В то же самое время ужасные слухи достигли Барчестера, облетели соборные башни и проникли в двери собора; да, и в дома каноников, и даже в смиренные гостиные певчих. Просочились они оттуда в епископский дворец или, наоборот, исходили из дворца, сказать не берусь. Однако они были ужасны, противоестественны и, без сомнения, горестны для всех добрых барчестерских священнослужителей.

Первый слух касался нового пребендария и позора, который тот навлек на капитул, – позора, по уверениям некоторых, в Барчестере прежде неслыханного. Уверения эти едва ли соответствовали истине, ибо всего несколько лет назад была экзекуция в доме ныне покойного пребендария, старого доктора Стэнхоупа, и доктору пришлось среди ночи бежать в Италию, дабы не угодить в лапы филистимлян вместе со своими столами и стульями.

– Стыд и срам, – говорила миссис Прауди, имея в виду не старого доктора, а нового преступника. – Стыд и срам; будет только справедливо, если его лишат сана.

– Полагаю, у него конфискуют приход, – заметил один из младших каноников; он строго держался церковных заветов миссис Прауди и по праву пользовался ее расположением. Если Фрамли конфискуют, почему бы ему не взять на себя бремя приходских обязанностей – и то вознаграждение, которое назначит за них епископ?

– Говорят, он кругом должен, – сказала будущая миссис Тиклер. – В основном за лошадей, которых покупал и не оплачивал.

– Да, он всегда приезжал в Барчестер на великолепных лошадях, – согласился младший каноник.

– Мне сказали, сейчас бейлифы у него в доме, – сообщила миссис Прауди.

– А сам он разве не в тюрьме? – спросила миссис Тиклер.

– Если и нет, там ему самое место, – ответила ее мать.

– Без сомнения, он скоро там окажется, – сказал младший каноник. – Я слышал, он был в сговоре с самыми отъявленными мошенниками.

Так говорили во дворце; сходным образом, пусть не столь пылко и поэтично, обсуждали беду мистера Робартса и в других домах. Разумеется, он заслужил общественное порицание; удивительно другое – как быстро его перестали порицать, всего через два дня. Перемена была вызвана еще более скандальными слухами, такими, что у миссис Прауди, по ее словам, кровь стыла в жилах. И она постаралась, чтобы кровь стыла в жилах и у других, столь же впечатлительных барчестерцев. Слух гласил, что лорд Дубелло бросил мисс Грантли.

В каких далеких краях зародился этот слух, мне выяснить не удалось. Известно, как быстро распространяется молва. Миссис Прауди знала о семействе Хартлтоп больше кого-либо в Барчестере, и немудрено, ведь она вращалась в тех же светских кругах, что и они. Таким образом, она могла сообщить, что лорд Дубелло уже бросил одну девицу, леди Джулию Макмулл, с которой был помолвлен три года назад, а значит, от него можно ждать чего угодно. Что леди Джулия была неисправимая кокетка и очень любила вальсировать с неким немецким графом, с которым впоследствии сбежала, миссис Прауди, несмотря на все свои знакомства в высшем свете, очевидно, не слышала – судя по тому, что ни словом об этом не обмолвилась.

– Для нас это суровое напоминание, миссис Куиверфул, как ненадежно все мирское. Боюсь, они не навели справок о молодом человеке, прежде чем согласились на помолвку.

Так она говорила жене нынешнего смотрителя Хайремской богадельни, даме, многим ей обязанной и оттого всегда внимательной к ее словам.

– Однако я надеюсь, что это неправда, – сказала миссис Куиверфул, которая, несмотря на все благодеяния миссис Прауди, имела причины желать семейству Грантли добра.

– И я надеюсь, – ответила миссис Прауди с ноткой раздражения, – но боюсь, что сомнений нет. И, скажу без обиняков, этого следовало ждать. Хочется верить, что для нас это станет уроком, примером, милостивым Господним вразумлением. И, пожалуйста, миссис Куиверфул, передайте от меня мужу, чтобы он коснулся этой темы в утренней и вечерней воскресных беседах со своими подопечными и напомнил, как сильно мы заблуждаемся, уповая на мирские блага.

Мистер Куиверфул, ценя свою мирную жизнь в Барчестере, до определенной степени подчинился этой просьбе, но не стал предостерегать слушателей, престарелых насельников богадельни, от честолюбивых брачных устремлений.

В этом случае, как и в других подобных, слух разнесся по капитулу раньше, чем достиг ушей архидьякона и его жены. Настоятель слышал и не поверил, как и настоятельская жена, во всяком случае поначалу; все, обычно принимающие сторону Грантли в епархиальных войнах, высмеивали этот слух и говорили, что архидьякон и миссис Грантли сами позаботятся о своих делах. Однако вода камень точит, и наконец все согласились, что опасения небеспочвенны, – все, кроме обитателей Пламстеда.

– Я совершенно уверена, что за этим ничего нет, – шепнула сестре миссис Эйрбин, – но подумала и решила все-таки тебе сказать. А теперь думаю, что не стоило.

– Ты совершенно правильно поступила, милая Элинор, – ответила миссис Грантли, – и я очень тебе признательна. Но тут все понятно. Разумеется, слух, как и все христианские благословения, исходит из епископского дворца.

На этом разговор между сестрами и закончился.

Однако на следующее утро миссис Грантли доставили письмо с литтлбатским штемпелем. Оно гласило:

Мадам!

Пишущему стало известно, что лорд Дубелло обсуждал с некоторыми друзьями, как избежать предстоящего брака. Посему считаю моим христианским долгом Вас известить.

По случайности в Пламстеде знали, что в Литтлбате живет ближайшая подруга и наперсница будущей миссис Тиклер, а к тому же будущая миссис Тиклер имела неосторожность прислать Гризельде самые искренние поздравления по случаю ее помолвки.

– Это не настоящий ее почерк, – сказала миссис Грантли, показывая письмо мужу, – но можно не сомневаться, что письмо от нее. Это то новое христианство, которое исповедуют во дворце.

Однако на архидьякона слухи все же произвели некое действие. Он недавно узнал про леди Джулию Макмулл и не был уверен, что будущий зять в той истории вел себя безупречно. К тому же лорд Дубелло давно не подавал о себе вестей. Сразу по возвращении Гризельды в Пламстед он отправил ей в подарок великолепные изумруды, которые, впрочем, были прямиком от ювелира и, вероятно, и даже почти наверняка, заказаны его порученцем. С тех пор он не приезжал и не писал. Гризельда как будто вовсе не огорчалась таким невниманием и с усердием продолжала свои труды.

– Он не обещал мне писать, и потому я этого не жду, – сказала она матери.

Однако архидьякон был не так спокоен.

– Приглядывайте за Дубелло, – шепнул ему приятель в клубе.

О да! Архидьякон был не из тех, кто снесет такого рода обиду. Несмотря на духовный сан, он, как никто, умел биться за себя.

– Нет ли и впрямь оснований для беспокойства? – спросил он жену. – Может, мне стоит съездить в Лондон?

Однако миссис Грантли приписывала все дворцу. Что могло быть естественнее, учитывая помолвку Оливии с мистером Тиклером? Она считала, что архидьякону не следует предпринимать никаких шагов.

Двумя днями позже миссис Прауди при встрече с миссис Эйрбин публично выразила ей сочувствие в связи с разрывом помолвки; вполне публично, поскольку с миссис Прауди была будущая миссис Тиклер, а с миссис Эйрбин – ее золовка Мэри Болд.

– Не сомневаюсь, это тяжелый удар для миссис Грантли, очень тяжелый, – сказала миссис Прауди, – и от всего сердца ей соболезную. Но, миссис Эйрбин, такие уроки посылаются нам для спасения души.

– Конечно, – ответила миссис Эйрбин, – хотя что касается конкретного урока, я сомневаюсь…

– Ах-ха! Боюсь, сомневаться уже не приходится. Вы, конечно, знаете, что лорд Дубелло уехал на континент.

Миссис Эйрбин вынуждена была сознаться, что впервые об этом слышит.

– Отплыл в Булонь четыре дня назад, – сообщила миссис Тиклер, которая, видимо, была очень хорошо обо всем этом осведомлена. – Мне так жаль бедняжку Гризельду. Я слышала, у нее все готово к свадьбе. Ужасное разочарование.

– Но почему лорд Дубелло не может вернуться с континента? – очень тихо спросила мисс Болд.

– И впрямь, почему? Очень надеюсь, что он вернется, – сказала миссис Прауди. – Без сомнения, когда-нибудь это произойдет. Однако если он и впрямь таков, как о нем говорят, то для Гризельды будет лучше, если брак расстроится. В конце концов, мисс Эйрбин, что все мирское? прах у нас под ногами, пепел на зубах, трава, которую бросят в печь, суета и томление духа!

Довольная таким разнообразием христианских метафор, миссис Прауди зашагала дальше, по-прежнему бормоча что-то про червей и мух, к которым она относила людей, а особенно таких людей, как Дубелло и Грантли.

Дело зашло так далеко, что миссис Эйрбин сочла себя обязанной поехать к сестре. В Пламстеде посовещались и решили, что архидьякон официально посетит дворец и попросит опровергнуть слухи. Он явился туда на следующее утро; его провели в кабинет, где был и сам епископ, и миссис Прауди. Епископ учтиво поднялся навстречу гостю и радушно заулыбался, словно из всего барчестерского духовенства доктор Грантли был ему особенно приятен. Однако миссис Прауди сидела с мрачной миной; она догадывалась, что столь ранний визит вызван необычным делом. Архидьякон редко наносил утренние визиты во дворец просто в знак вежливости. Сейчас он немедля перешел к своей цели.

– Я пришел, миссис Прауди, потому что хочу просить вас об одолжении, – начал он.

Миссис Прауди милостиво кивнула.

– Мне стало известно, что некоторые глупые люди в Барчестере говорят о моей дочери, – продолжал архидьякон, – и я хотел бы попросить миссис Прауди…

Почти любая женщина в таком случае смутилась бы и взяла свои слова назад, но только не миссис Прауди. Миссис Грантли попрекнула ее мистером Слоупом – здесь, в ее собственной гостиной, – и миссис Прауди намеревалась отомстить сполна. Миссис Грантли также высмеивала помолвку Оливии с мистером Тиклером, и ничто не мешало миссис Прауди обсуждать брак Гризельды с лордом Дубелло.

– К сожалению, о ней многие говорят, – ответила миссис Прауди, – но ее, бедняжку, винить не в чем. Такое может случиться с любой девушкой, хотя, с вашего позволения, доктор Грантли, немного осторожности…

– Я пришел по поводу распространяемого в Барчестере слуха, будто помолвка моей дочери с лордом Дубелло расторгнута, и…

– Все в Барчестере это знают, – вставила миссис Прауди.

– …и, – продолжал архидьякон, – хотел бы попросить, чтобы этот слух опровергли.

– Опровергли! Да он же уехал из страны.

– Куда бы он ни уехал, миссис Прауди, я прошу вас опровергнуть этот слух.

– В таком случае вам придется идти в каждый барчестерский дом.

– Вовсе нет, – ответил архидьякон. – И возможно, мне следует объяснить епископу, что сюда я пришел, потому что…

– Епископ ничего об этом не знает, – перебила миссис Прауди.

– Решительно ничего, – сказал епископ. – И я очень надеюсь, что у молодой особы все будет хорошо.

– …потому что вы сами совершенно определенно сказали так вчера миссис Эйрбин.

– Совершенно определенно! Конечно, я говорила совершенно определенно. Свечу не ставят под сосуд, доктор Грантли. А вы таким способом не заставите лорда Дубелло жениться на вашей дочери.

Это было вполне справедливо; он не мог даже заткнуть рот миссис Прауди. Архидьякон уже отчасти раскаивался в своей нынешней затее.

– Тем не менее, – сказал он, – я говорю вам, что слухи эти беспочвенны, и надеюсь, вы, со своей стороны, не будете их поддерживать. Полагаю, милорд, я не слишком многого прошу.

– Епископ ничего об этом не знает, – повторила миссис Прауди.

– Ровным счетом ничего, – подтвердил епископ.

– И должна возразить, что я верю тому, о чем слышала, – упорствовала миссис Прауди. – Не понимаю, как я могу что-либо опровергнуть. Я готова понять ваши чувства, доктор Грантли. В том, что касается мирских выгод, партия для вашей дочери была бы и впрямь блестящая. Не удивляюсь, что вы горюете о разрыве помолвки, но верю, что эта печаль еще обернется благом для вас и для мисс Гризельды. Мирские разочарования – бесценный бальзам, и надеюсь, вы примете их именно так.

Доктору Грантли, конечно, не следовало ехать во дворец. Его жена могла бы дать отпор миссис Прауди, но не он. С появления миссис Прауди в Барчестере у него было с ней две или три стычки, и всякий раз она одерживала верх. Все его визиты во дворец заканчивались тем, что он уходил в досаде, и этот не стал исключением. Доктор Грантли не мог заставить миссис Прауди опровергнуть пущенный ею слух и не мог унизиться до ответных шпилек в адрес ее дочери, как сделала бы его жена. Так что, разбитый наголову, он вынужден был откланяться.

А что хуже всего, вернувшись домой, он не мог отделаться от мысли, что слухи не вполне вздорны. Вдруг лорд Дубелло уехал на континент с намерением написать оттуда, что по каким-то причинам не может жениться на мисс Грантли? Такое в его кругах случалось. Не важно, сама ли миссис Тиклер была литтлбатским доброжелателем, или письмо написали по ее наущению; главное, миссис Прауди искренне верила в те слухи, которые так усердно распространяла. Говорят, что желание – отец мысли, но в самой мысли доктор Грантли себя разубедить не мог.

Миссис Грантли была не столь легковерна и в какой-то мере его успокоила, но в тот же вечер архидьякону пришло письмо, которое укрепило подозрения, зароненные миссис Прауди, и несколько поколебало веру его жены в лорда Дубелло. Письмо было от случайного знакомого, обычно ему не писавшего, и состояло по большей части из пустяков, ради которых упомянутый джентльмен не стал бы браться за перо. Однако в самом конце тот написал: «Конечно, вы знаете, что Дубелло уехал в Париж; я не слышал, назначена ли дата его возвращения».

– Так, значит, это правда, – проговорил архидьякон, стукнув кулаком по библиотечному столу; щеки его совершенно побелели.

– Такого не может быть, – ответила жена, но даже она затрепетала.

– Если это так, я притащу его из Франции за шиворот и опозорю перед домом его отца.

Говоря эти слова, архидьякон куда больше походил на разгневанного британского родителя, чем на священника англиканской церкви. Миссис Прауди нанесла ему поражение, но с мужчинами архидьякон сражаться умел – иногда без оглядки на свой сан.

– Если бы лорд Дубелло задумал такой шаг, он бы уже написал или поручил кому-нибудь из друзей нам написать, – сказала миссис Грантли. – Вполне возможно, что он хочет разорвать помолвку, но он бережет свою репутацию и сделал бы это пристойно.

Обсудив все, они решили, что дело серьезное и архидьякону надо сейчас же ехать в Лондон. Что лорд Дубелло во Франции, он не сомневался, но рассчитывал выяснить через лондонских знакомых, когда тот намерен вернуться. Если есть причина для опасений, он отправится за беглецом на континент, однако не станет делать этого без полной уверенности. Лорд Дубелло обещал приехать в Пламстед в августе, чтобы там и тогда повести Гризельду Грантли к алтарю; и, если он сдержит слово, никто не сможет упрекнуть его за поездку во Францию. Многие будущие женихи в таком случае, конечно, известили бы невесту, но, если лорд Дубелло не такой, как все, кто вправе его упрекать? Лорд Дубелло во многих других отношениях не похож на всех прочих, хотя бы уже тем, что он – старший сын маркиза Хартлтопа. Пусть Тиклер извещает о своем местопребывании каждую неделю; старшему сыну маркиза недосуг себя утруждать! Тем не менее архидьякон счел за лучшее поехать в Лондон.

– Сьюзен, – сказал он жене перед самым отъездом; оба они были сейчас далеко не в лучшем расположении духа, – думаю, тебе стоит предостеречь Гризельду.

– Ты настолько сомневаешься? – спросила миссис Грантли.

Однако даже она не посмела прямо ему возразить, настолько смутили ее последние известия!

– Думаю, стоит сказать осторожно, чтобы ее не напугать. Тогда, если случится худшее, это не станет для нее внезапным ударом.

– Меня это убьет, – проговорила миссис Грантли, – но, я думаю, она такой удар выдержит.

На следующее утро миссис Грантли взялась за порученное мужем дело. Долго и деликатно она подводила разговор к опасной теме и наконец намекнула на возможность – самую незначительную, – что их постигнет некоторое разочарование.

– Ты хочешь сказать, мама, что свадьба отменится?

– Я не хотела сказать, что так думаю. Боже упаси! Только что такое не вполне исключено. Я знаю, ты девушка разумная и сможешь это вынести. Папа уехал в Лондон и скоро нам напишет.

– Тогда, мама, я распоряжусь, чтобы белье пока дальше не метили.