Вечером того дня, когда Люси имела беседу с леди Лофтон, настоятель обедал в доме фрамлейского священника. Они были знакомы с тех пор, как Робартс получил приход в Барчестерской епархии, а теперь, когда тот сделался членом капитула, стали почти друзьями. Настоятель восхищался тем, как увезли детей бедного мистера Кроули, и готов был открыть сердце всему фрамлейскому семейству. Ему предстояло ехать домой, так что после обеда он задержался всего на полчаса, но за это время много сказал о Кроули, очень хвалил Робартса за его роль доброго самаритянина, а потом осторожно сообщил, что ему, настоятелю, перед отъездом стало известно о документе, находящемся у неких лиц и позволяющем взять под арест то ли имущество фрамлейского викария, то ли его самого.

Вообще-то, сведения эти сообщили настоятелю как раз для того, чтобы он предостерег Робартса, но доктор Эйрбин оттягивал неприятный разговор до последней минуты.

– Надеюсь, вы не расцените это как вмешательство в ваши дела, – смущенно проговорил он.

– Нет-нет, что вы, – ответил Марк. Сердце у него упало, и он не знал, как об этом и говорить.

– Я в подобных вопросах не разбираюсь, но, наверное, на вашем месте обратился бы к юристу. Надеюсь, такой ужасной крайности, как арест, можно избежать.

– Дело чрезвычайное сложное, – начал оправдываться Марк. – Хотя с меня требуют эти деньги, я ни шиллинга из них не получил.

– Однако на векселях стоит ваше имя!

– Да, я подписал векселя, но только чтобы выручить друга.

На этом настоятель, исполнив свое дело, распрощался и уехал. Он не понимал, как священник в положении мистера Робартса мог из дружбы подписать вексель, который не имеет возможности погасить!

В тот вечер и Марк, и его жена были очень несчастны. До сих пор он надеялся, что до судебного преследования дело не дойдет, что какая-нибудь непредвиденная случайность его выручит или что держатели векселей согласятся на небольшие постепенные выплаты; теперь, судя по всему, наступила ужасная развязка. От жены он больше ничего не скрывал. Обратиться к юристу? И если да, то к какому? И если удастся найти юриста, что ему сказать? Миссис Робартс предложила открыться леди Лофтон, однако Марк считал это для себя невозможным.

– Она решит, что я выпрашиваю у нее эти деньги в долг, – сказал он.

На следующее утро Марк все-таки поехал в Барчестер, страшась, впрочем, что его арестуют по дороге, и поговорил с юристом. За время его отсутствия в викариате побывали двое: некий субъект, передавший через служанку бумагу с приглашением явиться – и не на обед – к одному из местных судей, и сама леди Лофтон.

Миссис Робартс как раз собиралась во Фрамли-Корт. Раньше она навестила бы леди Лофтон сразу по ее возвращении из Лондона, но за последнее время многое изменилось. История с Люси развела их, как бы они ни хотели сохранить прежние отношения. Миссис Робартс чувствовала, что отдаляется от Фрамли-Корта. Она реже бывала в усадьбе, леди Лофтон писала ей из Лондона меньше, чем в прошлые годы, и не так безусловно доверяла в приходских делах. Миссис Робартс не обижалась, понимая в глубине души, что иначе и быть не может. Она горевала, но что тут было поделать? Она не могла винить Люси и не могла винить леди Лофтон. Правда, она винила лорда Лофтона, но вслух это высказывала только мужу.

Впрочем, она уже вполне готова была пойти в усадьбу и принять на себя первый удар материнских доводов, когда ее остановило появление леди Лофтон. Если бы не злополучная история с Люси, которую они при встрече никак не могли обойти молчанием, у них было бы двадцать предметов для приятного или хотя бы не тягостного разговора. А главное, на душе камнем лежали эти ужасные векселя. В ту минуту, как леди Лофтон прошла мимо окна гостиной, Фанни держала в руке приглашение от судьи. Не лучше ли рассказать все начистоту вопреки нежеланию Марка? Возможно, это и впрямь было лучше, вот только она никогда не шла против воли мужа. Так что миссис Робартс убрала письмо в свой письменный ящичек, решив, что еще подумает, как быть.

Разумеется, они сердечно обнялись. «Милая Фанни» и «дорогая леди Лофтон» прозвучало со всегдашней искренней теплотой. За этим последовали вопросы о детях и школе. Минуту-две миссис Робартс надеялась, что имя Люси между ними не прозвучит. Если бы леди Лофтон предпочла не заводить этот разговор, сама Фанни не стала бы его начинать. Немного поговорили о младенце миссис Подженс, затем леди Лофтон спросила, одна ли Фанни дома.

– Да, – ответила та. – Марк уехал в Барчестер.

– Надеюсь, я скоро смогу его увидеть. Может быть, он заглянет ко мне завтра? Я была бы рада, если бы вы завтра у меня пообедали.

– Боюсь, завтра не получится, леди Лофтон, но Марк, я уверена, к вам зайдет.

– О, почему вам не пообедать у меня? Надеюсь, между нами нет никакой перемены, Фанни?

И леди Лофтон посмотрела так, что Фанни чуть не бросилась ей на шею. Где еще она найдет такого верного и любящего друга? В ком еще есть столько искренности и доброты?

– Перемены? Нет, надеюсь, что нет, леди Лофтон. – И при этих словах слезы выступили у нее на глазах.

– А я думаю, что есть, раз вы не приходите ко мне по-прежнему. Вы всегда обедали у меня в день после моего приезда, и это даже не обсуждалось.

И что бедняжка могла на это сказать?

– У нас вчера была страшная суматоха из-за бедной миссис Кроули, и настоятель приехал обедать – он навещал своего друга в Хогглстоке.

– Я слышала про ее болезнь и обязательно съезжу узнать, какая нужна помощь. А вы, Фанни, не смейте туда ездить, слышите меня? У вас дети! Я вас не прощу, если узнаю, что вы там были.

Миссис Робартс рассказала, как Люси отправила детей во Фрамли, а сама осталась в Хогглстоке ухаживать за миссис Кроули. При этом она старалась не превозносить Люси так, как сделала бы в других обстоятельствах, однако не могла не упомянуть ее доброту. Расхваливать сейчас Люси было бы жестоко по отношению к леди Лофтон, а не сказать ничего было бы несправедливостью.

– Так она сейчас у миссис Кроули? – спросила леди Лофтон.

– Да, Марк оставил ее там вчера вечером.

– А четверо детей у вас в доме?

– Не совсем в доме, во всяком случае пока. Мы устроили что-то вроде карантинного госпиталя над каретным сараем.

– Это где Стаббсы живут?

– Да, Стаббс с женой перебрался в дом, а дети будут там, пока врач не скажет, что нет опасности заразиться. Я еще сама не видела моих гостей, – с неловким смешком проговорила миссис Робартс.

– Надо же, какие вы быстрые! – сказала леди Лофтон. – Так Люси сейчас там! Вот уж не думала, что мистер Кроули отпустит детей.

– Он бы не отпустил, но Люси с Марком их похитили. Настоятель мне все расписал в красках. Люси вывела их по двое и усадила в коляску, а потом Марк погнал галопом, а мистер Кроули стоял на дороге и кричал им вслед. Настоятель там был и все видел.

– Я смотрю, ваша мисс Люси очень решительная барышня, когда что вобьет себе в голову, – сказала леди Лофтон. С самого прихода она стояла на ногах, но сейчас наконец села.

– Да, – упавшим голосом ответила миссис Робартс; приближался разговор, которого она так надеялась избежать.

– Очень решительная барышня, – повторила леди Лофтон. – Конечно, моя дорогая Фанни, вы все знаете про Людвига и вашу золовку?

– Да, она мне рассказала.

– Это очень огорчительно, очень.

– Я не считаю Люси в чем-либо виноватой, – сказала миссис Робартс, и кровь бросилась ей в лицо.

– Не кидайтесь защищать ее, дорогая, пока никто на нее не нападает. Так обычно делают люди, неуверенные в своей правоте.

– Но в случае Люси я совершенно уверена в своей правоте; я убеждена, что ее не в чем упрекнуть.

– Я знаю, какой вы бываете упрямой, Фанни, когда считаете своим долгом за кого-то вступиться. Вы рыцарь почище Дон Кихота. Только вы хватаетесь за копье и щит, когда врага и в помине нет. Впрочем, все вы, донкихоты, такие.

«Может быть, враг притаился в засаде», – подумала миссис Робартс про себя, но вслух этого сказать не посмела и оттого промолчала.

– Я только надеюсь, – продолжала леди Лофтон, – что вы за моей спиной так же рьяно сражаетесь за меня.

– Но на вас никто не хочет бросить тень, не то что на бедняжку Люси.

– Разве? Нет, Фанни, вы видите не всё. Мне, как и другим, не всегда светит солнце; ливни и ветры губят и мои самые прекрасные цветы, как и у нее, бедняжки. Дорогая Фанни, надеюсь, ваше небо долго не омрачится. Вы созданы для тихого безоблачного счастья.

Тут миссис Робартс все-таки встала и обняла ее, спрятав таким образом брызнувшие из глаз слезы. Тихое безоблачное счастье! Тучи уже собрались на ее горизонте, вот-вот разразится гроза. Что сулит роковое приглашение, которое лежало сейчас в ящичке под локтем у леди Лофтон?

– Но я пришла сюда не каркать по-вороньи, – сказала леди Лофтон, мягко отстраняя ее от себя. – Наверное, у всех у нас есть свои горести, но я совершенно убеждена, что, если мы будем честно следовать долгу, у нас будут и утешения, и даже радости. А теперь, дорогая, давайте обсудим это несчастное дело. Не по-нашему было бы молчать друг с другом, ведь правда?

– Да, наверное, – ответила миссис Робартс.

– Мы бы думали друг о друге хуже, чем есть, – каждая о мыслях другой. Так вот, некоторое время назад, когда я говорила с вами про вашу золовку и Людвига… вы ведь помните?

– Помню, конечно.

– Мы обе тогда думали, что настоящей опасности нет. Скажу честно, я полагала и надеялась, что его сердце отдано другой, но тут я совершенно ошибалась; напрасно так думала и напрасно этого хотела.

Миссис Робартс прекрасно поняла, что леди Лофтон говорит о Гризельде Грантли, но сочла за лучшее промолчать. Впрочем, она помнила, как вспыхнули глаза Люси при словах о возможности такого брака, и невольно порадовалась, что затея леди Лофтон не осуществилась.

– Я совершенно не осуждаю мисс Робартс за то, что произошло с тех пор, – продолжала ее милость, – и очень прошу вас это понять.

– Я не вижу, как ее вообще можно осуждать. Она вела себя так благородно!

– Незачем разбираться, можно или нельзя. Довольно того, что я ее не осуждаю.

– Мне кажется, не довольно, – упрямо возразила миссис Робартс.

– Вот как? – И ее милость подняла брови.

– Да. Только подумайте, что Люси сделала и делает. Если бы она приняла предложение вашего сына, не представляю, как вы могли бы ее по справедливости упрекнуть. Я вовсе не хочу сказать, что я бы ей это посоветовала…

– Рада слышать, Фанни.

– Я вообще ничего ей не советовала, в моих советах не было нужды. Я лучше кого-либо знаю, что Люси сама ясно видит, как ей поступить. Я бы побоялась что-нибудь советовать такой сильной и самоотверженной натуре. Сейчас она приносит себя в жертву, чтобы не внести разлад между вами и вашим сыном. Если хотите знать мое мнение, леди Лофтон, думаю, вы должны быть очень ей благодарны. Правда. А что вы ее не осуждаете… да что она сделала предосудительного?

– Дон Кихот на коне! – воскликнула леди Лофтон. – Фанни, я всегда буду звать вас Дон Кихотом и когда-нибудь найду человека, который запишет ваши приключения. Но истина в том, что была допущена неосторожность. Можете называть это моей неосторожностью, если хотите, хоть я не вижу, за что меня можно упрекнуть. Я не могла не приглашать мисс Робартс к себе и не могла выставить сына из моего дома. Собственно, обычная история.

– Вот именно, история эта стара как мир и будет продолжаться, покуда люди рождаются на свет. И она не в наших руках, а в Божьих.

– Но, деточка, отсюда не следует, что каждый молодой джентльмен и каждая барышня должны влюбляться друг в друга при первой встрече! Это было бы очень несуразное учение.

– Я такого и не говорила. Лорд Лофтон и мисс Грантли не влюбились друг в друга, хотя вы того желали. Но разве не так же естественно, что вместо этого друг друга полюбили лорд Лофтон и Люси?

– Обычно, Фанни, девушки не дают воли чувствам, пока не убедятся в одобрении друзей.

– А богатым молодым джентльменам можно забавляться как угодно! Знаю, так принято считать, но не могу с этим согласиться. Ужасные терзания, которые выпали Люси, заставляют меня возмущаться против этого взгляда. Как только она заподозрила опасность, она стала всячески его избегать. Перестала бывать во Фрамли-Корте, и вы сами это заметили. Почти не выходила из дому, чтобы с ним не встретиться. Готова была прятаться, пока он не уедет. Но он сам пришел сюда, когда меня не было дома, настоял на встрече. Что ей было делать? Она пыталась уйти, но он остановил ее в дверях. Неужто она виновата, что он сделал ей предложение?

– Голубушка, никто такого и не говорит.

– Но вы именно это говорили, когда сказали, что девушки не должны без разрешения давать воли чувствам. Он высказал ей все, что ему заблагорассудилось, здесь, на этом самом месте, хотя она умоляла его молчать. Я не могу в точности повторить ее слова, но она точно умоляла.

– Я не сомневаюсь, что она вела себя достойно.

– Но он… он настаивал и упрашивал ее выйти за него замуж. Тогда она отвергла его, леди Лофтон, – не из кокетства, как иные девушки, дабы набить себе цену, но твердо – и, да простит ее Бог, сказала неправду. Зная ваши чувства и зная, как на это посмотрят все вокруг, она объявила, что не любит его. Что еще она могла ради вас сделать?

И миссис Робартс замолчала, ожидая ответа.

– Я подожду, когда вы договорите, Фанни.

– Вы говорили о девушках, которые дают волю своему чувству. Люси так не поступила. Она занималась обычными делами совершенно как прежде. Она даже мне ничего не сказала, во всяком случае тогда. Она полюбила вашего сына, но считала это несчастьем и силилась себя побороть. Потом нас достиг слух, что ваш сын обручился или вот-вот обручится с мисс Грантли.

– Совершенно ложный слух.

– Да, теперь мы это знаем, но тогда Люси этого не знала. Конечно, она терзалась, но терзалась молча. – Миссис Робартс вспомнила поездку в коляске, когда хлестали бедняжку Пака. – Она не жаловалась, что он дурно с ней поступил, даже себе не жаловалась. Она отказала ему, и значит, в том, что касается его, между ними все было кончено.

– Само собой.

– А вот и вовсе не само собой, леди Лофтон. Он вернулся из Лондона во Фрамли, с тем чтобы повторить предложение. Послал за ее братом. Вы говорите, что барышне следует дождаться одобрения своих близких. Кто в данном случае были близкие Люси?

– Вы и мистер Робартс, разумеется.

– Вот именно; единственные ее близкие. Так вот, лорд Лофтон послал за Марком и повторил предложение ему. Учтите, Марк ни о чем не подозревал, так что можете вообразить, как он удивился. Лорд Лофтон повторил свое предложение самым формальным образом и спросил позволения увидеться с Люси. Она отказалась его принять. Она ни разу не видела его с тех, как он, вопреки ее воле, пробился в эту самую комнату. Марк разрешил бы лорду Лофтону прийти сюда и, собственно, учитывая их возраст и положение, не мог бы этого запретить. Однако Люси наотрез оказалась видеться с вашим сыном и велела передать ему то, что вы уже знаете, – а именно, что не выйдет за него иначе как по вашей просьбе.

– В высшей степени благоразумно.

– Об этом я не хочу говорить. Если бы она приняла его предложение, я бы ее не осудила. Я так ей и сказала, леди Лофтон.

– Не понимаю, Фанни, как вы могли такое сказать.

– Но я это сказала. Не хочу сейчас спорить о себе, была ли я права, но я так сказала. Мое разрешение она получила бы. Однако она вновь решила пожертвовать собой, хотя любит его беззаветно. И, честное слово, я не уверена, что она права. Может быть, она слишком много значения придает чужим мнениям.

– Я думаю, что она была совершенно права.

– Что ж, леди Лофтон, я могу это понять. Но после такой жертвы с ее стороны – жертвы, принесенной единственно ради вас, как вы можете говорить, будто «не осуждаете ее»? Так ли вы говорите о тех, кто в каждом шаге был совершенно безупречен? Если ее и можно за что-нибудь винить, так только… только…

Тут миссис Робартс осеклась. Защищая золовку, она почти что распалилась, но такое состояние было ей несвойственно, так что, выговорившись, она резко умолкла.

– Мне кажется, Фанни, вы почти сожалеете о решении мисс Робартс, – сказала леди Лофтон.

– Я желаю ей счастья и сожалею обо всем, что ему препятствует.

– Вы совершенно не думаете о нашем благополучии, хотя именно от вас я ждала бы искренней дружбы и сочувствия в трудную минуту.

Бедная миссис Робартс чуть не заплакала. Несколько месяцев назад, до приезда Люси, она объявила бы, что после мужа ей всего дороже интересы леди Лофтон и ее семейства. И даже теперь упрек показался ей обвинением в черной неблагодарности! Она с детства любила и почитала леди Лофтон, многие годы смотрела на ту как на образец всего лучшего в женщине. Взгляды леди Лофтон на жизнь Фанни принимала как единственно верные и любила тех, кто нравился леди Лофтон. Теперь получалось, что убеждения всей своей жизни надо отбросить, чтобы защитить золовку, с которой она знакома меньше года. Нет, Фанни не жалела ни об одном слове, сказанном в защиту Люси. Случай свел их вместе, и раз Люси ее сестра, за нее надо стоять, как за сестру. И тем не менее она остро чувствовала, каким бедствием станет разрыв с леди Лофтон.

– О, леди Лофтон, – сказала она, – не говорите так.

– Но, Фанни, милая, я должна говорить, что вижу. Моя жизнь совсем не так безоблачна, как вы думаете. Людвиг говорит мне, что любит мисс Робартс, вы говорите, что она любит его, и я должна между ними рассудить. Сам ее поступок меня к этому обязывает.

– Дорогая леди Лофтон! – воскликнула миссис Робартс, вскакивая с кресла. На миг ей показалось, что все затруднения сейчас разрешатся великодушным решением ее старинной приятельницы.

– И все же я не могу одобрить этот брак, – сказала леди Лофтон.

Миссис Робартс молча села обратно.

– Разве это не туча на горизонте? – продолжала ее милость. – Думаете, я могу наслаждаться счастьем, когда на мне лежит тяжесть такого решения? Людвиг скоро вернется домой, но я жду его не с радостью, а со страхом. Я бы предпочла, чтобы он остался в Норвегии и не приезжал сюда много месяцев. А вдобавок вы, Фанни, нисколько мне не сочувствуете.

Проговорив это все медленным скорбным тоном, леди Лофтон встала и направилась к выходу. Разумеется, Фанни не отпустила ее без уверений в своем сочувствии и всегдашней любви. Однако рану легче нанести, чем исцелить, и леди Лофтон ушла домой с искренней печалью на сердце. Она была гордой и властной, любила стоять на своем и чересчур ценила то положение, которое определила ей судьба, но не могла огорчить дорогих себе людей и не страдать от этого сама.