Легко представить, какие настроения царили в Пламстеде, когда жена ректора вернулась с дочкой, нареченной лорда Дубелло. Наследник маркиза Хартлтопа по своему богатству был самым завидным женихом своего времени; он также славился высокомерием и привередливостью; большая честь для дочери сельского священника стать избранницей такого человека. Мы видели, как мать счастливой невесты сообщила эту новость леди Лофтон, прикрывая гордость смирением, и как сама счастливая невеста принялась укладывать свои туалеты, будто и не желая похваляться новым величием.

И все же в Пламстеде торжествовали. Мать ощутила наконец, что полностью преуспела в главном деле своей жизни. В Лондоне она еще не вполне прочувствовала победу; к тому же были опасения, что в последний миг желанную награду вырвут из ее рук. Могло статься, что сын маркиза Хартлтопа подвержен родительскому влиянию и между Гризельдой и титулом воздвигнут преграды; однако ничего подобного не произошло. Архидьякон имел беседу с маркизом, а миссис Грантли – с маркизой, и, хотя высокие лица не выразили радости по случаю помолвки, никто из них не попытался ее расторгнуть. Лорд Дубелло все решал за себя сам – так хвалились между собой Грантли. Бедная Гризельда! Быть может, придет день, когда она уже не будет хвалиться своенравным характером супруга. Однако в Лондоне, как я уже сказал, семейство не смело ликовать; дело было по своей природе нервное, и самообольщение могло оказаться роковым. Теперь же, в Пламстеде, великая истина наконец предстала им во всем блеске своего великолепия.

У миссис Грантли была только одна дочь; воспитать ее и хорошо устроить стало для матери главным смыслом жизни. Что Гризельда – настоящая красавица, в Пламстеде знали уже давно; в ее скромности и благонравии тоже никто не сомневался. Однако отец порой намекал матери, что Гриззи не так умна, как ее братья.

– Ничего подобного, – отвечала миссис Грантли. – К тому же то, что ты называешь умом, для девушки вовсе не обязательно. Главное, что она прекрасно держится, а это даже ты отрицать не станешь.

Архидьякон и не думал это отрицать, а теперь вынужден был согласиться, что девушке и впрямь необязательно быть умной в его понимании.

Во все время семейного ликования архидьякона держали на вторых ролях и не особо допускали до свободных бесед с высоко вознесшейся дочерью. Надо отдать ему должное – он отказался участвовать в триумфальных разъездах по Барчестерским краям. Он поцеловал и благословил дочь, велел ей любить мужа и быть хорошей женой, однако в ее случае такие наставления казались неуместными и почти вульгарными, раз уж она превосходно исполнила свой долг и добыла себе маркиза. Девушке, которая собралась замуж за младшего священника или начинающего барристера, уместно напомнить обязанности положения, определенного ей Богом, однако представлялось чуть ли не дерзостью отечески поучать будущую маркизу.

– Думаю, у тебя нет ни малейших причин опасаться за ее поведение, – сказала миссис Грантли, – учитывая, как она вела себя до сих пор.

– Она всегда была хорошей девочкой, – ответил архидьякон, – однако на новом месте у нее будет очень много искушений.

– Она будет прекрасно вести себя на любом месте, – тщеславно объявила миссис Грантли.

И все равно даже архидьякон ступал теперь по Барчестеру чуть более горделивой походкой. Некогда – в последние годы жизни своего отца – он был первым человеком в соборной ограде. Настоятель был стар и слаб, а доктор Грантли обладал практически епископской властью. Однако с тех пор все изменилось. Назначили нового, враждебного ему епископа. Нынешний настоятель был доктору Грантли не только другом, но и свояком, и тем не менее с его появлением влияние архидьякона ослабело; певчие уже не ловили каждое его слово, а младшие каноники при встречах в барчестерских церковных кругах улыбались в ответ на его улыбку менее подобострастно. С известием о помолвке Гризельды ему вернулась прежняя значимость. В глазах многих архидьякон – тесть маркиза был не ниже епископа. Доктор Грантли не говорил о новых родственных связях ни с кем, кроме настоятеля, но помнил про них и ощущал вокруг своей головы отблески их славы.

Однако миссис Грантли двигалась в нескончаемой процессии рукоплесканий. Не следует думать, будто она все время говорила с друзьями и соседями о лорде Дубелло и маркизе: ей хватало ума придерживать язык. С объявления о помолвке миссис Грантли почти не упоминала фамилию Хартлтоп за пределами домашнего круга. Но она с удивительной даже для себя легкостью вступила в роль влиятельной дамы. Она наносила утренние визиты так, будто считала своей обязанностью быть любезной с мелкопоместным дворянством. Она изумила свою сестру, жену настоятеля, величавой простотой манер, а к миссис Прауди была так снисходительна, что чуть не сразила ее насмерть.

«Я с ней еще поквитаюсь», – сказала себе миссис Прауди, которая со времени известия о помолвке Гризельды выяснила различные крайне неприглядные обстоятельства, касающиеся семейства Хартлтоп.

Сама Гризельда в процессиях исполняла роль восточного божка. Она принимала ласки матери, улыбалась, когда та расточала ей хвалы, но, очевидно, глубоко прятала свое торжество. Ни с кем она не обсуждала свою помолвку и насмерть обидела старушку-экономку, не пожелав говорить о будущем хозяйстве в доме супруга. С тетей, миссис Эйрбин, которая изо всех сил пыталась вызвать ее на сердечный разговор, она была совершенно бесстрастна. «Да, тетя, конечно», или «Я подумаю об этом, тетя Элинор», или «Конечно, я так и сделаю, если лорд Дубелло пожелает». Ничего другого от Гризельды было не добиться, и после полудюжины безуспешных попыток миссис Эйрбин от нее отступилась.

Однако оставался вопрос нарядов – свадебного приданого! Ехидные люди говорят, что человека делает портной. Будь я из их числа, я бы уверенно сказал, что невесту делает модистка. Приданое служит рубежом между двумя стадиями женской жизни – девичеством и замужеством. Без него невеста едва ли была бы невестой. Девушка, выходящая замуж без заранее изготовленных туалетов, вошла бы в новое состояние без всякой разделительной линии. Вступив в обладание предсвадебным великолепием, она делается невестой, когда же приходит время уложить его в сундуки, становится женой.

При обсуждении этого предмета с Гризельды совершенно слетало ее бесстрастие. Она трудилась прилежно, неторопливо, почти торжественно, как будто грешно подходить к такому делу со спешкой. Даже мать была поражена величием ее замыслов и глубиной теорий. Не следует думать, будто Гризельда сразу приступила к квинтэссенции своего положения, внешнему покрову кивота – сиречь подвенечному платью. Как великий поэт шаг за шагом проникается вдохновением для кульминации своей эпической поэмы, так Гризельда медленно приближалась к священной земле, где воссядет со своим синклитом, дабы обсудить характер, фасон, крой, колорит и отделку будущего грандиозного облачения. О нет, прежде надлежало сделать многое другое; и как уже упомянутый мною поэт сперва взывает к музе, затем постепенно выводит на сцену мелкие события, так и Гризельда со священным жаром прибегла к помощи матери, а затем составила список белья, которому предстояло стать фундаментом для зримой роскоши ее приданого.

Деньги препятствием не были. Мы все знаем, что это значит, и часто, слыша такие слова, понимаем, что показного блеска рассчитывают достичь как можно более дешевой ценой. Однако в данном случае деньги препятствием не были – во всяком случае, такие деньги, которые можно потратить на женскую одежду, исключая драгоценности. Касательно бриллиантов и тому подобного архидьякон сразу объявил, что возьмет дело в свои руки – разве что лорд Дубелло или кто-нибудь еще с хартлтопской стороны захочет поучаствовать в выборе. Миссис Грантли это вовсе не огорчило. Как женщина разумная, она боялась подвергать себя опасному искушению ювелирных лавок. Но во всем, относящемся до шелков и атласов – в вопросе французских шляпок, муслина, бархата, амазонок, искусственных цветов, сеточек на голову, эмалевых пряжек, золотого шитья и механических нижних юбок, а равно туфель, перчаток, корсетов, чулок, белья, фланели и ситца, – деньги, в разумных пределах, препятствия не составляли. Посему Гризельда Грантли приступила к трудам с прилежанием и похвальным упорством.

– Надеюсь, она будет счастлива, – сказала сестре миссис Эйрбин, когда они вместе сидели в гостиной настоятельского дома.

– Да я в этом уверена. Из-за чего бы ей быть несчастной? – ответила мать.

– Не из-за чего, конечно, но просто в глазах света она поднимается на ступень много выше собственной, так что невольно за нее волнуешься.

– Я бы сильнее волновалась, если бы она выходила за бедняка, – заметила миссис Грантли. – Мне всегда казалось, что Гризельда создана для высокого положения. Ты видела, как спокойно она это восприняла, как будто так ей и положено по праву. На мой взгляд, нет опасности, что новое положение вскружит ей голову, если ты об этом.

– Я думала скорее о ее сердце, – проговорила миссис Эйрбин.

– Она не согласилась бы выйти за лорда Дубелло, если б не любила его, – с чрезмерной поспешностью возразила ее сестра.

– Я не совсем об этом, Сьюзен. Уверена, что она не согласилась бы выйти за него без любви. Но среди пышности большого света трудно сохранить чистоту сердца, а особенно девушке, которая выросла в совершенно другом кругу и не привыкла к такому с малолетства.

– Не понимаю, о какой чистоте сердца ты говоришь, – раздраженно ответила миссис Грантли. – Если она будет исполнять свой долг, любить мужа и достойно занимать положение, назначенное ей Богом, я не вижу причин желать чего-то еще. По-моему, не дело запугивать девушку, когда та только вступает в новую жизнь.

– О нет, я не собираюсь ее запугивать. И, мне думается, Гризельду запугать сложно.

– Надеюсь. Главное в девушке – привитое ей понимание женского долга. Моя дочь такова, какой я ее воспитала, и хотя мне негоже хвастаться, должна сказать, что не вижу причин желать в ней какой-нибудь перемены.

На этом разговор и кончился.

В число родственников, которые дивились судьбе Гризельды, но почти по этому поводу не высказывались, входил и ее дед, мистер Хардинг. Он был старый священник, очень простой в обхождении и занимавший скромное место соборного регента. Дочь, миссис Грантли, любила его, а зять-архидьякон относился к нему пусть не всегда с глубочайшим почтением, но всегда с вниманием и заботой. Однако пламстедская молодежь не слишком его уважала. Он был беднее прочей их родни и не стремился занять высокое место в барсетширских кругах. К тому же в последние годы сердце его больше лежало к дому настоятеля, куда он мало-помалу позволил переманить себя с городской квартиры. У мистера Хардинга была спальня в настоятельском доме, кресло в настоятельской библиотеке и уголок дивана в гостиной настоятельской супруги. Таким образом, от него не требовалось большого участия в предстоящей свадьбе, но все же он должен был поздравить внучку – и, быть может, преподать ей какой-нибудь совет.

– Гриззи, голубушка, – сказал он (мистер Хардинг всегда называл внучку «Гриззи», но ту это ласковое обращение не радовало), – подойди-ка, поцелуй меня и дай мне от всей души поздравить тебя с возвышением.

– Спасибо, дедушка, – проговорила она, чуть касаясь губами его лба.

Губки ее были теперь священны, и поцелуи их предназначались для более аристократических лбов, чем у старого регента. Ибо мистер Хардинг по-прежнему каждое воскресенье пел в соборе литанию, стоя за привычным пюпитром, и Гризельде думалось, что Хартлтопам будет неприятно об этом узнать. Архидьякон и настоятель – нестыдное родство, и будь ее дед пребендарием, Гризельда могла бы с ним смириться, теперь же в ее глазах он почти позорил семью, занимая в свои лета столь низкую церковную должность. Так что она поцеловала его небрежно и решила, что разговор их будет коротким.

– Ты будешь знатной дамой, Гриззи, – продолжал он.

– Хм! – ответила она.

А что можно сказать на такое обращение?

– Я надеюсь, ты будешь счастлива – и принесешь счастье другим.

– Надеюсь.

– Но всегда думай прежде о счастье других, голубушка. Заботься о счастье тех, кто вокруг тебя, и сама будешь счастлива. Ты же понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю.

Говоря, мистер Хардинг по-прежнему держал ее ладонь, но Гризельда покорялась этому неохотно и как будто бы даже с желанием выдернуть руку.

– И, Гриззи… думаю, богатой графине быть счастливой не труднее, чем простой молочнице…

Гризельда легонько вскинула голову, чему были две причины. Во-первых, дедушка понизил ее в титуле: ей предстояло стать богатой маркизой. Во-вторых, ее оскорбило сравнение с молочницей.

– Ничуть не труднее, думаю, – продолжал он, – хотя другие тебе скажут, что это не так. Однако, будь то графиня или молочница, все зависит от самой женщины. Сам по себе графский титул не сделает тебя счастливой.

– Лорд Дубелло сейчас только виконт, – ответила Гризельда. – В семействе нет графского титула.

– А… не знал. – Мистер Хардинг выпустил руку внучки и больше уже не докучал ей советами.

Епископ и миссис Прауди после возвращения миссис Грантли посетили Пламстед, и пламстедские дамы, разумеется, вернули визит. Вполне естественно, что между семействами Грантли и Прауди царила ненависть. И те и другие были люди по существу церковные, а их взгляды по церковным вопросам разнились, как небо и земля. Они вели борьбу за верховенство в епархии, и ни одно семейство еще не победило настолько, чтобы проявить великодушие к побежденному. Так что они друг друга ненавидели, и ненависть эта в свое время привела к полному отказу даже от тех знаков вежливости, какие необходимы между епископом и духовенством его епархии. Со временем, впрочем, распря поутихла, и дамы вновь стали обмениваться визитами.

Однако помолвка Гризельды совершенно вывела миссис Прауди из равновесия. Неудача, постигшая Грантли в недавнем деле с епископскими кафедрами, ненадолго смягчила епископшу. Она могла говорить о бедной миссис Грантли!

– Она вне себя от горя, такой удар, да еще и во второй раз! – восклицала миссис Прауди с приличествующим сочувствием.

Теперь сочувствию пришел конец. Оливия Прауди только что согласилась выйти за вдового проповедника из приходской церкви в Бетнал-Грине, отца троих детей, целиком зависящего в своем пропитании от платы за церковные скамьи, а Гризельда Грантли помолвлена с единственным сыном маркиза Хартлтопа! Предписывая женщинам прощать врагов, нельзя распространять это требование на такого рода обиды.

И все же отвага миссис Прауди была не сломлена; ничто не могло сломить ее отвагу. Вскоре после возвращения в Барчестер они с Оливией (Оливию насилу удалось уломать) поехали в Пламстед и, не застав Грантли дома, оставили карточки. Теперь, приличествующее время спустя, миссис Грантли и Гризельда вернули визит. Мисс Грантли увиделась с дамами Прауди впервые после объявления о ее помолвке.

Первые комплименты, которыми они обменялись, можно сравнить с цветами на розовом кусте. Цветы эти прекрасны для глаз, но растут так близко к шипам, что рвать их опасно. Покуда комплименты оставались на кусте, покуда не делалась попытка насладиться ими вблизи, они выглядели безобидными, однако палец, протянутый к ним, тут же оказывался исколот.

– Конечно, для Гризельды это великолепная партия, – прошептала миссис Грантли с кротостью, которая обезоружила бы любого врага, кроме миссис Прауди, – но и в других отношениях брак как нельзя более удачный.

– Не сомневаюсь, – ответила миссис Прауди.

– Лорд Дубелло полностью самостоятелен в своих решениях, – продолжала миссис Грантли, и в ее смиренном шепоте прозвучала чуть ощутимая нотка торжества.

– И, судя по всему, что я о нем слышала, таким и останется, – ответила миссис Прауди.

Уколотый палец отдернулся, и на нем выступила капелька крови.

– Разумеете, его содержа… – И миссис Прауди, продолжавшая рассыпать свои комплименты, зашептала в самое ухо миссис Грантли, чтобы не услышали девицы.

– Я ни о чем таком не слышала, – проговорила миссис Грантли, подбираясь, – и не верю ни единому слову.

– О, я могу ошибаться; надеюсь, что так. Однако молодые люди есть молодые люди, а дети следуют примеру родителей. Полагаю, теперь вы будете часто видеться с герцогом Омниумом.

Однако миссис Грантли была не из тех, кто безропотно позволит себя топтать; и, хотя она была изранена шипами, у нее еще оставались силы сражаться. Она очень спокойно сказала несколько слов о герцоге Омниуме, упомянув его просто как одного из барсетширских землевладельцев, затем с самой обворожительной улыбкой выразила надежду вскорости свести знакомство с мистером Тиклером и при этом отвесила маленький изящный поклон в сторону Оливии. Мистер Тиклер был тот самый достойный священнослужитель из приходской церкви в Бетнал-Грине.

– Он будет здесь в августе, – вставила Оливия, отважно решившая не стыдиться жениха.

– К тому времени вы уже будете блистать в Европе, моя дорогая, – сказала миссис Прауди Гризельде. – Лорда Дубелло хорошо знают в Бад-Гомбурге, Бад-Эмсе и других подобных местах; вы почувствуете себя как дома.

– Мы поедем в Рим, – величаво проговорила Гризельда.

– Полагаю, мистер Тиклер скоро переберется в епархию, – заметила миссис Грантли. – Помню, о нем очень хорошо отзывался его близкий друг мистер Слоуп.

Слова эти могли означать только одно: миссис Грантли сочла, что пришло время дать последний смертный бой, не щадя и не прося пощады. Любое упоминание о мистере Слоупе действовало на миссис Прауди, как красная тряпка на быка, однако упомянуть его в дружеской связке с будущим зятем миссис Прауди значило привести ее в бешенство. Мало того: мистер Слоуп некогда питал дерзкие надежды в отношении мисс Оливии Прауди – надежды, которые сама барышня не находила чересчур дерзкими. Все это миссис Грантли знала и, даже зная, посмела упомянуть его имя.

Лицо миссис Прауди побагровело от гнева, старательная улыбка и светские манеры уступили место оскорбленной натуре.

– Упомянутый вами человек, миссис Грантли, никогда не был другом мистера Тиклера, – сказала она.

– Надо же. Быть может, я ошиблась. Точно помню, что слышала, как мистер Слоуп о нем говорил.

– Когда мистер Слоуп ухлестывал за вашей сестрой, миссис Грантли, и она его поощряла, вы, быть может, виделись с ним чаще, чем я.

– Миссис Прауди, такого никогда не было.

– Мне известно, что архидьякон был в этом убежден и сильно сокрушался.

Этого миссис Грантли, увы, отрицать не могла.

– Архидьякон, возможно, и заблуждался насчет мистера Слоупа, как и некоторые другие в Барчестере, – сказала она. – Однако, если не ошибаюсь, именно вы, миссис Прауди, привезли его сюда.

Сейчас миссис Грантли могла бы нанести противнице смертельную рану, намекнув на прежнее увлечение бедной Оливии, но она была не лишена великодушия и даже в пылу схватки щадила юных и нежных.

– Когда я приехала сюда, миссис Грантли, я и не помышляла, какую испорченность можно встретить в самом сердце кафедрального города, – сказала миссис Прауди.

– Тогда, ради дорогой Оливии, не привозите мистера Тиклера в Барчестер.

– Мистер Тиклер – человек высоконравственный и глубоко религиозный. Я желала бы, чтобы все были так же спокойны за будущее своих дочерей, как и я.

– Да, я знаю, что он человек семейный, и это большое преимущество, – сказала миссис Грантли, вставая. – Всего доброго, миссис Прауди, до свидания, Оливия.

– Много лучше, чем…

Однако удар пришелся по пустому воздуху; миссис Грантли уже шла по лестнице, а Оливия звонила служанке, чтобы та открыла парадную дверь.

Миссис Грантли, садясь в экипаж, слегка улыбнулась, вспоминая стычку, а усевшись, тихонько пожала дочери руку. Однако лицо миссис Прауди после ухода противницы были темно, как Ахерон, и она сердито велела дочери заняться делом.

– Мистер Тиклер будет справедливо недоволен, если ты на твоем новом месте станешь предаваться праздности.

Посему, думаю, можно сказать, что из этой схватки миссис Грантли вышла победительницей.