь. Я ее утешила, что в Лофтоне жить пока негде; думаю, так оно и есть. К тому же все говорят, это на редкость безобразное место. Дальше она со слезами на глазах сказала, что, если ты согласишься остаться во Фрамли, она не будет вмешиваться решительно ни во что. Я считаю, она лучшая женщина на свете.

Я привел лишь малую часть письма, но здесь есть все, что нам необходимо знать. Ровно в двенадцать появился Пак с коляской, в которой сидели миссис Робартс и Грейс Кроули – ее привезли, так как она могла немножко помогать по дому. Никакие откровенные излияния были невозможны, поскольку мистер Кроули остался проститься с мисс Робартс, а он еще не знал о будущей судьбе своей гостьи. Так что Фанни и Люси только пожали друг другу руки и обнялись, чему Люси скорее порадовалась; она не знала еще, как говорить об этом предмете даже с невесткой.

– Да благословит вас Господь Всемогущий, мисс Робартс, – сказал Кроули, стоя в своей убогой гостиной, откуда собирался проводить ее до коляски. – Вы даже во время болезни внесли свет в дом, где его прежде не было, и Он вас за это благословит. Вы были добрым самарянином, изливающим на раны страждущих елей и вино. Матери моих детей вы вернули жизнь, а мне принесли утешение и добрые слова, и возрадовался во мне дух мой, как не радовался никогда. И все это из христианской милости, из любви, которая не превозносится и не гордится. Вера и надежда велики и прекрасны, но любовь больше их.

И, произнеся это, он, вместо того чтобы проводить ее из дому, убежал и спрятался.

Как вел себя Пак по пути домой и как вели себя дамы в коляске, рассказывать необязательно.