Следующий месяц не принес нашим друзьям во Фрамли никакого облегчения, но и окончательная развязка, которой они со страхом ждали каждый день, так и не наступила. Мистеру Робартсу приходили письма от разных лиц, действующих на стороне Тозера; все эти письма мистер Робартс пересылал в Барчестер мистеру Керлингу. Авторы некоторых умоляли о деньгах и рассказывали, как несчастная вдова ссудила все свои сбережения, полагаясь на подпись мистера Робартса, и теперь голодает на чердаке с тремя детьми, потому что он не хочет вернуть долг. Однако по большей части в письмах были угрозы: два дня на уплату, а затем слуги закона возьмутся за дело; потом добавляли еще день отсрочки, но по его истечении будут приняты законные меры. Как уже сказано, письма эти пересылались мистеру Керлингу, который не обращал на них внимания по отдельности, но по-прежнему старался отвратить беду. Второй вексель мистер Робартс погасить готов – так предлагал мистер Керлинг – двумя выплатами по двести пятьдесят фунтов, через два месяца и через четыре. Если тозеровскую сторону это устраивает, хорошо; если нет, пусть тозеровская сторона сама берет, сколько сможет, через слуг закона. Тозеровская сторона на такие условия не согласилась, и все осталось по-прежнему. Меж тем розы на щеках миссис Робартс вяли день от дня, что в данных обстоятельствах нисколько не удивительно.

Все это время Люси жила в Хогглстоке и распоряжалась там полновластно. Бедная миссис Кроули долго была на пороге смерти; несколько дней она бредила, в следующие дни лежала обессиленная и почти без сознания, но наконец худшее миновало, и мистеру Кроули сообщили, что, насколько человеку возможно судить, дети его не осиротеют, а он не станет вдовцом. За все эти недели Люси ни разу не побывала дома и не виделась ни с кем из обитателей Фрамли. «Зачем ради такого пустяка подвергать вас опасности заразиться?» – убеждала она в письмах, которые в викариате тщательно окуривали, прежде чем распечатать. Так что она оставалась в Хогглстоке, а младшие Кроули, которых теперь перевели в детскую, – во Фрамли. Их оставили во Фрамли, хотя и ждали каждый день, что кроватки, на которых они спят, заберут в уплату долгов мистера Соуэрби.

Люси, как я сказал, сделалась в Хогглстоке полной хозяйкой и совершенно подчинила себе мистера Кроули. Она доставала привезенное из Фрамли варенье, бульон, фрукты и даже масло на стол прямо перед ним, а мистер Кроули даже не протестовал. Нельзя сказать, что он сам запросто этим угощался, однако пил чай, который ему наливали, хотя сливки в чае были из Фрамли, да и сама бохия, пусть мистер Кроули того не ведал, – из фрамлейских запасов. По правде сказать, он полностью смирился перед захватчицей и лишь развел руками, застав ее за пришиванием пуговиц к его рубашкам – пришиванием пуговиц и, возможно, другой мелкой починкой, которая была им далеко не лишней.

В эти дни он почти ее не благодарил. Долгими вечерами они довольно часто вели пространные разговоры, однако в них мистер Кроули редко касался нынешних обстоятельств. Говорил он главным образом о религии, не поучая Люси, а развивая свои мысли о том, какой должна быть жизнь христианина и особенно служителя церкви.

– Но хотя я понимаю это все, мисс Робартс, – говорил он, – никто не оступался чаще меня. Я отринул дьявола и все дела его, но лишь на словах. Как распять в себе ветхого Адама, если не повергнуться в прах и не признать, что вся твоя сила слабее воды?

Подобные речи Люси выслушивала терпеливо, утешая его теми словами, какие находила в своем богословии, но по окончании разговора вновь брала власть в свои руки и заставляла его беспрекословно подчиняться всем ее хозяйственным распоряжениям.

В конце месяца вернулся лорд Лофтон. Его приезд стал полной неожиданностью, хотя, как заметил сам лорд Лофтон на высказанное его матушкой удивление, он вернулся точно в обещанное время.

– Незачем говорить, Людвиг, как я рада тебя видеть, – проговорила она, глядя ему в лицо и беря его за руку, – тем более что не ждала тебя так скоро.

В первый вечер он ничего не сказал матери про Люси, хотя разговор и зашел о семействе Робартсов.

– Боюсь, мистер Робартс влез в долги, – озабоченно заметила леди Лофтон. – До меня дошли самые неприятные слухи. Я пока еще ничего никому не говорила – даже Фанни, но вижу по ее лицу и слышу по голосу, что она очень страдает.

– Я все об этом знаю, – ответил лорд Лофтон.

– Неужели, Людвиг?

– Да; это все из-за моего дражайшего друга Соуэрби из Чолдикотса. Робартс подписал для Соуэрби вексель, он сам мне рассказал.

– Зачем было вообще ехать в Чолдикотс? Зачем связываться с такими людьми? Я не знаю, как мне его простить.

– Не забывай, матушка, что с этим Соуэрби он познакомился через меня.

– Не понимаю, как его это извиняет. Он что, должен обязательно знаться со всеми твоими приятелями? Разумно считать, что ты по своему положению встречаешься со многими людьми, с которыми ему как приходскому священнику не следует иметь ничего общего. Он не желает этого понять и должен усвоить. Чего ради он поехал в Гатерумский замок?

– Через это он получил барчестерскую пребенду.

– Лучше б он ее не получил, и Фанни хватило ума это понять. Зачем ему два дома? Пребенды для людей пожилых, которые их заслужили и нуждаются в отдыхе на склоне лет. Я всей душой жалею, что он ее принял.

– Мало кто откажется от шестисот фунтов в год, – заметил Лофтон, вставая и выходя из комнаты.

* * *

– Если Марк и впрямь серьезно запутался, – сказал он в тот же вечер несколько позже, – мы должны его выручить.

– Ты хочешь сказать, заплатить его долги?

– Да. У него нет других долгов, помимо векселей, которые он подписал для Соуэрби.

– И сколько это, Людвиг?

– Думаю, около тысячи фунтов. Деньги я найду, матушка, только не смогу расплатиться с тобой так скоро, как хотел.

Тут его мать обняла сына и сказала, что никогда ему не простит, если он еще хоть раз вспомнит про ее маленький подарок.

Имя Люси впервые прозвучало на следующее утро, когда они вместе завтракали. Лорд Лофтон собирался повести атаку с утра пораньше, до того как пойдет в дом священника, однако так получилось, что мисс Робартс упомянули безотносительно его к ней чувств. Речь зашла о болезни миссис Кроули, и леди Лофтон объяснила, как младшие Кроули оказались в викариате.

– Должна сказать, что Фанни повела себя наилучшим образом. Впрочем, я ничего другого от нее и не ждала. И… – добавила она немного смущенно, – то же самое можно сказать о мисс Робартс. Мисс Робартс осталась в Хогглстоке и все это время ухаживала за миссис Кроули.

– Осталась в Хогглстоке! В доме, где зараза! – воскликнул его милость.

– Да, – ответила леди Лофтон.

– И сейчас она тоже там?

– Да, я не слышала, чтобы она пока собиралась оттуда уехать.

– Тогда я должен сказать, что это стыд и позор!

– Людвиг, она сама вызвалась.

– О да, понимаю. Но почему надо было приносить ее в жертву? У нас в стране что, нет наемных сиделок, чтобы она должна была туда ехать и месяц сидеть с тифозной больной? Это несправедливо и жестоко.

– Несправедливо, Людвиг? Не знаю про справедливость, но это великое христианское милосердие. Миссис Кроули, вероятно, обязана мисс Робартс жизнью.

– Она заболела? Она больна? Я требую сказать мне, больна ли она. Я сам поеду в Хогглсток сразу после завтрака.

На это леди Лофтон ничего не ответила. Она не могла запретить сыну ехать в Хогглсток, но про себя подумала, что лучше бы ему этого не делать. Лорд Лофтон точно так же мог подхватить заразу, да и спальня больной миссис Кроули – самое неподходящее место для встречи влюбленных. Леди Лофтон чувствовала, что судьба обошлась с ней очень жестоко. Разумеется, она хотела, насколько позволяет справедливость, развенчать завышенное мнение сына о достоинствах и красоте мисс Робартс, но, увы, вынуждена была расхваливать ту на все лады. Леди Лофтон была женщина правдивая и даже ради столь важной для себя цели не могла схитрить и промолчать; и все равно ей было трудно смириться с необходимостью превозносить Люси.

После завтрака леди Лофтон поднялась со стула, но осталась в комнате, не выказывая намерения уйти. Обычно в это время она спрашивала сына, куда тот собирается, но сейчас не смела задать этот вопрос. Разве он не сказал, куда поедет, всего несколько минуту назад?

– Надеюсь, я увижу тебя за ланчем? – спросила она наконец.

– За ланчем? Не знаю. Послушай, матушка. Что мне сказать мисс Робартс, когда я ее увижу? – И, учиняя матери этот допрос, он прислонился спиной к камину.

– Что тебе сказать ей, Людвиг?

– Да, что мне ей сказать – от тебя? Могу ли я передать, что ты примешь ее как невестку?

– Людвиг, я все объяснила самой мисс Робартс.

– Что «все»?

– Что, по моему мнению, этот брак не принес бы вам обоим счастья.

– А почему ты ей так сказала? Почему ты выносишь за меня такие суждения, будто я малое дитя? Матушка, ты должна взять свои слова обратно.

Говоря, лорд Лофтон смотрел матери прямо в лицо с таким видом, будто не просит, а приказывает. Она стояла подле, держась рукой за стол, и как будто робела встретить его взгляд. Леди Лофтон на всем свете боялась только одного – сыновнего неудовольствия. Солнце ее земного небосвода светило на нее через воздух, которым было существование Людвига. Если бы ей пришлось с ним рассориться, как иные дамы ссорились с сыновьями, жизнь ее была бы кончена. Лишь при крайней необходимости она бы на такое решилась. Как некоторые люди решают, что при определенных обстоятельствах покончат с собой, так и она знала, что при определенных обстоятельствах должна будет с ним разорвать. Она не могла поступить против совести даже ради сына. Пусть даже все ее счастье будет разрушено, она должна это вынести и терпеливо ждать, когда Господь заберет ее из скорбного мира. Как ни дорожила она солнечным светом, цена, которую за него требуют, могла оказаться непомерной.

– Матушка, я уже говорил, что мой выбор сделан, и просил тебя дать согласие. У тебя было время все обдумать, и теперь я вновь пришел за ответом. Я доподлинно знаю, что препятствий к браку не будет, если ты радушно протянешь ей руку.

Решение было совершенно в руках леди Лофтон. Да, она любила повелевать, но сейчас всеми силами души желала бы избавиться от этой власти. Женись Людвиг без спросу, введи он Люси в дом как свою жену, леди Лофтон, безусловно, его простила бы и при всем недовольстве со временем приняла невестку. Однако слово было за ней. Если Людвиг женится неудачно, это будет ее вина. Как выразить согласие с тем, что она считает недолжным?

– Ты что-нибудь против нее знаешь? Какую-нибудь причину, по которой она не может стать моей женой?

– Если ты имеешь в виду ее нравственность, то, конечно, нет, – ответила леди Лофтон. – Однако я могла бы сказать то же самое о великом множестве девиц, которые совершенно не годятся тебе в жены.

– Да, некоторые из них вульгарны, другие сварливы, третьи безобразны, а у кого-то из них неподобающие родственники. Я бы понял, если бы ты не хотела такую невестку. Ничто из этого не относится к мисс Робартс. Ты не можешь сказать, будто она хоть в чем-то нехороша.

Однако она – дочь врача и сестра приходского священника, в ней всего пять футов два дюйма, и она такая смуглая! Решись леди Лофтон изложить свои возражения, список был бы именно таким, но она не смела сказать этого вслух.

– Она не обладает всеми качествами, необходимыми твоей жене, – таков был ее ответ.

– Ты хочешь сказать, у нее нет денег?

– Нет, не это. Я бы очень огорчилась, если бы ты думал в первую очередь о деньгах или вообще думал о них слишком много. Конечно, случись твоей невесте быть состоятельной, деньги не стали бы для тебя лишними, но пойми, Людвиг, я ни в коем случае не советую тебе руководствоваться такими соображениями. Дело не в том, что она бедна…

– Так в чем же? За завтраком ты превозносила ее до небес.

– Если бы мне пришлось вложить все мои возражения в одно слово, я бы сказала… – И тут леди Лофтон умолкла, не в силах смотреть в нахмуренное лицо сына.

– Что бы ты сказала? – почти грубо вопросил тот.

– Не сердись на меня, Людвиг. Я думаю только о твоем счастье. К чему еще мне стремиться? – И она, подойдя ближе, поцеловала сына.

– Но скажи мне, матушка, в чем твое возражение? Что за ужасное слово выражает все пороки бедной Люси и доказывает, что она будет негодной женой?

– Людвиг, я такого не говорила, и ты это прекрасно знаешь.

– Так что за слово, матушка?

Наконец леди Лофтон выговорила:

– Она… незначительная. Она чудесная девушка, но не подходит для того высокого положения, на которое ты хочешь ее вознести.

– Незначительная!

– Да, Людвиг, я так думаю.

– В таком случае ты просто ее не знаешь. Позволь сказать, что ты говоришь о девушке, с которой, по сути, незнакома. Из всех оскорбительных эпитетов, сколько их есть в нашем языке, этот применим к ней едва ли не меньше всего.

– Я не намеревалась ее оскорбить.

– Незначительная!

– Возможно, Людвиг, ты неправильно меня понял.

– Матушка, я знаю, что такое «незначительная».

– Думаю, что она не годится для того положения, которое твоя жена должна занимать в свете.

– Я тебя понял.

– Она не сделает чести твоему дому.

– Да, понимаю. Ты хочешь женить меня на какой-нибудь гарцующей амазонке, бело-розовой исполинше моды, которая одним своим видом запугивала бы мелких людишек.

– Ой, Людвиг, теперь ты надо мной смеешься.

– Уверяю тебя, мне не до смеху. И я более прежнего убежден, что все твои возражения против мисс Робартс проистекают из незнания. Познакомившись с ней ближе, ты увидишь, что она умеет держаться не хуже любых твоих знакомых дам и не заставит мужа краснеть. У меня нет ни малейших опасений на сей счет.

– Думаю, милый, ты не…

– Думаю, матушка, что в таких делах я должен решать сам за себя. Я сделал выбор и теперь прошу тебя поехать к ней и сказать, что ты будешь рада видеть ее своей невесткой. Матушка, дорогая, признаюсь, я не буду счастлив, если ты не полюбишь мою жену.

Последние слова он произнес с нежностью, глубоко растрогавшей материнское сердце, и вышел из комнаты.

Бедная леди Лофтон, оставшись одна, дождалась, когда шаги ее сына затихнут в коридоре. Затем она поднялась к себе кабинет и приступила к обычным утренним делам, вернее, села с намерением ими заняться. Однако мысли ее были так переполнены, что она не могла взять в руку перо. Еще не так давно леди Лофтон часто говорила себе, что выберет сыну жену и полюбит избранницу всем сердцем, уступит трон новой королеве и с радостью отойдет на роль вдовствующей баронессы, чтобы жена Людвига сияла во всем великолепии. Она грезила о том дне, когда сын введет в дом новую леди Лофтон, выбранную ею из цвета английских девиц, и она сама первая склонится перед новым кумиром. Но уступить трон Люси Робартс? Сойти с престола, чтобы на него взошла пигалица из викариата? Сможет ли она с искренней материнской верой открыть сердце девчонке, которая еще несколько месяцев назад жалась в уголку ее гостиной, не смея раскрыть рот? По всему выходило, что это надо сделать, иначе ее грезы никогда не сбудутся.

Она села, пытаясь думать, возможно ли для Люси достойно воссесть на трон, поскольку все сильнее подозревала, что волю сына не сломить. Однако ее мысли невольно вернулись к Гризельде Грантли. В первой и единственной попытке воплотить свои грезы леди Лофтон избрала королевой Гризельду. Здесь ее постигло разочарование, ибо судьба предопределила Гризельде другой трон, в глазах света более высокий. Леди Лофтон сделала бы ту женой барона, однако судьба готовилась сделать ее маркизой. Стоит ли огорчаться? Действительно ли она жалеет, что Гризельда со всеми своими достоинствами войдет в семейство Хартлтоп? Леди Лофтон не очень-то легко сносила неудачи и тем не менее почти радовалась, что брачный союз Лофтон – Грантли расторгнут. Что, если бы она преуспела и награда не оправдала ее ожиданий? А леди Лофтон порой думала, что эта награда не вполне соответствовала ее прежним надеждам. Гризельда выглядела ровно той королевой, какую желала леди Лофтон, но как будет править королева, полагающаяся лишь на свою внешность? В этом смысле, вероятно, судьба распорядилась удачно. Леди Лофтон склонна была признать, что Гризельда больше подходит лорду Дубелло, чем ее сыну.

И все же… Люси в роли королевы! Неужто и впрямь подданные должны будут преклонить колени перед столь невзрачной государыней? К тому же оставалось чувство, которое в еще более высоких кругах не дозволяет принцам жениться на дочерях самых благородных своих вассалов. Те, в чьих жилах течет королевская кровь, могут сочетаться браком лишь с равными по рождению. Люси как сестра приходского священника и обитательница викариата – подданная дома Лофтонов. Допустим на время, что сама Люси может стать королевой – сумеет править, если увенчать ее короной, – как быть с ее братом-священником у трона? Не кончится ли тем, что во Фрамли вовсе не останется королевы?

И все же леди Лофтон знала, что должна уступить. Она еще не сказала этого себе. Не признала, что должна протянуть Люси руку и назвать ту по имени, как дочь. Ничего такого она в душе еще не решила определенно. Однако она начала думать о достоинствах Люси и убеждать себя, что та, хоть и не годится в королевы, может стать хорошей женой. Леди Лофтон не могла отрицать, что под этой незначительной оболочкой скрывается сильный дух. Что Люси наделена способностью – высшей из способностей – к самопожертвованию. Что она славная девушка в обыденном смысле слова, леди Лофтон тоже не сомневалась. Решительная, энергичная, с тем внутренним огнем, который, увы, и пленил лорда Лофтона. Леди Лофтон и сама чувствовала, что сумеет полюбить Люси Робартс. Но кто может склониться перед ней, кто будет служить ей, как королеве? Разве не жалость, что она такая незначительная!

И тем не менее мы можем сказать, что за два часа, которые леди Лофтон просидела у себя в кабинете, звезда Люси Робартс мало-помалу поднималась на небосклоне. В конце концов любовь была главной пищей, необходимой для леди Лофтон, – единственной, без которой та не могла прожить. Она не знала этого, и даже те, кто близко ее знал, едва ли отозвались бы о ней таким образом. Они сказали бы, что она питается фамильной гордостью, да и сама леди Лофтон сказала бы так, пусть в других выражениях. Честь сына, честь дома! – об этих предметах она говорила как о самых для себя дорогих. Отчасти так и было, ибо, пади на ее сына позор, она сошла бы от горя в могилу. И все же главным в обыденной жизни была для нее возможность любить тех, кто рядом.

Лорд Лофтон, выйдя из столовой, намеревался сразу идти в викариат, но прежде сделал круг по саду, обдумывая предстоящий разговор с Марком. Он сердился на матушку, не умея различить, что она уже почти сдалась, и оттого решил проявить твердость. Чувства Люси были ему известны, а раз так, материнская воля не остановит его на пути к счастью.

«Никто в Англии не любит свою мать больше меня, – говорил он себе, – но есть предел тому, что мужчина может стерпеть. Дай ей волю, она женила бы меня на той каменной тумбе, а теперь досадует, что у нее не вышло, и оттого… Незначительная! В жизни не слышал ничего более нелепого, более несправедливого, более… Наверное, она хочет, чтобы я привел в дом драконицу. И поделом бы… такую, чтобы ей в доме житья не стало. Но она должна принять Люси, иначе мы рассоримся».

И он повернул к воротам, собираясь идти в викариат.

Однако в воротах к нему подбежал садовник, запыхавшийся и сам не свой от важности известий.

– Милорд, вы слышали?

– Нет, ничего не слышал. А что такое?

– У викария арестовали имущество.