Читатель уже знает, как в последний месяц обстояли дела между Тозерами, мистером Керлингом и Марком Робартсом. Мистер Форрест совершенно устранился от всякого участия, как и мистер Соуэрби. Мистер Керлинг беспрестанно писал к Робартсу и наконец через нарочного известил, что роковой день близок – насколько мистер Керлинг может из своего опыта угадать действия Тома Тозера, судебные исполнители будут во Фрамли на следующее утро.

– И что ты будешь делать, Марк? – сквозь слезы проговорила Фанни, дочитав письмо, которое отдал ей муж.

– Ничего. Что я могу сделать? Пусть приходят.

– Завтра приезжает лорд Лофтон. Ты с ним не поговоришь?

– Нет. Это все равно что попросить у него денег.

– А почему не попросить у него в долг, милый? Уж конечно, для лорда Лофтона это не слишком большие деньги.

– Не могу. Вспомни о Люси, о том, что между ними. К тому же я еще раньше говорил с Лофтоном про Соуэрби и его денежные дела. Он считает меня виновным и сам мне это сказал; у нас вышел довольно резкий разговор. Он согласится дать мне деньги, если я попрошу, но сделает это в такой форме, что я не смогу их взять.

Больше сказать было нечего. Миссис Робартс, будь ее воля, тотчас побежала бы к леди Лофтон, но муж не желал об этом и слышать. Он так же не хотел обращаться к леди Лофтон, как и к ее сыну. Между ним и леди Лофтон наметилась размолвка; в таких обстоятельствах просить о денежной помощи совершенно невозможно. У Фанни, впрочем, было предчувствие, что избавление придет со стороны Лофтонов или не придет вообще, и она бы, уж конечно, сообщила обо всем в усадьбу.

На следующее утро они позавтракали в обычный час, однако настроение у них было самое печальное. Горничная Фанни, служившая ей еще до замужества, рассказала, что слухи о происходящем достигли кухни. Стаббс, конюх, был вчера в Барчестере, и, по его словам (так сказала Мэри), все в городе только об этом и говорили.

– Не слушай никого, Мэри, – сказала миссис Робартс, а Мэри ответила:

– Да-да, мэм, конечно.

В эти дни миссис Робартс все время была в хлопотах; у нее на руках оказались шестеро детей, из которых четырех привезли почти без вещей. Сразу после завтрака она, как всегда, взялась за дело, однако двигалась по дому очень медленно, почти не могла отдавать распоряжения слугам и очень грустным голосом отвечала детям, которые вертелись вокруг нее, пытаясь понять, что случилось. Муж ее ушел в кабинет, но даже не пытался себя занять. Он сунул руки в карманы и, прислонившись к камину, невидящим взглядом уставился на стол. О том, чтобы сесть за работу, не было и речи. Только вспомнить, чем обычно занимается священник у себя в кабинете, и подумать, мог ли он приступить к такому занятию! Какой вышла бы проповедь, сочиненная в подобные минуты, с каким чувством он выписывал бы доводы из священных томов? В этом смысле ему было хуже, чем жене: ее мысли были отчасти заняты другим, а он стоял неподвижно, глядя в никуда и думая, что скажут о нем люди.

На его счастье, неопределенность длилась недолго. Примерно через полчаса после завтрака в кабинет постучал лакей – тот самый, которого он в начале неприятностей собирался уволить, но оставил из-за барчестерской пребенды.

– Прошу прощенья, ваше преподобие, но там пришли двое, – сказал лакей.

Двое! Марк прекрасно знал, кто эти люди, и все равно не мог принять известие об их приходе как нечто естественное.

– Кто они, Джон? – спросил он не потому, что хотел получить ответ, а потому, что не мог не спросить.

– Боюсь, что это бейлифы, сэр.

– Хорошо, Джон. Конечно, они могут делать здесь все, что им угодно.

Слуга вышел, а Марк остался стоять в точности как прежде. Так прошло минут десять, но время тянулось очень медленно. Когда часы пробили двенадцать, он удивился, что день еще не близится к концу. Затем в дверь снова постучали – он сразу узнал этот стук, – и в комнату тихо вошла жена. Прежде чем заговорить, она взяла его под руку.

– Марк, – сказала она, – эти люди здесь. Они во дворе.

– Знаю, – хрипло ответил он.

– Не лучше ли тебе к ним выйти, дорогой?

– Выйти к ним? Нет, я не выйду. Какая от этого польза? Да они скоро сами сюда придут.

– Кухарка сказала, они составляют опись. Сейчас они в конюшне.

– Пусть делают что хотят. Я ничем им помочь не могу.

– Марк, – сказала она, – эти люди здесь.

– Кухарка говорит, если их угостить и налить им пива и если никто не станет ничего уносить, они будут вполне вежливы.

– Вежливы! Как будто от этого что-то зависит! Пусть едят и пьют, сколько хватит еды. Вряд ли мясник пришлет тебе еще мяса.

– Но, Марк, мы ничего мяснику не задолжали, кроме обычного счета за неделю.

– Что ж, увидишь.

– Марк, не смотри на меня так. Не отворачивайся от меня. Что нас утешит, если мы не будем сейчас держаться друг за друга?

– Утешит! Да Бог с тобой! Я удивляюсь, Фанни, что тебе не противно быть в одной комнате со мной.

– Марк, дорогой Марк, мой милый, бесценный муж! Кто будет с тобой всегда, как не я? Не отворачивайся от меня. Ничто не может нас разделить.

И она, прижавшись к нему, обвила руками его шею.

То было ужасное для Марка утро, и каждое событие врезалось ему в память до конца дней. Он так кичился своим положением, так гордо держал голову, каким-то образом исхитрился поставить себя выше окрестных священников. Из-за этого-то он сблизился с видными людьми, попал в Гатерумский замок, добыл себе барчестерскую пребенду. Как теперь он посмеет глядеть другим в лицо? Что скажут Грантли и Эйрбины? Как презрительно усмехнется епископ, как миссис Прауди с дочерями будут обсуждать его у себя дома! Как посмотрит на него Кроули – Кроули, который однажды уже его пристыдил? Марку представилось суровое лицо хогглстокского священника. Кроули с его полунагими детьми, изнуренной женой, сам полуголодный, не опустился до того, чтобы бейлифы описывали его мебель. А его собственный младший священник, Джонс, с которым он держался покровительственно, словно с низшим, – как он будет смотреть в глаза Джонсу, готовясь вместе совершать воскресное богослужение?

Жена по-прежнему стояла рядом, заглядывая ему в лицо, и Марк, думая о ее страданиях, не мог удержать сердце от ненависти к Соуэрби, причинившему ему столько зла. Именно ложь и бесчестность Соуэрби навлекли на них это чудовищное несчастье.

– Если есть на земле справедливость, он еще за все поплатится, – сказал наконец Марк, не обращаясь собственно к жене, а просто давая волю чувству.

– Не желай ему зла, Марк, у него свои горести, будь уверен.

– Горести! Нет, он нечувствителен к таким страданиям. Он настолько привык к бесчестью, что для него оно просто забава. Если есть на небесах кара за ложь…

– О Марк, не проклинай его!

– Как мне его не проклинать, когда я вижу, во что он тебя вверг?

– «Мне отмщение, говорит Господь», – ответила молодая жена не строгим проповедническим тоном, как бы в укор, а ласковым шепотом на ухо. – Предоставь это Ему, Марк, а что до нас, будем молиться, чтобы Он смягчил сердце – и тому, из-за кого мы страдаем, и нам самим.

Отвечать Марку не пришлось, потому что в дверь снова постучали. Заглянула кухарка с посланием от стражей закона. И не потому, что такая работа входит в обязанности кухарки; сходить к хозяину мог лакей или горничная миссис Робартс. Но когда в доме все вверх дном, у слуг тоже начинается неразбериха. Обычно ничто не заставит дворецкого войти в конюшню, а горничную – взяться за сковороду. Но в теперешнем волнении, когда судебные приставы описывали имущество, каждый готов был делать что угодно – что угодно, кроме собственной работы. Садовник приглядывал за детками, нянька прибирала комнаты к приходу бейлифов, кучер ушел на кухню готовить им угощение, а кухарка ходила с письменным прибором, исполняя все указания этих важных господ. В том, что касается слуг, трудно сказать, не стало ли для них явление бейлифов своего рода развлечением.

– Если позволите, мэм, – сказала кухарка Джемайма, – они спрашивают, с какой комнаты вам угодно, чтобы они начали нимитарную опись. Они, мэм, не хотят тревожить ни вас, ни хозяина больше, чем надобно. Для своего ремесла они очень вежливые, очень вежливые, мэм.

– Полагаю, они могут начать с гостиной, – тихо и грустно проговорила миссис Робартс.

Все добрые женщины гордятся своими гостиными, и Фанни очень гордилась своей. Комната была обставлена во времена достатка, сразу после свадьбы, и все там было красиво, добротно и дорого ее сердцу. О дамы, в чьих гостиных все красиво, добротно и дорого вашему сердцу, вообразите, что двое бейлифов с пером и чернильницей роются там, составляя каталог к аукциону, и не из-за вашей расточительности. Здесь были подарки от леди Лофтон, леди Мередит и других друзей, и Фанни подумалось, что их, наверное, можно было бы спасти от осквернения, однако она промолчала, боясь еще больше опечалить Марка.

– И столовой, – добавила Джемайма почти в упоении.

– Да, если им будет удобно.

– И хозяйского кабинета. Или спален, если вы с хозяином еще будете здесь.

– Как они захотят. Это совершенно не важно, – сказала миссис Робартс.

Однако в следующие несколько дней Джемайма определенно не была ее любимицей.

Только кухарка вышла из кабинета, как на дорожке под окном раздались быстрые шаги, и тут же открылась парадная дверь.

– Где твой хозяин? – произнес знакомый голос лорда Лофтона, а через полминуты тот и сам был в кабинете. – Марк, друг мой, что такое? – бодро произнес он. – Ты разве не знал, что я здесь? Приехал вчера вечером, только вчера утром сошел с корабля из Гамбурга. Добрый день, миссис Робартс. Ужасно досадная история, а?

В первую минуту Робартс даже не знал, как заговорить со старым приятелем. Позорность нынешнего положения совершенно лишила его слов, тем более что в силах лорда Лофтона было его спасти. Ни разу еще во взрослой жизни Робартс не занимал денег, к тому же помнил их с молодым лордом разговор о деньгах, в котором друг был к нему несправедлив.

– Мистер Соуэрби его обманул, – сказала миссис Робартс, утирая слезы.

До сих пор она и слова не сказала о мистере Соуэрби, однако сейчас надо было вступиться за мужа.

– Не сомневаюсь. Он обманул всех, кто когда-либо ему доверился. Я ведь тебя насчет него предупреждал. Но, Марк, как ты до такого довел? Разве Форрест не мог тебя выручить?

– Мистер Форрест требовал выписать еще векселя, а Марк не согласился, – рыдая, выговорила миссис Робартс.

– Векселя – как пьянство, – ответил благоразумный молодой лорд. – Раз начав, очень трудно остановиться. Это правда, Марк, что у тебя сейчас бейлифы?

– Да, они в соседней комнате.

– Составляют опись вещей, – добавила миссис Робартс.

– Ну, это уж точно надо прекратить, – сказал его милость.

Он двинулся в соседнюю комнату, миссис Робартс – за ним. Марк остался в кабинете.

– Почему вы не послали кого-нибудь к моей матушке? – шепотом спросил лорд, когда они остановились в коридоре.

– Марк не разрешил.

– Но вы сами могли к ней обратиться! Или написать мне, учитывая нашу дружбу!

Миссис Робартс не могла объяснить, что это исключали его отношения с Люси, однако чувствовала, что причина именно в них.

– Вот что, любезные, нехорошее дело вы тут затеяли, – сказал Лофтон, входя в комнату.

Кухарка низко присела, а бейлифы, знающие молодого лорда, почтительно его приветствовали.

– Будьте добры сейчас же прекратить. Давайте пройдем в кухню или во двор. Не нравится мне, что вы тут в своих больших башмаках толчетесь среди мебели, да еще с чернилами и пером.

– Мы ничего не портим, милорд, с позволения вашей милости, – сказала кухарка Джемайма.

– Мы просто исполняем служебный долг, – добавил один из бейлифов.

– Потому как мы присягу давали, милорд, – подхватил другой.

– Мы сами не рады беспокоить господ, да что тут попишешь? Мы люди подневольные, – сказал первый.

– Потому как мы присягу давали, – повторил его товарищ.

Однако, несмотря на присягу и суровый служебный долг, оба мгновенно послушались пэра. В Англии еще чтут лордов.

– А теперь уходите, чтобы миссис Робартс могла войти в свою гостиную.

– С позволения вашей милости, что нам делать? К кому обратиться?

Чтобы совершенно их удовлетворить, одного титула оказалось мало; потребовались также перо и бумага. Однако с помощью пера и бумаги лорд Лофтон их удовлетворил – настолько, что они согласились уйти в комнату Стаббса, бывший карантинный госпиталь, куда им обещали принести еду и пиво, и там ждать приказа оставить территорию, каковой, усилиями его милости, должен был прийти уже на следующий день. Все это означало, что лорд Лофтон полностью взял на себя долги мистера Робартса.

Затем он вернулся в кабинет, где Марк стоял на том же месте и почти в том же положении, которое занял сразу после завтрака. Миссис Робартс не вернулась, но пошла наверх отменить некоторые распоряжения, отданные для подготовки детской к приходу филистимлян.

– Марк, – сказал лорд Лофтон, – не изводись ты так. Они бросили составлять опись и завтра уйдут.

– А как же… деньги? – проговорил несчастный священник.

– Не думай об этом сейчас. Мы сделаем так, что в конечном счете все заплатишь ты и никто другой. Но надеюсь, тебе приятно знать, что ты и твоя жена можете спокойно оставаться в своей гостиной.

– Но, Лофтон, я не могу позволить тебе – после всего, что было и есть…

– Друг мой, я все знаю и сейчас к этому перейду. Ты обратился к Керлингу, и он все уладит. Даю тебе слово, Марк, ты заплатишь по векселю, однако на сегодняшний чрезвычайный случай деньги лежат у моего банкира.

– Но, Лофтон…

– А по справедливости я бы должен по тому векселю отвечать ровно как и ты. Это я втянул тебя в историю с Соуэрби и знаю, как несправедливо говорил с тобой в Лондоне. Но, по правде сказать, я был почти не в себе из-за обмана Соуэрби. Не сомневаюсь, что он проделал все то же самое и с тобой.

– Он меня разорил, – сказал Робартс.

– Нет, до этого не дошло, хотя не благодаря ему; он бы, конечно, не остановился перед тем, чтобы тебя разорить. Дело в том, Марк, что ни ты, ни я не можем постичь глубины его коварства. Он всегда ищет денег; думаю, так было во все часы нашей приятельской близости – когда сидит с тобой за вином или скачет рядом по полю, он все равно думает, как за твой счет выпутаться из денежных затруднений. Он так долго этим занимался, что начал черпать удовольствие в обмане, и до того в этом преуспел, что, встреться мы с ним завтра, он бы снова обвел нас вокруг пальца. Его надо всемерно избегать; я, по крайней мере, это усвоил.

Лорд Лофтон в своей оценке был чрезмерно суров к бедному Соуэрби, как мы все бываем чрезмерно суровы к людям непорядочным. Что мистер Соуэрби был непорядочен, оспаривать не буду. Непорядочно лгать, а он лгал всем и каждому. Непорядочно давать обещания, заранее зная, что не сможешь их выполнить, а мистер Соуэрби давал их направо и налево. Непорядочно жить за чужой счет, а у мистера Соуэрби это вошло в привычку. Непорядочно, по крайней мере на мой взгляд, по своей воле связываться с негодяями, а мистер Соуэрби имел с ними дело постоянно. Не знаю даже, не случалось ли ему порой преступать границы порядочности еще более ощутимым образом. Хоть я питаю к нему некоторую симпатию, зная, что в его сердце сохранились лучшие чувства, я не могу отрицать все перечисленное. И все же лорд Лофтон был чрезмерно суров в своих обвинениях. Мистер Соуэрби еще мог бы раскаяться, найдись для него locus penitentiæ[13]. Он горько скорбел о своих скверных поступках и прекрасно знал, в чем отступил от звания джентльмена. Дошел ли он до полной неисправимости, или locus penitentiæ был еще для него возможен – это всецело между ним и высшею силой.

– Мне некого винить, кроме себя, – ответил Марк все тем же убитым тоном, по-прежнему избегая смотреть другу в лицо.

Долг будет уплачен, бейлифы уйдут, но это не вернет ему доброе имя. Все вокруг – все священники в епархии, все приставы, в чьем ведении находится фрамлейский викариат, – будут знать, что произошло, и он уже никогда не сможет ходить с высоко поднятой головой.

– Друг мой, если мы все будем терзаться из-за подобных пустяков… – сказал лорд Лофтон, ласково кладя руку ему на плечо.

– Но не все мы священники. – И Марк отвернулся к окну, чтобы друг не увидел его слез.

Несколько мгновений оба молчали, потом лорд Лофтон заговорил снова:

– Марк, дорогой мой!

– Да? – ответил Марк, по-прежнему отвернувшись к окну.

– Помни одно: помогая тебе выпутаться из этой неприятности, что на самом деле не составляет мне ни малейшего труда, я действую не только на правах старого друга. Я смотрю на тебя как на моего шурина.

Марк медленно повернулся, не пряча слез на щеках.

– Ты хочешь сказать, произошло что-то еще?

– Я намерен жениться на твоей сестре; она через тебя сказала, что любит меня, и я не потерплю никаких глупых препятствий. Если мы с ней оба согласны, никто не вправе становиться между нами и, клянусь небом, не встанет. Я ничего не хочу делать втайне, потому говорю тебе сейчас то же, что уже сказал ее милости.

– Но что она говорит?

– Ничего. Однако так продолжаться не может. Мы с матушкой не сможем жить вместе, если она мне будет в этом перечить. Я не еду в Хогглсток, чтобы не напугать твою сестру, но прошу тебя передать ей то, что сказал сейчас, как мои ей слова. Иначе она будет думать, будто я ее забыл.

– Она не станет так думать.

– Вот пусть и не думает. До свидания, старина. Между тобой и ее милостью я все улажу.

И он ушел договариваться о выплате денег.

– Матушка, – сказал он леди Лофтон в тот вечер, – не пеняй Робартсу из-за бейлифов. Тут моей вины больше, чем его.

До сих пор между леди Лофтон и ее сыном не было сказано ни слова об этом деле. Она слышала об ужасных событиях и слышала также, что лорд Лофтон тотчас ушел в викариат, поэтому уже никак не могла вмешаться в происходящее. Что необходимая сумма будет уплачена, леди Лофтон знала, однако это не могло смыть страшный позор, связанный с описью имущества в доме священника. К тому же то был ее священник, которого она сама выбрала, сама назначила во Фрамли, женила и осыпала благодеяниями! Леди Лофтон с горечью думала, что лучше б ей никогда не слышать фамилию Робартса. Впрочем, она без колебаний смягчила бы несчастье деньгами, будь это необходимо и возможно. Однако как могла она вмешаться между Робартсами и сыном, особенно памятуя о чувствах лорда Лофтона к Люси?

– Твоей вины, Людвиг?

– Да, матушка. Это я познакомил его с мистером Соуэрби и, сказать по правде, думаю, Марк не сблизился бы с этим человеком, не дай я ему некоего поручения насчет моих и Соуэрби счетов. Счеты эти теперь покончены – благодаря тебе.

– Если не другие чувства, то хотя бы сан мистера Робартса должен был уберечь его от таких неприятностей.

– В любом случае, матушка, ради меня не поминай ему эту историю.

– О, я ничего ему не скажу.

– Лучше бы сказать что-нибудь ей, иначе это покажется странным, и даже ему я бы на твоем месте сказал слово-другое – что-нибудь доброе, как ты умеешь. Так ему будет легче, чем если ты будешь молчать совсем.

Леди Лофтон ничего не ответила, но позже вечером подошла к сыну и провела рукой по его лбу, поправляя длинные шелковистые волосы, как всегда делала в минуты особой нежности.

– Людвиг, – сказала она, – добрее тебя в целом свете никого нет. Я с мистером Робартсом поступлю точно так, как ты хочешь.

И больше они на эту тему не говорили.