В разговоре с племянницей доктор Торн назвал себя стариком, однако на самом деле ему было всего пятьдесят пять и возраст оставил на нем куда меньше следов, чем на большинстве его сверстников. Глядя на него, всякий сказал бы, что он вполне еще может жениться, если захочет, да и возраст невесты был не такой, чтобы назвать этот брак неуместным.

И все же доктор Торн почти стыдился, что позволил себе хотя бы задуматься над предложением племянницы. В то утро он сел на лошадь в Боксолл-Хилле (доктор всегда путешествовал по графству верхом) и медленно поехал в Грешемсбери, думая не столько о возможном браке, сколько о безрассудстве своих мыслей. Неужто он такой глупец, что на старости лет нарушает спокойное течение своей жизни подобными фантазиями? Разумеется, невозможно было помыслить о браке с мисс Данстейбл и не вспомнить о ее богатстве; а доктор всю жизнь гордился своим равнодушием к деньгам. Медицина была главным смыслом его существования, не только насущным хлебом, но и воздухом; и как он сможет заниматься ею в случае такой женитьбы? Мисс Данстейбл захочет, чтобы он переехал к ней в Лондон, и кем он там будет? Придатком к собственной жене, мужем одной из богатейших женщин города в глазах всего света, и ничем больше. Такая жизнь была бы для него несносна, и все же по пути домой он никак не мог выбросить эту мысль из головы. Доктор говорил себе, что к вечеру надо принять окончательное решение; он пообещал себе, что напишет племяннице и попросит ее отказаться от всей затеи. И тем не менее он продолжал раздумывать, какой образ жизни устроил бы его, если бы они с мисс Данстейбл и впрямь поженились.

В день приезда ему следовало навестить двух дам, у которых он бывал ежедневно, не считая своих отлучек из Грешемсбери. Первой из них – первой по всем соображениям в глазах местных жителей – была жена сквайра, леди Арабелла Грешем, давняя пациентка доктора. К ней он обычно заходил в середине дня, а затем, если удавалось отвертеться от ежедневного предложения сквайра отобедать в усадьбе, быстро перекусывал у себя дома и шел к другой даме, леди Скэтчерд. Во всяком случае, таким было его обыкновение в летние месяцы.

– Ну, доктор, как дела в Боксолл-Хилле? – спросил сквайр, подстерегший его на гравийной дорожке перед крыльцом. Летом сквайр постоянно маялся, не находя себе дела.

– Все хорошо, как я понимаю.

– Не знаю, что на Фрэнка нашло. Он как будто возненавидел Грешемсбери. Небось с головой занят выборами.

– О да. Он просил сказать, что скоро сюда заедет. Разумеется, его победа несомненна, так что ему нет надобности утруждаться.

– Счастливец! Все у него впереди, а не позади. Ладно, ладно, он самый замечательный малый на свете. Самый замечательный. И дайте-ка вспомнить, когда там у Мэри срок…

И они обменялись несколькими чрезвычайно важными словами на эту тему.

– А сейчас я загляну к леди Арабелле, – сказал доктор.

– Она вся извелась, – ответил сквайр. – Я только от нее.

– Надеюсь, ничего страшного?

– Ничего. Во всяком случае, ничего по вашей части, просто особенно не в духе, а это всегда оказывается по моей части. Вы, конечно, останетесь сегодня обедать?

– Не сегодня, сквайр.

– Вздор, непременно останетесь. Я на вас рассчитывал. У меня есть особо важная причина зазвать вас сегодня на обед – чрезвычайно важная.

Впрочем, у сквайра всегда были для этого особо важные причины.

– Очень сожалею, но сегодня никак не получится. Мне надо написать письмо, которое требуется хорошенько обдумать. Увижу ли я вас, когда пойду от ее милости?

Сквайр что-то буркнул и отвернулся – у него не осталось надежды развеять вечернюю скуку, – а доктор поднялся по лестнице к своей пациентке.

Леди Арабелла, хоть и не сказать, что болела, пациенткой была всегда. Не следует думать, будто она лежала в постели и глотала лекарства или вынуждена была отказываться от тех скучных развлечений, что разнообразили иногда ее скучную жизнь; однако ей нравилось считать себя немощной и иметь при себе врача, а поскольку врач, посланный ей судьбой, прекрасно все понимал, то и беды в этом большой не было.

– Я вся извелась, что не могу поехать к Мэри, – сказала леди Арабелла, после того как всегдашние вопросы о ее нездоровье остались позади.

– Мэри прекрасно себя чувствует и вскоре вас навестит.

– Умоляю, попросите ее не ездить. Она и не думала навещать меня, когда к тому не было и малейших помех, а путешествовать сейчас, в ее положении, было бы… – Леди Арабелла трагически покачала головой. – Только подумайте, как это важно, доктор, какая огромная ответственность на ней лежит.

– Поездка не причинила бы ей ни капли вреда, даже будь ответственность вдвое больше.

– Глупости, доктор, что вы мне такое говорите, будто я сама не знаю. Я очень возражала против ее переезда в Лондон этой весной, но, разумеется, никто меня не послушал. Как всегда. Думаю, мистер Грешем нарочно ездил в Боксолл-Хилл, чтобы уговорить ее ехать в Лондон. Да ему-то что? Он любит Фрэнка, но не умеет видеть дальше сегодняшнего дня. Никогда не умел, вы сами знаете, доктор.

– Поездка в Лондон была ей только на пользу, – ответил доктор Торн, пытаясь увести разговор от прегрешений сквайра.

– Я отлично помню, что, когда я была в том же положении, никто не считал, что такие поездки будут мне на пользу. Впрочем, возможно, с тех пор многое изменилось…

– Да, – ответил доктор. – Мы, врачи, выдвигаем меньше ограничений.

– Сама я не искала светских удовольствий в такое время, когда нужнее всего покой. Помню, когда я ждала Фрэнка… да и всех остальных… Но, как вы говорите, теперь все изменилось, и я уверена, Мэри умеет настоять на своем.

– Что вы, леди Арабелла, Мэри охотно осталась бы дома, если бы Фрэнк шевельнул хоть мизинцем.

– Я всегда так поступала. Слушалась мистера Грешема по малейшему намеку, но не вижу, чтобы такое смирение хоть как-то вознаграждалось. Конечно, в этом году, доктор, я была бы не прочь провести в Лондоне неделю-две. Вы вроде сказали, что мне нужно показаться сэру Омикрону.

– Я сказал, что не вижу возражений.

– Да, именно. И поскольку мистер Грешем знал, что я хочу поехать, он мог хотя бы предложить. Думаю, никаких денежных препятствий к этому не было.

– Но, насколько я понимаю, Мэри приглашала вас и Августу?

– Да, Мэри очень добра. Она действительно меня пригласила. Однако я прекрасно знаю, что Мэри не захочется тесниться в лондонском доме. Он и для нее одной недостаточно велик. И разумеется, моя сестра-графиня была бы счастлива видеть меня у себя. Однако всегда приятнее жить независимо, и, думаю, на две недели мистер Грешем мог бы это устроить. Я не просила такого, когда он был в стесненном положении, хотя, Бог свидетель, это случилось не по моей вине…

– Сквайр ненавидит Лондон. Он бы умер за две недели в тамошней духоте.

– Мог хотя бы предложить, чтобы сделать мне приятное. Десять против одного, что я бы не поехала. Что меня больнее всего ранит, так это его безразличие. Он только что был здесь, и поверите ли…

Однако доктор решил, что на сегодня жалоб уже наслушался.

– Интересно, как бы вам понравилось, леди Арабелла, если бы сквайр уезжал развлекаться, оставляя вас одну. Хотите верьте, хотите нет, но есть люди похуже мистера Грешема.

Леди Арабелла прекрасно понимала, что речь о ее брате, графе Де Курси. К этому доводу часто прибегали, чтобы заткнуть ей рот.

– Даже это было бы лучше, чем то, что он сидит тут без дела и только возится со своими гадкими собаками. Порой мне кажется, что он совсем опустился.

– Тут вы ошибаетесь, леди Арабелла, – сказал доктор, вставая и направляясь к выходу.

По пути он невольно думал, что эта фаза супружеской жизни не самая приятная. В глазах всего мира мистер Грешем и его жена были дружной парой. Они всегда жили в одном доме, выезжали только вместе, сидели в церкви на одной фамильной скамье и даже в самых диких мечтах о радостях новизны не помышляли о сэре Крессуэле Крессуэле. В некоторых смыслах – например, если взять длительность совместного проживания в родовом поместье Грешемсбери – их можно было назвать образцовой четой. И все же, насколько видел доктор, они не добавляли друг другу счастья. Безусловно, они любили друг друга, и окажись кто из них в серьезной опасности, другой болел бы за него сердцем, и все же трудно сказать, не лучше ли им было бы поодиночке.

Доктор, как всегда, пообедал в пять и в семь отправился к домику своей давней приятельницы леди Скэтчерд. Женщина она была простая, дочь работника, и замуж вышла за работника. Однако муж ее выбился в богачи – как рассказано в упомянутых выше хрониках, – и теперь его вдова была леди Скэтчерд с хорошеньким домиком и приличным капиталом. Она во всем являла полную противоположность леди Арабелле, однако под эгидой доктора дамы были до определенной степени знакомы. Ее семейную жизнь доктор Торн в свое время тоже наблюдал, и нельзя сказать, чтобы эти воспоминания были привлекательнее того, что он видел сейчас в Грешемсбери. Из двух дам доктор Торн, безусловно, предпочитал более смиренную и к ней заглядывал не как врач, а по-соседски.

– Ну, миледи, – сказал он (все называли леди Скэтчерд «миледи»), – как вам эти длинные летние дни? Розы у вас в два раза лучше, чем в усадьбе.

– Верно говорите, «длинные дни», доктор. Уж больно они длинные.

– Но не слишком. Полно вам жаловаться. Вы же не станете меня уверять, будто из-за чего-то несчастны. Не стоит, я все равно не поверю.

– Хм, не скажу, что я несчастна. Грех так говорить, живя в таком достатке.

– Думаю, да, – ответил доктор; не резко, а мягким дружеским тоном, ласково пожимая ее руку.

– Не хочу гневить Бога, я очень благодарна Ему за все. По крайней мере, стараюсь. Только, доктор, очень уж мне одиноко.

– Одиноко! Не более одиноко, чем мне.

– Вы – другое дело. Можете ходить в разные места. А что делать одинокой женщине? Вот что я вам скажу, доктор: я все бы отдала, чтобы снова увидеть моего Роджера в фартуке и с киркой в руке. Как хорошо я помню его в то время, когда он вечерами возвращался с работы!

– Но ведь вам тогда тяжело жилось, а, старушка? Лучше вам благодарить Бога за то, что теперь у вас есть.

– Я и благодарю. Я ведь уже сказала! – проговорила она немного даже сердито. – Просто очень уж грустно жить одной. Завидую Ханне, она сидит на кухне с Джемаймой. Я ее иногда прошу посидеть со мной, да она не хочет.

– Вам не следует ее просить, вы себя этим роняете.

– Да что мне до того? С тех пор как он умер, это все равно. Будь он жив, я могла бы заботиться о том, чтобы, как вы говорите, себя не ронять. Что ж, скоро я за ним уйду, и все это станет не важно.

– Все мы за ним уйдем рано или поздно, спору нет.

– Да, уж спору нет, голубчик. Вся наша жизнь – краткий срок, как говорит пастор Ориэл, когда ударяется в поэзию в своих проповедях. Только горько, доктор, когда двое женаты, если им не случится прожить этот срок вместе. Что ж, мне, верно, остается только мириться с этим, как другие мирятся. Вы ведь еще не уходите, доктор? Выпейте со мной чаю. Вы таких сливок, как у Ханны от олдернейской коровы, отродясь не пробовали. Пожалуйста, голубчик, останьтесь.

Однако доктор не соблазнился даже Ханниными сливками; ему нужно было написать письмо. Он отправился домой, обидев леди Скэтчерд своим уходом, как перед тем сквайра, и думал по пути, кто более неразумен в своих страданиях, его приятельница леди Арабелла или его приятельница леди Скэтчерд. Первая вечно жаловалась на живого мужа, который никогда не отказывал ей в любой умеренной прихоти, вторая вечно оплакивала умершего, который при жизни был крут характером и частенько обходился с ней жестоко и несправедливо.

Доктору надо было написать письмо, но он так еще и не решил окончательно, что в этом письме будет и даже кому его адресовать. Если держаться избранной точки зрения, следовало писать племяннице, миссис Грешем, а если бы он все же отважился на прыжок в неизвестность, надо было обратиться напрямую к мисс Данстейбл.

Он шел домой – не кратчайшей дорогой, а большим кругом, по узким аллеям между цветущими живыми изгородями, – в глубокой задумчивости. Ему сказали, что она хочет выйти за него замуж; так вправе ли он думать только о себе? Что до его гордости в отношении денег, действительно ли это достойное и мужественное чувство – или ложная гордость, которой надлежит стыдиться? Если его мотивы честны, с какой стати ему бояться чужого осуждения? Грустно жить в одиночестве, как справедливо сетовала леди Скэтчерд. С другой стороны, глядя на леди Скэтчерд и на другого своего друга и соседа, сквайра, доктор не видел особой притягательности брака. Так что он брел домой очень медленно, сцепив руки за спиной, в глубоком раздумье.

До дома он добрался, так и не придя к какому-нибудь решению. С тем же успехом можно было остаться на чай у леди Скэтчерд, поскольку теперь он сидел у себя в гостиной, в одиночестве, без пера и чернил, и медленно-медленно пил чай, оттягивая тягостную минуту. Одно он пообещал себе твердо – а именно, что до отхода ко сну письмо будет написано.

Покончив с чаем, уже почти в одиннадцать, он спустился в неприбранную комнатку за кладовой, где хранились его аптечные припасы. Комнатка эта обычно служила ему кабинетом, и здесь доктор наконец приступил к работе. Он по-прежнему был в сомнениях, но решил написать мисс Данстейбл, а потом прочитать, что получится. Он был почти уверен, что не отправит письмо, по крайней мере, так себе говорил, но почему бы не написать на пробу? Итак, доктор вывел:

Грешемсбери… июня 185*

Дорогая мисс Данстейбл…

Написав эти слова, он откинулся в кресле и посмотрел на лист бумаги. Как, скажите на милость, найти слова для того, что он хотел сказать? Доктор в жизни не писал таких писем, да и ничего сколько-нибудь похожего, и теперь непредвиденная сложность задачи совершенно его ошеломила. Еще с полчаса он смотрел на бумагу и уже почти готов был сдаться перед этой трудностью. Вновь и вновь он повторял себе, что писать надо совершенно просто и безыскусно, однако писать просто и безыскусно куда труднее, чем взобраться на ходули и жонглировать длинными словами с пафосом, судорогами и восклицательными знаками. Впрочем, наконец письмо было написано – без единого восклицательного знака.

Дорогая мисс Данстейбл, думаю, правильно будет признаться, что я не писал бы сейчас это письмо, если бы меня не навели на мысль, что предложение, которое я намереваюсь сделать, будет принято Вами благосклонно. Без этого я, должен сказать, побоялся бы, что из-за огромной разницы наших с Вами денежных обстоятельств такое предложение покажется лживым и корыстным. Теперь же я лишь прошу Вас считать меня чистым от таких подозрений.

Дочитав до этого места, Вы уже поняли, что я хочу сказать. Мы с Вами знаем друг друга довольно близко, хоть и недолго, и я порой льстился мыслью, что мое общество Вам почти так же приятно, как мне – Ваше. Если я ошибся, прошу, скажите это напрямик, и сохраним нашу дружбу так, будто этого письма не было. Но если я прав и если Вы впрямь готовы допустить, что вместе мы будем счастливее, чем поодиночке, вот Вам моя рука и слово, и я постараюсь, насколько это в стариковских силах, облегчить Вам бремя земной жизни. Думая о своем возрасте, я невольно чувствую себя старым дураком, но пытаюсь утешить себя мыслью, что и Вы уже не девочка. Вы видите, что я не рассыпаюсь перед Вами в комплиментах и что Вам не следует их от меня ждать.

Я бы ничего не сумел добавить к сказанному, даже если бы написал в три раза больше. Довольно и того, чтобы Вы меня поняли. Если Вы еще не уверились в моей искренности и честности, то никакие мои слова Вас не убедят.

Да благословит Вас Бог. Я знаю, что Вы не заставите меня долго томиться в ожидании ответа.

Искренне преданный Вам друг

Закончив письмо, он еще с полчаса размышлял, надо ли добавить что-нибудь про ее деньги. Не стоит ли сказать – допустим, в постскриптуме, – что в отношении своего капитала она вольна поступить, как сочтет нужным. По крайней мере, у него нет долгов, которые ей придется выплачивать, и собственного дохода ему вполне хватает для своих нужд. Однако примерно к часу ночи он решил, что этот вопрос лучше не трогать. Если она любит его и готова ему доверять и если она достойна его доверия, отсутствие такого пункта в письме не помешает ей ответить согласием; а если не доверяет, то никакие обещания не развеют ее сомнений. Так что доктор дважды перечитал письмо, запечатал и, взяв свечу, поднялся вместе с ним в спальню. Теперь, когда письмо было написано, казалось, что ему судьбой определено быть отправленным. Доктор писал его с мыслью посмотреть, как это будет выглядеть на бумаге; теперь не оставалось сомнений, что письмо надо отослать. Доктор улегся в постель, оставив письмо рядом на туалетном столике, а рано утром – так рано, что заставляет задуматься, уж не нарушила ли значимость письма его сон, – отправил его с нарочным в Боксолл-Хилл.

– Ответа ждать? – спросил мальчик.

– Нет, – сказал доктор. – Оставь письмо и возвращайся.

Летом в Боксолл-Хилле завтракали не слишком рано. Фрэнк Грешем, без сомнения, успел обойти ферму до того, как вернуться к молитвам, а его жена, вероятно, присматривала за взбиванием масла. Так или иначе, встретились они уже почти в десять, и, хотя гонец скакал из Грешемсбери почти два часа, мисс Данстейбл получила письмо еще в спальне, до того как оделась и спустилась к завтраку.

Она прочла его молча, и у горничной, которая была с ней в комнате, не возникло оснований заподозрить, что в письме есть что-то особенное. Мисс Данстейбл прочла его, тихонько сложила, убрала обратно в конверт и опустила на туалетный стол. Прошло целых пятнадцать минут, прежде чем она попросила служанку сходить и посмотреть, у себя ли еще миссис Грешем.

– Потому что мне надо увидеться с ней на пять минут, наедине, до завтрака, – сказала мисс Данстейбл.

* * *

– Предательница! Лживая бессовестная предательница! – были первые слова мисс Данстейбл, когда они с миссис Грешем оказались наедине.

– Что, что случилось?

– Я не думала, что в вас столько коварства и столько пошлого желания быть свахой. Вот гляньте. Прочтите первые четыре строки, не больше, остальное личное. Кто это навел вашего дядю на такую мысль?

– О мисс Данстейбл, я хочу прочесть все!

– Ну уж нет. Вы, небось, думаете, что письмо любовное, а на самом деле в нем о любви ни слова.

– Он сделал предложение, и я ужасно рада, я же знаю, вы его любите.

– Он пишет, что я старуха, и намекает, что я старая дура.

– Уверена, он ничего подобного не говорит.

– Ах! А я уверена, что говорит. Первое справедливо, и я на правду не обижаюсь, а что до второго, я не считаю себя дурой – по крайней мере в том смысле, в каком он пишет.

– Милая моя, дорогая, не надо так. Расскажите мне все без шуток.

– Что это за лицо, которому он верит столь безоговорочно? Ответьте.

– Я, конечно я. Никто другой не мог бы с ним об этом говорить. Конечно, я с ним говорила.

– И что вы ему сказали?

– Я…

– Давайте начистоту. И учтите, вы не имели права ничего ему говорить. Все прозвучавшее между нами было сказано по секрету. Но послушаем-ка, что вы ему сказали.

– Я сказала, что вы пойдете за него замуж, если он посватается.

Говоря, миссис Грешем с беспокойством глядела приятельнице в лицо, не зная, сердится та на нее или наоборот. Если сердится, то как же она обманула своего дядю!

– Вы сообщили ему это как факт?

– Я сказала, что мне так думается.

– В таком случае, полагаю, я обязана за него выйти. – И мисс Данстейбл в притворном отчаянии уронила письмо на пол.

– Милая моя, дорогая, бесценная! – воскликнула миссис Грешем, в слезах бросаясь приятельнице на грудь.

– Извольте быть почтительны к вашей новой тетушке, – сказала мисс Данстейбл. – А теперь отпустите меня и дайте мне закончить туалет.

Вскоре после полудня в Грешемсбери отправилось письмо следующего содержания:

Дорогой доктор Торн!

Я полагаюсь на Вас безраздельно, и пусть все будет, как Вы желаете. Мэри Вам напишет, но не верьте ни единому ее слову. Я ей никогда больше верить не стану, поскольку в этом деле она повела себя очень дурно.

Искренне и всем сердцем Ваша

– Итак, я женюсь на самой богатой женщине в Англии, – сказал себе доктор Торн, садясь в тот день за стол перед тарелкой с бараньей отбивной.