Знойные дни в конце июня – начале июля принесли мистеру Соуэрби новые неприятные хлопоты. По настоянию сестры он поспешил в Лондон и следующие недели провел с юристами. Ему пришлось познакомиться с новыми людьми, поверенными мисс Данстейбл, тихими пожилыми джентльменами, чья контора, «Слоу и Байдэуайл», располагалась в переулке за Английским банком. В этой конторе мистера Соуэрби томили часами, пока сами гг. Слоу и Байдэуайл либо их клерки беседовали с ним обо всем и ни о чем. Ему позарез нужно было развязаться как можно скорее, однако люди, которым поручили уладить его дело, вели себя так, будто юридическое крючкотворство – приятный отдых на солнечном берегу, достойный того, чтобы растянуть удовольствие. К тому же он не мог избежать визитов на Саут-Одли-стрит, что было еще хуже, поскольку тамошние стряпчие обходились с ним бесцеремоннее прежнего. На Саут-Одли-стрит прекрасно знали, что мистер Соуэрби уже не пользуется покровительством герцога, а даже напротив, вступил с ним в борьбу на выборах.

– Чолдикотс, – как заметил старый мистер Гемпшен молодому мистеру Гейзби, – для Соуэрби потерян с концами, и какая ему разница, кому достанется поместье, герцогу или мисс Данстейбл? Не пойму я, что за охота джентльмену отдавать свое имение дочке торговца снадобьями, чьи деньги до сих пор пахнут скверными мазями. А уж большей неблагодарности я и вообразить не могу. Он двадцать пять лет избирался в парламент, не тратя ни шиллинга из своего кармана, а как пришло время платить, вздумал идти на попятную.

Мистер Гемпшен не мог назвать это иначе чем мошенничеством. По его убеждению, мистер Соуэрби пытался надуть герцога. Поэтому легко представить, что визиты на Саут-Одли-стрит не доставляли мистеру Соуэрби большой радости.

Тем временем среди ростовщиков прошел слух, что из бренных останков Соуэрби можно высосать еще каплю-другую крови. Богатая мисс Данстейбл берет его долги на себя – во всяком случае, так говорили в «Козе и конусе». Брат Тома Тозера заявил, что дело идет к свадьбе и что всякий клочок бумаги с подписью Соуэрби будет на вес банковских билетов, но сам Том Тозер, главный финансист семейства, только фыркнул, почесал нос и в крайне нелестных выражениях отозвался о доверчивости брата. Уж он-то все знал точно. Мисс Данстейбл выкупает долги сквайра, так пусть, прах побери, выкупит векселя и у них! Тозеры знали себе цену и потому оживились более обычного.

От них и от прочей ростовщичьей братии мистер Соуэрби в ту пору старался держаться подальше, но ему не всегда это удавалось. Всякий раз, как юристы давали ему день-два передышки, он уезжал в Чолдикотс, однако неутомимый Том Тозер следовал за ним и нагло требовал от слуги доложить о его приходе.

– Мистера Соуэрби дома нет, – отвечал вышколенный лакей.

– Хорошо, я подожду, – говорил Том, садясь на геральдического каменного грифона сбоку от парадного входа.

И так мистер Тозер добился своего. Соуэрби по-прежнему баллотировался в парламент и не хотел, чтобы враги говорили, будто он прячется. Частью его сделки с мисс Данстейбл было то, что он примет участие в выборах. Она вбила себе в голову, что герцог повел себя дурно, и намеревалась тому отомстить.

– Герцог, – сказала она, – слишком много себе позволяет.

Она решила проверить, не удастся ли Чолдикотской партии победить на выборах даже вопреки воле герцога. Мистер Соуэрби уже настолько отчаялся, что снял бы кандидатуру, будь его воля, однако мисс Данстейбл была настроена решительно, и ему оставалось лишь покориться. Таким образом мистер Том Тозер пробился к мистеру Соуэрби, следствием чего стало вот такое письмо мистера Соуэрби его другу Марку Робартсу:

Чолдикотс… июля 185*

Любезный Робартс!

Я сейчас так замучен своими неприятностями, что сделался почти черств к чужим. Говорят, будто богатство ведет к эгоизму. Я никогда этого не проверял, но уверен, что в несчастьях эгоистами становятся все. И тем не менее я тревожусь из-за Ваших векселей…

– Из-за моих векселей! – воскликнул Робартс, расхаживая по садовой дорожке викариата с письмом в руках. Это было через день или два после его визита к барчестерскому юристу.

…и очень бы хотел сделать так, чтобы Вам больше не докучали по их поводу. Этот стервятник, Том Тозер, только что был у меня и требует оплатить оба. Кому, как не ему, знать, что по второму никаких денег получено не было. Бумаги были даны не ему и даже не его брату, и он должен будет присягнуть, что выдал по обеим полные суммы. За пятьсот фунтов – и даже за половину этих денег – он поклянется в чем угодно. Едва ли отец лжи когда-нибудь отправлял в мир негодяя хуже, чем Том Тозер.

Он говорит, что ни шиллинга не уступит из этих девятисот фунтов, так как прослышал, что мои долги будут оплачены. Да помилуют меня небеса! Всего-то и будет, что несчастные акры, заложенные сейчас у одного миллионера, перейдут в залог к другому. Я если что с этого и выиграю, то лишь возможность прожить в доме еще год. Тозер, однако, вообразил невесть что, а главная беда, что его удар обрушится не на меня, а на Вас.

Я предлагаю следующее: давайте на двоих заплатим ему сто фунтов. Пятьдесят фунтов я добуду, даже если вынужден буду продать последнюю жалкую лошаденку, и знаю, что уж столько Вы сумеете набрать. Затем Вы совместно со мной подпишете вексель на восемьсот фунтов. Это надо будет сделать в присутствии мистера Форреста и передать вексель ему; Вы одновременно получите на руки свои два старых. Новый вексель будет на девяносто дней, а я за это время переверну небо и землю, чтобы включить его в общий список моих долгов, обеспеченных Чолдикотским имением.

Другими словами, он надеялся выманить эти деньги у мисс Данстейбл, как будто они часть нынешней закладной.

Давеча в Барчестере Вы сказали, что больше не подпишете ни одного векселя, и это очень мудрое решение на будущее. Однако будет безумием – и хуже, чем безумием, – если Вы позволите сейчас описать Вашу мебель, хотя в Ваших силах этого избежать. Оставив новый вексель в руках мистера Форреста, Вы избежите когтей таких коршунов, как Тозеры. Даже если я не смогу за три месяца погасить всю сумму, Форрест поможет Вам устроить все наиболее удобным образом.

Бога ради, мой дорогой, не отказывайтесь. Вы и представить не можете, какой это для меня тяжкий груз – думать, что бейлифы ворвутся в гостиную Вашей жены. Знаю, Вы обо мне дурного мнения, и не удивляюсь. Однако Вы меньше на меня досадовали бы, если бы знали, как жестоко я наказан. Прошу, напишите, что поступите по моему совету.

Искренне Ваш

Ответ был кратким:

Фрамли… июля 185*

Любезный Соуэрби!

Я ни при каких обстоятельствах не подпишу нового векселя.

Искренне Ваш

Написав это и показав письмо жене, Марк вернулся на садовую дорожку и снова заходил взад-вперед, поглядывая на письмо и вспоминая обстоятельства своей дружбы с этим джентльменом. Ему стыдно было уже за то, что автор письма – его друг. Соуэрби, хорошо зная себя и свою репутацию, не ждал, что ему поверят на слово даже там, где речь идет о простой порядочности. «Вы одновременно получите на руки свои два старых», – писал он, сознавая, что без твердых гарантий друг и адресат будет опасаться нового мошенничества. Этот джентльмен, член парламента от старого округа, владелец Чолдикотса, человек, сближения с которым Марк Робартс так искал, дошел до того, что не смеет говорить о себе как о порядочном человеке. Он уверен, что никто не поверит его слову, устному или письменному, и не пытается спрятать эту уверенность.

И дружбой с этим человеком он гордился! Готов был ради него поссориться с леди Лофтон, под его влиянием нечувствительно отказался от многих самых благих намерений в своей жизни. Сейчас, медленно расхаживая с письмом в руке, Марк оглядывался на тот день, когда зашел в школу и написал мистеру Соуэрби письмо с обещанием быть в Чолдикотсе. Ему так хотелось поступить по-своему, что он не позволил себе заглянуть домой и обсудить приглашение с Фанни. Вспомнил он и том, как его завлекали к герцогу Омниуму, и свое тогдашнее чувство, что поездка до добра не доведет. Следом в памяти возник вечер у Соуэрби в спальне, когда тот заговорил о векселе и Марк позволил себя уговорить – не потому, что хотел выручить друга, а потому, что не сумел отказаться. Ему недостало храбрости сказать «нет», хотя он понимал, какую ошибку совершает. Ему недостало храбрости сказать «нет», отсюда все бедствия, обрушившиеся на его семью, и нынешнее горькое раскаяние.

Я много писал о священниках, но при этом более изображал их общественную жизнь, нежели церковную. В противном случае я бы не сумел уклониться от предметов, о которых не хочу высказываться, и либо заполнил свои романы проповедями, либо низвел свои проповеди до романов. Посему я очень мало говорил о чувствах и поступках Марка Робартса как духовного лица.

Однако не следует заключать, будто он равнодушно относился к своим пастырским обязанностям. Марк Робартс любил удовольствия, поддавался искушениям – дело вполне обычное для двадцатишестилетних молодых людей, которые располагают средствами и полной свободой. Если бы он до этого возраста оставался младшим священником и в каждом шаге подчинялся старшему, то наверняка не подписывал бы векселей, не охотился на лис, не знался с обитателями Гатерумского замка. Кто-то уже в двадцать шесть не нуждается в руководстве – люди, достойные в младые годы стать премьер-министрами, директорами учебных заведений, судьями, почти достойные стать епископами, – но Марк Робартс к их числу не принадлежал. У него было много хороших задатков, но не было зрелой твердости, чтобы им следовать. Как многие юноши, он мужал медленно и оттого не мог устоять перед соблазнами.

И все же Марк горько раскаивался в своих падениях и тогда давал себе слово с полной силой взяться за труд, как пристало воину в битве, ради которой он облачился в доспех. Вновь и вновь вспоминал он слова мистера Кроули; вспомнил и сейчас, расхаживая по садовой дорожке и комкая в руке письмо мистера Соуэрби. «Это ужасное падение – ужасное само по себе и вдвойне ужасное тем, как трудно вернуться вспять». Да, эта трудность возрастает с пугающей быстротой, когда в свое удовольствие бежишь под гору – куда? Неужто дошло до того, что пути назад нет, что он никогда не сможет высоко держать голову как пастырь своего прихода? Соуэрби довел его до такого, разрушил его жизнь? Но в таком случае разве Соуэрби с ним не расплатился? Разве барчестерская пребенда не подарок Соуэрби? Теперь Марк был нищим, несостоятельным должником и тем не менее от всего сердца жалел, что получил эту должность.

– Я откажусь от пребенды, – сказал он в тот вечер жене. – Думаю, я могу сказать, что принял окончательное решение.

– Но, Марк, разве люди не скажут, что это странно?

– Пусть говорят, я ничего с этим поделать не могу. Фанни, боюсь, нам придется услышать о себе куда более суровые слова.

– Никто не скажет, будто ты сделал что-нибудь бесчестное. Если есть такие, как мистер Соуэрби…

– Его вина не оправдывает моей.

И он вновь замолчал, пряча глаза. Жена, сидя рядом, держала его за руку.

– Не терзай себя, Марк. Все еще наладится. Не может быть, чтобы несколько сотен фунтов тебя разорили.

– Дело не в деньгах! Не в деньгах!

– Но ты не сделал ничего дурного, Марк.

– Как я войду в церковь и займу место среди других священников, если все будут знать, что у меня в доме бейлифы? – И, уронив голову на стол, он зарыдал.

Ошибка Марка Робартса заключалась главным образом в том, что он думал прикоснуться к смоле и не очерниться. Из уютного викариата высшие круги представлялись чрезвычайно заманчивыми. Он любил свою милую жену и свой дом, ценил дружбу леди Лофтон, но разве все это не скука для того, кто вращался в лучшем обществе Хэрроу и Оксфорда – если изредка не разнообразить жизнь светскими развлечениями? Пиво и пирожки нравились ему не меньше, чем его недавним однокашникам. Он так же умел ценить хорошую лошадь, сердце его так же радостно трепетало от скачки за гончими. И к тому же он знал, что нравится людям, в том числе высокопоставленным. Это приятно щекотало его тщеславие, и он вообразил, будто создан для высшего общества. Ему казалось, что, бывая в богатых и модных домах, он следует предначертанному курсу. Другие духовные лица так жили и достигали успеха, к полному удовольствию соотечественников и мирских властителей. Марк Робартс решил, что прикоснется к смоле и не очернится. Итог читателям известен.

Под вечер к дверям викариата подъехал не кто иной, как мистер Форрест, банковский управляющий из Барчестера, – тот самый мистер Форрест, на которого мистер Соуэрби указывал как на Deus ex machina, способного, если его призвать, разрешить все их трудности. В силах мистера Форреста отогнать волчью стаю Тозеров – пусть не голодными, как хотелось бы любому, знающему это отродье, но пресытившимися добычей и оттого неопасными. И все это мистер Форрест может, более того, сделает с величайшей охотой! Только пусть Марк Робартс предастся в руки банкира и подпишет все документы, какие банкир скажет.

– Дело очень неприятное, – сказал мистер Форрест, как только они остались с глазу на глаз в кабинете Марка.

С этим наблюдением викарий мог только согласиться.

– Мистер Соуэрби ухитрился предать вас в руки худших негодяев, какие только есть среди лондонских ростовщиков.

– Да, насколько я понимаю. Керлинг сказал мне то же самое.

Керлингом звали барчестерского юриста, к которому Марк недавно обратился за помощью.

– Керлинг угрожал разоблачить все их махинации, однако тот, что приезжал сюда, некий Тозер, ответил, что вы от огласки пострадаете больше него. Более того, он заявил, что ни один английский суд присяжных не откажет ему в праве получить эти деньги, и клялся, что выдал по обоим векселям полные суммы. Разумеется, он лжет, но, боюсь, это не доказать. Ему прекрасно известно, что вы священник, а значит, куда уязвимее любого другого.

– Все бесчестие падет на Соуэрби, – отвечал Робартс, не особо расположенный сейчас к христианскому прощению.

– Боюсь, мистер Робартс, он примерно в том же положении, что и Тозеры. Ему, в отличие от вас, нечего терять.

– Мне придется снести это, мистер Форрест, как сумею.

– Позволите ли вы дать вам совет, мистер Робартс? Прошу извинения, что вторгаюсь в ваши дела, но, поскольку векселя предъявлены через мой банк, я поневоле знаком с обстоятельствами.

– Я чрезвычайно вам признателен, – сказал Марк.

– Вам придется уплатить эти деньги, во всяком случае значительную их долю. Сколько-то ваш юрист, возможно, убедит их скинуть. Скорее всего, вам удастся выпутаться из этого дела за семьсот пятьдесят – восемьсот фунтов.

– Но у меня нет и четверти этой суммы.

– Понимаю, но советовал бы поступить следующим образом. Вы займете эти деньги в банке под свою ответственность – с поручительством друга, скажем, лорда Лофтона.

– Нет, мистер Форрест…

– Выслушайте меня. Если вы решитесь на этот шаг, то должны будете исходить из того, что заплатите сами – не рассчитывая на мистера Соуэрби или на кого-либо еще.

– На мистера Соуэрби я уже ни в чем не рассчитываю, будьте уверены.

– Я хочу сказать, что вам надо приучить себя к мысли смотреть на этот долг как на собственный. При вашем доходе вы, безусловно, сумеете погасить его, с процентами, за два года. Если лорд Лофтон за вас поручится, я составлю векселя так, чтобы распределить погашение на этот срок. В таком случае все останется между нами, а через два года вы вновь будете свободным человеком. Уверяю вас, мистер Робартс, многие купили жизненный опыт куда более дорогой ценой.

– Мистер Форрест, это совершенно исключено.

– Вы хотите сказать, что лорд Лофтон за вас не поручится.

– Я, безусловно, не стану его просить, но дело не только в этом. Во-первых, мой доход будет не такой, как вы думаете, поскольку я, скорее всего, откажусь от барчестерской пребенды.

– От пребенды! От шестисот фунтов в год!

– И более того, я решил, что ни при каких обстоятельствах не подпишу больше ни одного векселя. Я усвоил урок и надеюсь никогда его не забыть.

– Так что вы намерены делать?

– Ничего.

– Тогда они продадут всю вашу мебель до последнего табурета. Им известно, что ваше имущество покроет все их требования.

– Пусть продают, если у них есть такая власть.

– И весь свет об этом узнает.

– Так и должно быть. Надо нести наказание за свои ошибки. Ах, если бы это коснулось только меня!

– В том-то и дело, мистер Робартс. Подумайте о жене, о том, какое унижение ей придется вынести! Лучше воспользуйтесь моим советом. Я уверен, лорд Лофтон…

Однако само имя лорда Лофтона и мысль о Люси придали Марку сил. Вспомнил он и те обвинения, которые лорд Лофтон бросил ему в гостиничной кофейне. Нет, совершенно невозможно его просить. Сказать все леди Лофтон было бы и то лучше! Что она выручит его, невзирая на расходы, Марк знал твердо. Вот только обратиться к ней значило пасть в прах.

– Спасибо, мистер Форрест, но мое решение твердо. Не думайте, будто из-за этого я меньше ценю вашу бескорыстную помощь – ибо я знаю, что она бескорыстна. И все же я не подпишу ни одного нового векселя даже для предотвращения такой страшной беды. Не подпишу, даже если вы примете мое обещание заплатить без стороннего поручительства.

Мистеру Форресту ничего не оставалось, кроме как вернуться в Барчестер. Он впрямь старался помочь молодому священнику, и, возможно, в житейском смысле совет его был неплох. Однако Марка пугало само слово «вексель». Он был как страшно обжегшаяся собака, которая теперь ни за что не подойдет к огню.

– Этот человек, который приезжал, он ведь из банка? – спросила Фанни, входя в кабинет после того, как затих стук колес.

– Да. Мистер Форрест.

– И что теперь, Марк?

– Нам надо готовиться к худшему.

– Ты же не подпишешь никаких бумаг, дорогой?

– Не подпишу. Я только что отказался наотрез.

– Тогда я все стерплю. Но, Марк, родной, может быть, ты все-таки разрешишь мне поговорить с леди Лофтон?

Как ни посмотри на то, что произошло, наказание было очень суровым.